"Повесть о трёх искушениях" - читать интересную книгу автора (Панасенко Леонид Николаевич)

ПЕПЕЛ И ЗВЁЗДЫ

Он спешил. У него было видимо-невидимо дел в этом уголке Вселенной, дел трудных и ответственных, и потому он попросил Корабль лишний раз не беспокоить его. Тем более что среди встречных миров только на одной из планет – Земле – существовала разумная жизнь, да и то робкая, слишком молодая. Прогнозам своих коллег умудрённый опытом Патрульный «Великого Кольца» мог верить или не верить, но одно он знал точно: людям предстоит ещё долго взрослеть, чтобы Кольцо могло начать с ними диалог.

И всё же Корабль позвал его в окрестностях именно этой голубенькой планеты.

– Что ещё? – спросил Патрульный. – Что ещё осталось под звёздами непонятного или непосильного для тебя, мой друг?

– Я получил интересное сообщение нашего автоматического наблюдателя, ответил Корабль. – Он докладывает: один из аборигенов поднялся в мыслях своих до понимания сокровенных тайн мироздания. За это главенствующая в стране группа религиозных фанатиков собирается уничтожить философа, убить его. Наверное, стоит вмешаться...

«Вмешательство... – подумал с тревогой Патрульный. – Мы очень редко прибегаем к этому. Только в тех ситуациях, когда „поправку“ требует объективная историческая необходимость. Тот ли это случаи, тот ли? А с другой стороны... Спасти искорку разума очень заманчиво. Ветры истории могут раздуть её в большое пламя. И тогда оно согреет этих несчастных...»

– Будь добр, – обратился он к Кораблю. – Раз уж ты затеял спасательную экспедицию, то постарайся совершить посадку поближе к месту действия. И так, чтобы нас никто не видел.

– Будет выполнено.

– И ещё, мой друг. Подготовь мне алгоритм их языка и характеристику данной эпохи. Пожалуй, всё.

Патрульный встал, подошёл к экрану дальнего видения. Горошина планеты быстро приближалась, наливалась синевой.

– Старею я, становлюсь забывчивым, – сказал печально он. – Изготовь мне ещё и их одежду. На всякий случай.

...За бортом тёмная вода, ритмичные всплески вёсел. Рядом, под рукой, пляшет и пляшет в фонаре крошечный язычок пламени. Его тусклые отблески ложатся то на сутулую спину гребца, то падают в сумятицу мелких волн, и жизнь света тогда ненадолго продолжается – в холодной воде гаснут жёлтые искры.

Откуда-то из лабиринта переулков примчался порыв сырого, пронизывающего буквально до костей, ветра, и Патрульный поплотнее закутался в свой плащ. Он не удивлялся тоскливой тишине, которая таилась по обеим берегам канала. Вот уже несколько дней в Венеции хозяйничала дождливая и капризная весна, и город по этой причине укладывался спать пораньше.

Лодка вдруг резко повернула к берегу, остановилась.

– Это здесь, синьор, – сказал гондольер и выжидательно посмотрел на своего пассажира. Тот бросил ему несколько монет и быстро, будто призрак, растаял в густых сумерках.

Чотто ещё не спал, когда в дверь властно и нетерпеливо постучали. Он открыл и несколько мгновений озадаченно стоял перед незнакомцем, который пришёл к нему из сырой и тревожной ночи, разглядывал его. Строгое, с выразительными чертами лицо гостя понравилось книготорговцу, но от этого неожиданная боязнь в душе не растаяла. Напротив – колючий комок какого-то необъяснимого мистического страха шевельнулся вдруг под сердцем, и Чотто отступил в дом, невольно приглашая незнакомца следовать за собой.

Поздний гость прошёл в комнату и, старательно выговаривая слова, сдержанно поздоровался. Потом, быстро заглянув в глаза Джамбаттисто, скорее приказал, чем попросил:

– Мне нужны все книги Еретика!

У Чотто вдруг перехватило дыхание. Он пошатнулся от неожиданности, но взгляд незнакомца требовал ответа, даже не ответа, а немедленного действия, и Джамбаттисто лихорадочно пытался отыскать начало спасительной мысли.

«Я всё, всё рассказал святой инквизиции. Да, впервые мы встретились с ноланцем во Франкфурте на осенней ярмарке... Он ничего не говорил, что бросало бы тень на него как на доброго католика... Те несколько насмешливых фраз? Нет, их мог подслушать только дьявол. Святая служба знает своё, я – своё. Книги я уничтожил, как повелевалось. Кстати, что за чудные книги! Прочитав их, я ходил будто хмельной. Оказывается, нет предела пространству, не счесть миры в небесах, а там, среди звёзд, тоже люди живут... Неужели это новая проверка? Тайник? Неужели инквизиторы всё же что-то пронюхали?»

