"Ничего, кроме настоящего" - читать интересную книгу автора (Голяк Андрей)

ВЕЛИКАЯ РОК-Н-РОЛЛЬНАЯ ЛИХОРАДКА

ГЛАВА 1

– Н-да… Видок у тебя – "заскучаешь". И что дальше? – Паша рассматривал меня прямо-таки с хирургическим интересом, выискивая на моей помятой физиономии следы блоковской печали. Но я твёрдо знал, что там сложно что-нибудь обнаружить, кроме следов пятидневного запоя и свежей царапины на щеке, приобретённой мною в результате доставания заначки из сливного бачка.

– Ничего дальше. Всё – дерьмо! – смело обобщил я. – Короче, вспомним наши "экзерсисы" и будем двигаться дальше в выбранном направлении. Давно пора было.

– Правильно! – с энтузиазмом поддержал меня Паша. – Музыка, она одна не предаёт. Всё преходяще, а музыка – вечна!

Меня от этого пафоса слегка замутило, но виду я не подал. Паша, если не обращать внимания на его привычку воспитывать и говорить прописными истинами, всё-таки клёвый парень. Да и наши музыкальные

"экзерсисы" можно смело назвать удачными. Тем более, что всё равно нужно как-нибудь отвлечься. А музыка – тоже хлеб.

Всему этому разговору предшествовал "подготовительный период" приблизительно годовой длительности. Ваш покорный слуга приобрёл мерзкую привычку бренчать на гитаре на вечеринках и орать душещипательные песни. Когда все (или почти все) девичьи сердца в радиусе нескольких километров были покорены при помощи шести струн и стандартного набора "люблю – жду – умираю без тебя", у меня возникла идея стать рок-звездой. После длительных раздумий на тему: "Кто станет моим соратником", выбор пал на Пашу. Этот человечек грыз гранит наук в одном классе со мной и мы дружили. Это и явилось решающим фактором в назначении Паши на ответственную должность гитариста группы. К чести моего друга следует заметить, что он долго отнекивался, заявляя, что он-де не имеет ни слуха, ни голоса, и вообще никакими музыкальными талантами до сих пор не блистал. При попытках показать ему "три блатных аккорда"1 бывал буен и швырял в учителя (то бишь в меня) подручными средствами. В результате длительных пререканий и полусерьёзных потасовок кандидат в звёзды милостиво согласился напрячь мозги и пальчики.

В первые недели обучения гитарному делу я чудом не умер от гипертонического криза. Мой ученик потрясал меня своей непроходимой тупостью, о чём я ему откровенно заявлял. В ответ мне было не раз высказано, где Паша видел таких учителей, как я, и что он вообще думает обо мне и о тех несчастных, которые осмелятся когда-нибудь присутствовать на наших будущих концертах. После каких-нибудь двух месяцев вырывания волос, криков, воздевания рук к небу и заявлений типа: "В гробу я видел всю эту затею", Паша вполне сносно играл произведения "Мурка", "Таганка" и песню группы ДДТ "Дождь".

В этот счастливый момент было решено, что период обучения закончился и Пашу можно считать полноправным гитаристом нашей будущей группы. Следует заметить, что к этому времени он так вошёл в роль заправского истязателя струн, что садился с гитарой даже за обеденный стол, чем доводил до умоисступления свою бабушку. Паша был не дурак поскандалить, и квартира частенько напоминала палату для буйнопомешанных. Я имел все основания считать себя ответственным за все откровения, которыми потчевали друг друга бабушка и внук после вступления последнего на тернистый путь рок-музыканта.

Вскоре Паша совершенно потряс меня своим открытием, что вторая гитара может вести самостоятельную партию, а не играть в унисон с первой. Он, также, показал мне каким образом можно подбирать соло.

Оказалось, что нужно просто тыкать пальцами везде, где придётся, и искать места, которые не слишком режут уши. По нашим подсчётам выходило, что после двухчасовой работы с произведением одна треть звуков, извлекаемых из второй гитары, – "в кассу".

Окрылённые успехом мы ринулись демонстрировать наши достижения всем знакомым. Как и следовало ожидать, все барышни, ранее покорённые мной в единичном экземпляре, просто таяли от восторга, услышав наш дуэт. Мы изнемогали под бременем похвал и дичайшей популярности, которая обрушилась на наши талантливые головы.

Пришло время писать свои собственные произведения. У меня был опыт писания любовных стишат с шестого класса. Я тогда научился наповал сражать однокласниц "шедеврами" типа:

О, как жесток Амур ты был,

Когда стрелою золотою

Меня ты в сердце поразил,

И вот не знаю я покоя.

Паша никакого опыта не имел. Стихов он не писал, не читал и не любил.

Соединив свои талантливые сердца в едином творческом порыве, мы породили первого монстра. Это был громаднейший текст на четырех страницах, весь пропитанный мистицизмом и романтикой. Читать без ужаса это произведение было невозможно. По-моему, это был образец примитивизма и безвкусицы. Слава Богу, мы запнулись на написании музыки к этому дивному творению и оно так и не увидело свет.

После первого неудачного опыта было решено отвлечься от написания больших литературных форм и попробовать сочинить чего-нибудь поскромнее. Для затравки было взято стихотворение Теофиля Готье

"Дым" и положено на музыку. В результате получилась весьма недурная баллада, гармония которой напоминала весь плагиат мира, вместе взятый.

Но Готье – Готьём, а мы тоже не ногой сморкаемся, и амбиции дело святое. Поэтому через небольшой промежуток времени были готовы несколько опусов на слова вашего покорного слуги. Первый барьер мы преодолели. Оставалось продвигаться дальше. Тут-то всё застопорилось.

И дело не в творческом кризисе. И не в священной лени, милой сердцу каждого уважающего себя индивидуума. Просто я поступил в

Политех и поехал в колхоз "на помидоры". По дороге к трудовым подвигам, прямо в поезде я познакомился с хорошенькой девушкой с экономического факультета. Она была зеленоглазой блондинкой, имела потрясающий бюст и умела очень весело и заразительно хохотать.

Несколько дней спустя я понял, что влюбился по уши. Девица моим пламенным чувствам особо не сопротивлялась и мы вдвоём утонули в пучине любви. После романтических свиданий на фоне навозных куч и покосившихся заборов, после поцелуев, окрашенных в цвета стахановских подвигов, пришло время возвращаться в родной город.

Тут-то и выяснилось, что возлюбленная моя обручена, свадьба имеет место быть через месячишко-другой и роман её колхозный здесь совершенно не к месту. Но гордая и влюблённая в меня девушка по возвращении в объятия жениха твёрдо заявила, что упомянутые объятия её абсолютно не устраивают. Она-де нашла себе другие, более уютные

(то есть мои). Посему свадьба отменяется. Я, в свою очередь, честно заявил гордой и влюблённой девушке, что могу заменить жениха только в смысле объятий. Что же касается брака, то я "пас". Не созрел морально.

Началась жуткая кутерьма. Неудавшийся жених оказался курсантом местного военного училища. Он заявил, что он этого так не оставит, и месть его будет страшна. А тут ещё весь третий курс этого училища, как один человек, заявил, что вступится за честь мундира товарища. В воздухе запахло моей кровью. Началась самая настоящая охота. Я старался пореже появляться в центре города. Кровожадные курсанты старательно искали встреч со мной. Однажды я всё-таки попался жениху в лапы, и на протяжении длительного отрезка времени мы старательно валяли друг друга в грязи близлежащего газона. Схватка закончилась с ничейным счётом. Я приобрёл репутацию лихого парня и ходил, задрав нос.

А потом страсти вдруг улеглись. Жених, встречая меня, не хватался за твёрдые предметы, не кричал о поруганной офицерской чести, а, наоборот, зловеще ухмылялся. И по прошествии одного месяца я узнал о том, о чём давно знали все. Изобретательная девица, здраво рассудив, что чувства чувствами, а замуж выходить всё-таки нужно, назначила день свадьбы с курсантом. Я же в свете этого решения рассматривался как вариант "для нагуляться". Умный человек посмеялся бы над ситуацией и, особо не сопротивляясь, занял бы самую выгодную позицию

– позицию "друга дома" и поставщика рогов на курсантскую, а в последствии офицерскую, голову. Но из меня полезли принципы, как геморройные шишки. Я почёл себя глубоко оскорблённым, обрушил на голову несчастной новобрачной целый шквал ужаснейших обвинений.