– Их страницы уже прочло пламя. Так было ведено поступить с писаниями Еретика из Нолы, – наконец довольно твёрдо ответил Чотто, но незнакомец на эти речи только улыбнулся.

– Я вижу, что творится в твоей душе. Я мог бы тебе всё объяснить, но меня торопит время. Поищи, и ты найдёшь то, что меня интересует. Поторопись...

Это были обычные слова, которые мог бы сказать любой агент святой службы, но Чотто вдруг обожгла безумная догадка: «Он чем-то похож на Христа... Нет, о чём это я. Он скорее похож на дьявола! Этот взгляд... Я его не вынесу!..»

Он долго и громко стучал, забыв с перепугу, как открывается тайник. Наконец торопливо, будто ему жгло руки, положил на стол несколько томиков в тёмных обложках.

– Это всё, что у меня есть... синьор.

Хозяин книжной лавки вдруг успокоился. Так же быстро, как испугался десять минут назад. Он почему-то подумал, что, кто бы он ни был, этот поздний гость, бояться его не нужно. Джамбаттисто не знал, откуда эта уверенность, но уже мог поспорить с кем угодно, что незнакомец никакого отношения к аресту Еретика не имеет. Тем более – к нему, обыкновенному свидетелю, который так и не смог на допросе порадовать суровых инквизиторов. Что поделаешь, память... Не может же он помнить все слова философа...

Патрульный Кольца кивнул, прощаясь, и пошёл к двери. Затем, наверное, вспомнив один из обычаев этого мира, вернулся и положил что-то на стол. Чотто не видел и не слышал, как и когда ушёл странный гость. Ошеломлённый и ослеплённый невиданным сиянием, он тупо смотрел на шесть крупных бриллиантов, которые раскатились среди жалких остатков его ужина.

– Каждый из них стоит, стоит... – лихорадочно бормотал книготорговец, ощупывая драгоценные камушки. – Здесь больше денег, чем в казне святой службы...

Джамбаттисто упал на колени и начал усердно молиться за жизнь чудаковатого ноланца и за его приятеля или почитателя, которого послал в его бедную лавку сам бог или дьявол – всё равно.

Патрульный шёл тесным переулком. Оглянувшись на дом книготорговца, он с удовлетворением подумал, что этот Чотто всё же обманул святых инквизиторов и что он определённо знает книги философа наизусть. Просто хитёр торговец и осторожен предельно.

В конце переулка Патрульный поскользнулся. Одна из книг упала в грязь. Он поднял её, осторожно вытер полой плаща. Из-за косматых туч как раз выглянул сонный глаз луны, и Патрульный прочёл название трактата. На обложке значилось: «О бесконечности Вселенной и мирах»...

По местному летосчислению наступило 17 февраля года 1600. Уже началось утро, когда процессия с Еретиком вышла из переулка Лучников на Кампо ди Фьори, площадь Цветов. Еретик не обращал внимания ни на огромную толпу, что уже собралась там, ни на зловещие факелы в руках откормленных монахов. Он ступал твёрдо, пытаясь во что бы то ни стало донести измученное тело до места казни. Он не вздрогнул, только подобие улыбки искривило лицо, когда дружно заголосили колокола.

Сырые дрова разгорались плохо. Они сначала просочились рыжим дымом, но ветер немного раздул костёр, и тогда двое служителей ещё подбросили хвороста.

...Они заметили друг друга издали. Казалось, уже ничто в мире не сможет разбудить в Еретике никаких чувств, тем более его любопытства, однако то, что он увидел на площади, насторожило его. Кружилась от дыма голова, нетерпеливая душа уже прощалась с телом, а он с каким-то непонятным ощущением тревоги жадно глядел на незнакомца, который быстро приближался к месту казни. «Что за одежда на нём? Странная, – подумал Еретик. – Люди уступают ему дорогу, но спроси их – почему? – и они не будут знать, что ответить...»

Патрульный стремительно шёл сквозь толпу и видел лишь одно – смертельно усталые глаза гордого ноланца. Зеваки расступались перед ним, но он не обращал на это внимания: глаза Еретика жили высоко над толпой, и он был вынужден смотреть только вверх. Патрульный остановился и, заметив в этих глазах удивление, сделал успокоительный жест.

«Постарайся понять меня, человек, – мысленно обратился он к философу, и Еретик встрепенулся, будто его коснулся язык пламени. – Твой рот замкнут щипцами, но ведь именно ты допускал в своих трудах возможность непосредственных психических контактов, мысленного разговора. Слушай же меня. Успокойся и постарайся всё понять».