После чего сделал вывод, что пора страдать и запил.

Период страданий основывался на чередовании буйных и меланхолических стадий. Во время буйных стадий я употреблял алкоголь и вовсю безобразничал. Меланхолическая фаза характеризовалась чтением стихов и размышлениями на тему: "Жизнь – говно, а женщины – бляди (во всяком случае – некоторые из них)".

Весь этот компот закончился так, как этого и следовало ожидать.

Друзья мне сообщили день, когда счастливая пара должна была сочетаться браком. Я надел свой белый костюм и припёрся без приглашения во Дворец Торжественных Событий под ручку с одной из приглашённых дам. Сначала всё было тихо и мирно. Невеста то краснела, то бледнела, жених зеленел от злости, а в общем атмосфера была такой, словно в зал торжественно внесли покойника. В конце концов с новобрачной случилась истерика, а я был торжественно изгнан.

После такого финала я пил ещё пять дней, а потом вдруг вспомнил, что я – будущая рок-звезда. Сообщить об этом радостном событии я припёрся к Паше. И теперь он созерцал мою помятую физиономию, злорадно прикидывая, как всю эту мою историю можно будет использовать для грядущих шантажей и обвинений в недостаточно серьёзном отношении к Общему Делу.

– Ладно, – милостиво провозгласил Паша, – с завтрашнего дня приступаем к репетициям. А сейчас у меня есть одно предложение.

– Ну-ну, – с готовностью вопросил я.

– Перестань бухать, мудак! – рявкнул соратник.

С этой исторической фразы началась эпоха рок-н-ролла в моей жизни.


ГЛАВА 2

– Погоди, дай я попробую…

– Да не мешай ты! Видишь, я не настроил толком…

– Ты и не настроишь. Колок разболтан…

– Иди ты на хрен. Тоже мне, Эрик Клэптон грёбанный…

Обмениваясь такими профессиональными замечаниями, мы суетились, словно два дауна, вокруг предмета, который своими очертаниями отдалённо напоминал гитару. Это была подержанная чешская "Йолана", изготовленная, судя по внешним признакам, для игры в трактирах во времена первых крестовых походов. Сей замечательный инструмент был куплен в "комиссионке" за 50 рублей. В нагрузку прилагался неработающий "квакер"1. Гордясь своей профессиональной эрудицией, мы, почти не прилагая усилий, именовали вышеуказанные предметы

"веслом"1 и "примочкой"2.

Покупка должна была ознаменовать переход нашей рок-группы на следующий, более высокий, уровень. Предполагалось, что теперь в наши опусы можно будет вставлять протяжные соло в стиле Гарри Мура и

"поливать" в духе Джимми Хендрикса.

А пока выяснилось, что если "лабать"3 с овердрайвом4, то среди всей звуковой грязи почти не слышно "левых"5 нот. А звучание получалось настолько крутым, что во время исполнения очередной пьесы мы, бывало, увлекались только размахиванием причёсками и высовыванием языков, напрочь забывая о необходимости извлекать ещё и какие-то звуки.

– Да, чувак, крутняк немерянный! – построил я очередную фразу на профессиональном слэнге. – Просто, хоть уже на сцену…

– Нет, – твёрдо заявил Паша, – всё это хорошо, но музон нужно вылизывать и вылизывать.

– Ты чё, опух? Это же не попса грёбанная. Это рок! А рок вылизывать не нужно.

– Может и не нужно. А может и нужно. Ты послушай "Флойдов"6. Там всё чисто и красиво.

Мне тоже захотелось, чтобы у нас всё было "чисто и красиво".

Поэтому, с трудом удержав себя от соблазна попререкаться хотя бы для вежливости, я немедленно согласился со следующими предложениями: а) нужны бас-гитарист и барабанщик; б) нужны они немедленно; в) музыку по возможности "вылизывать".

Придя к такому соглашению, захотелось немедленно броситься на улицу для поисков упомянутых граждан, совершенно необходимых для создания жутко популярной и дико талантливой рок-группы. Но по своему опыту мы уже знали, что нужные нам личности на улице не валяются, а если и валяются, то в неизвестных нам местах.

Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как продолжать наши экзерсисы и жарко мечтать о грядущих триумфах. Тем более, что имелась ещё одна проблема, решение которой отнимало громадное количество времени и умственных усилий. Как известно каждому, все более или менее порядочные группы как-нибудь называются. И название, как правило, несёт определённую смысловую нагрузку. Ведь даже сопливый первоклашка хорошо знает, что "как шхуну назовёшь, так она и поплывёт". Но поверьте мне на слово – очень трудно, почти невозможно придумать название, одновременно философское, легко запоминающееся, интригующее и просто классное! И поэтому мы всё время думали. Этот процесс для пущей продуктивности сопровождался запусканием пальцев в отрастающие патлы, задумчивым ковырянием в носу и нервным постукиванием костяшками пальцев по различным предметам (желательно звонким). Я промолчу о том, что из ногтей, съеденных в периоды интеллектуальных судорог, можно было выстроить небольшое рок-кафе.

– А давай мы будем называться "Точка Росы" – предлагал Паша, млея от предвкушения того, как я грохнусь на пол и в немом восторге буду дрыгать всеми конечностями, не в силах говорить.

– Не! Я придумал название покруче. Твоя "Точка Росы" сильно термодинамикой попахивает. А я этого дерьма в Политехе каждый день по ведру съедаю. А вот что ты скажешь насчёт "Пластилиновых Бульдогов"?

– Это только ты по пьяни на бульдога похож, на пластилинового.

Вот и возьми себе творческий псевдоним. А название группы должно звучать эстетично.

– Да пошёл ты на хер! Эстет грёбанный! Если я на бульдога похож, то ты – бочка верблюжьего кала! Маньяк термодинамический!

В этом месте выражения, которые принято употреблять в литературе, заканчивались. Начинался дурдом, хаос и махровое рукоприкладство.

К сожалению, я вынужден отметить, что почти по всем вопросам консенсус достигался путём взаимных оскорблений и потасовок. Причём мы считали, что всё это в порядке вещей и способствует откровенному выражению своих мыслей. Мы были друзьями и были уверены, что дружба без подначек и постоянного выяснения отношений – дело скучное.

Самое смешное, что окончательный вариант названия для группы был принят единогласно, без драк и оскорблений. Случилось это до боли прозаично. Я приволок задумку на очередной хит. Там были следующие гениальные строки:

Мы – дети войны Земли и Луны,

Мы – Клан Тишины.

– А почему "Клан Тишины"? – спросил Паша.

– Понимаешь, тишина – это идеальная музыка. Как белый цвет включает в себя все цвета спектра, так тишина включает в себя все звуки, существующие в природе. А Клан Тишины – братство людей, поклоняющихся идеальной музыке.

– Клёво, – восхитился мой соратник.

Сей замечательный опус так и не увидел свет, но Паша задумался и тихо проговорил:

– А классное название – "Клан Тишины", ты как думаешь? – и мгновенно принял оборонительную позицию.

Но я нападать не собирался. Я и сам так считал. Всё обошлось без драки. И наша будущая гениальная группа стала носить гордое название

"Клан Тишины". После этого эпохального события мы немедленно совершили несколько необходимых с нашей точки зрения действий: а) стали восторгаться названием коллектива; б) срочно оповестили о нашем названии всех знакомых; в) написали название группы на всех стенах и других подходящих для этого сооружениях. Расчёт был прост – пусть все, кто увидит, думают, что это наши фаны.

Итак, идея есть, название есть, вдохновители есть. Оставалось найти достойных соратников.

– Давай возьмём Батьковича басистом, – предложил как-то Паша.

– А кто это? – поинтересовался я с изумлением.

Причины для изумления были. Мой гениальный гитарист отличался крайней болтливостью. Поэтому появление нового имени, необтрёпанного его языком, я воспринял, мягко говоря, с интересом. Но всё оказалось гораздо проще, чем я думал. Паша не обманул моих ожиданий.