«Кто ты?» – пронзила мозг Патрульного ответная мысль, скорей похожая на крик.

«Ты предвидел моё существование в своих книгах, когда писал об иных населённых мирах, о жизни среди звёзд. Как я попал к вам? Это долго объяснять, а у нас так мало времени. Огонь всё взрослеет. Слушай меня внимательно. Твой разум, ты сам необходимы этой планете, этой эпохе. Стадо быть, я спасу тебе жизнь...»

«Я предвидел... Тогда ты, конечно, не бог, которого я всю жизнь так или иначе отрицал. Дым слепит глаза. Не разговариваю ли я сам с собой, безумный?»

Еретик задыхался. Он раскрыл глаза и, убедившись, что незнакомец не исчез, будто привидение, закричал всем своим существом:

– Жить!

Слово это своим прекрасным смыслом воскресило в памяти муки сегодняшней ночи, последней ночи в камере: «Жить... Хоть бы ещё раз увидеть среди бездонного неба громаду Везувия. Там осталась страна детства. Ещё раз выпить из кувшина несколько глотков холодной и терпкой аспринии, и чтоб над головой сияли свечи каштанов...»

Опаляющее дыхание огня коснулось Еретика, и внезапная пронзительная боль отбросила жгучие видения. «Очищение огнём? Или просто сработал выверенный, как механизм, мозг?» – мелькнула насмешливая мысль, и уже равнодушно он поинтересовался:

«Как ты это сделаешь?»

«Стоит лишь небольшим усилием воли усыпить толпу. Всё остальное не представляет большого труда», – ответил Патрульный и сделал шаг к костру.

Его остановил взгляд Еретика: осмысленный, мудрый и одновременно печальный.

«Не надо, чужеземец. Это будет только новое чудо, новая радость церковникам. Они сразу же начнут утверждать, что меня спас сам дьявол. Спасение получится сверхъестественным, а для меня это неприемлемо».

Он говорил что-то ещё, но, поражённый отказом, Патрульный уже только подсознательно фиксировал мысли землянина.

«Их и так было слишком много – чудес, выдуманных церковниками. Я прошёл свой путь, и это его логический конец. Я всегда предвидел, что дело кончится костром. Помнишь, я писал в своей книге...»

Пламя вдруг выплеснулось высоко и сильно. Патрульный, казалось, почувствовал, как острый всплеск чужой боли пронзил и его тело, затуманил сознание. Толпа заволновалась, стала тесниться поближе к костру. Кто-то пронзительно закричал:

– Огня, ещё огня!..

«Что же это делается?! – гневно подумал Патрульный. – Что за страшный и алогичный мир? Нет, я всё же наведу здесь порядок...»

Он напряг волю, чтобы одним ударом парализовать ограниченную психику людей, бросить их в глубокий сон. И опять в последнее мгновение его остановила вспышка мысли философа: «Пусть будет так! Ибо им нужна жертва. Именно жертва, а не чудо. И если потом хотя бы один из этой бесноватой толпы задумается: „А за что всё-таки сожгли Еретика из Нолы?“ – уже это станет моей победой. А ты... Ты прости меня, чужеземец...»

Порыв ветра швырнул пламя вверх, сорвал с головы Еретика колпак шута. Огонь, казалось, взметнулся к самому небу.

За город Патрульный отправился пешком. Он шёл, а ветер этой непонятной планеты успокаивал его, ласкал лицо, нашёптывал: «Да, они сейчас убоги и темны. Но зато они молоды духом, революционным духом». Он так ни разу и не оглянулся на Рим, не глянул ни на одну из красот Вечного города.

В кабине Корабля Патрульный долго размышлял, листал книги земного философа. Потом наконец сформулировал мучившую его мысль и несколько раз повторил её про себя, как бы испытывая на прочность: «Увы, у каждого мира своя логика. И чего стоит в данном случае наш галактический рационализм? Чего он стоит в сравнении с самопожертвованием Еретика, его мудростью?»

Патрульный достал из складок одежды кристалл видеофонозаписи казни Еретика, бережно положил его на пульт и проворчал, обращаясь к Кораблю:

– Сохрани. Пусть посмотрят потом будущие Патрульные на последних циклах учёбы... Пусть узнают...

Перед тем как включить двигатели Корабля, он ещё раз взглянул на корявые деревца по-весеннему голой опушки, на кристалл видеофонозаписи и невольно вздрогнул – ему показалось, что преломлённый луч солнца вспыхнул в кристалле буйным всепоглощающим огнём.