– Это брат Косточки, – пояснил он.

Вика Косточка была нашей однокласницей. Одно время она была спутницей моих романтических прогулок при луне со всеми необходимыми атрибутами. Это рассматривалось как школьная любовь. Потом чувства наши увяли и перешли на другой уровень, который принято именовать взаимным уважением. А за несколько месяцев до окончания школы за

Викой вдруг стал ухаживать Паша. Походы на дискотеки, длительные сидения вечерами на скамеечке в парке, слушание соловьёв и всякое такое. Долго эта благодать не продлилась. Мне неизвестно по каким причинам, но Вика отшила моего друга. Я подозреваю, что Паша попросту напряг её своим затейливым трёпом, от которого опупевали даже самые терпеливые девицы.

После разрыва с Викой Паша сохранил приятельские отношения её родным братом Юрой. Юра – долговязый оболтус, спокойный как удав и загадочный, как египетские письмена, был на два года младше нас. Во времена моих посещений дома Косточек мне так и не удалось разговорить эту флегму. Но Паша нашёл свой ключик к его сердцу. Они общались, и, как выяснилось, довольно успешно. Теперь сей экспонат, который, оказывается, носил псевдоним "Батькович", предлагался на роль бас-гитариста нашей звёздной группы.

Я потребовал обосновать этот странный выбор.

– Другой кандидатуры всё равно нет. А у него пальцы длинные, – выложил свои козыри на стол Паша.

Возразить было трудно. Но мне почему-то казалось, что для приёма в рок-группу следует оценивать какие-то другие критерии. Какие именно, я, в силу своей неопытности, сказать не мог. Поэтому пришлось опуститься до дипломатической уловки.

– Давай повременим немного. А?


ГЛАВА 3

Совершенно неожиданно нашёлся барабанщик для нашего коллектива.

Свершилось это весьма символичным образом. Солнечным сентябрьским утром я направлялся в Политех, дабы постигать таинства инженерных наук. Но так как к инженерным наукам я не испытывал ни малейшей склонности, то всю дорогу пытался придумать для себя достойный предлог сачкануть. Эти размышления вылились в титаническую борьбу между моей гипертрофированной ленью и совершенно мизерными зачатками чувства долга.

По прибытии к корпусам родной "alma mater" я с надеждой обозрел окрестности. И не ошибся в своих ожиданиях. Со ступенек первого учебного корпуса мне зазывно махали руками. Сразу же стало ясно, что конспектов сегодня мне не писать.

Я забыл упомянуть, что в период моего пребывания в колхозе я был занят не только ухаживаниями за прекрасной дамой и трудовыми подвигами. Подобралась недурная компания парней и девушек, с которыми было весело и интересно. Нашей ватаге завидовал весь курс, а головоломные авантюры обсуждались и студентами и преподавательским составом, изнывающим от непомерного чувства ответственности за наши молодые жизни.

После возвращения к родным пенатам и печальной развязки моего любовного романа компания раскололась на два лагеря. За очень короткий срок две стороны вдрызг разругались и прекратили всякое общение между собой. На моей стороне остались два человека: Светка и

Игорёк.

Светка была существом донельзя легкомысленным и весёлым. Она напоминала всех положительных персонажей детских мультфильмов, вместе взятых. С ней было легко и просто. Я вообще не воспринимал её как лицо противоположного пола и считал своим в доску парнем.

Игорёк состоял при Светке возлюбленным. Живое воплощение Шурика из кинокомедий Гайдая. Очкастый, всегда смеющийся, он за свою худобу получил кличку Толстый. Сложно найти более приятного собутыльника и душевного товарища.

И вот эта самая парочка приветствовала меня на ступенях Политеха.

Рядом с ними стоял невысокий молодой человек с модной стрижкой и стильно прикинутый. Он с молчаливым одобрением взирал на наш стандартный приветственный обмен шуточками и колкостями.

Толстый поймал мой вопросительный взгляд и представил парня.

– Это наш новенький. Денис. Вроде бы неплохой гражданинчик. Но, представляешь, всё время молчит! За два дня общения с ним я вытянул из Дениса только его имя и несколько междометий.

– Тогда есть предложение, – оживился я. – Едем ко мне. Я купил новый диск "Аквариума". Возьмём пузырь. Посидим душевно. Устроим парню проверку на вшивость!

Так мы и поступили. Взяли четыре бутылки "Кагора" и поехали ко мне. Я поставил музыку. Светка суетилась на кухне, готовя незатейливую закусь. Толстый тихонько матюкался себе под нос и отвёрткой ввинчивал шурупы в бутылочные пробки.

– Ты когда себе штопор заведёшь, плебейская твоя морда! – ныл он, орудуя отвёрткой. – Полная ванная бутылок, а штопора нет!

– Я, батенька, в основном водку пью. От вашего шмурдяка башка болит и штын такой, что только мух травить. А вставлять – не вставляет. Ты мне лучше скажи, на хер ты во все пробки позакручивал сразу?

– Дык, я всё стараюсь ещё на трезвую голову сделать. По пьяни отвёрткой в прорезь шурупа сложно попасть. А вытащить пробку и не облиться – и подавно.

Толстый был прав. Штопора в моей хате не водилось при всём разнообразии предметов, которыми она была наводнена. Поэтому открывать бутылки с вином приходилось весьма хитроумным способом. В пробку ввинчивался шуруп. Потом один из жаждущих держал бутылку, а другой тянул за шуруп плоскогубцами. В восьми случаях из десяти пробка успешно вынималась. В остальных двух неудачных вариантах пробка проталкивалась вовнутрь и вино выпивалось с огромными неудобствами. Но мне кажется, что всякий цивилизованный человек знаком с этими способами, а значит не стоит на них останавливаться.

– Народ, у меня всё готово! – радостно сообщила Светка.

– У нас – тем более, – не менее радостным тоном отозвался

Толстый, критически осмотрев откупоренные бутылки и понюхав вино.

Бокалы были наполнены. Толстый предложил выпить за знакомство, что мы немедленно и выполнили. А дальше всё пошло по накатанной схеме. Мы, не торопясь, выпивали, вели степенную беседу, а

Гребенщиков дрожащим голосом пел нам про поезд в огне. Наш же поезд на всех парах нёсся к долгожданой станции, о чём никто пока не догадывался.

– Я вам гитару новую показывал? Классное весло! – выдал я после очередного выпитого бокала.

– А ну, а ну, – вежливо поинтересовался Толстый.

Я с гордостью достал из шкафа "Йолану", почищенную и доведённую до ума. Колки первозданно блестели. Струны отливали серебром.

– А ну, сбацай чё нибудь, – попросила Светка.

– С нашим удовольствием, – я подключил инструмент к усилителю и повернул ручку громкости.

Я пел свой новый гиперхит "Глоток свободы", а поезд уже был в огне и на полном перегрузе пёр к пункту назначения.

Последний аккорд.

Гудок, свисток!

Восторги Толстого и Светки.

Ты играешь в группе? – спросил Денис.

Скрежет рельсов. Давление в котлах на пределе!

– Да, у нас группа "Клан Тишины". Только ещё нет басиста и барабанщика…

Никто не слышит, как визжат шестерёнки, как идут трещины по стенкам котла.

– Я барабанщик, – спокойно произнёс Денис.

Стоп машина! Мы прибыли и остались в живых! Праздничный салют!

Восторженные матюки встречающих! Рок-н-ролл жив!


ГЛАВА 4

– Он учится в одной группе с моими приятелями с экономического.

Со Светкой и с Толстым.

– А он играл где-нибудь раньше?

– Нет. Его учили играть на барабанах друзья. Он говорит, что из него неважный барабанщик. И барабанов у него нет. Но парень, вроде бы, неплохой. Можно попробовать.

– А что он слушает из музыки?

– Ты, курва мать, ещё бы анкету составил, Карнеги хренов! На двадцать листов! И так, бляха, задрал всех своими сраными психологическими экскурсами! Вот увидишь, сбежит он от нас. Тебя, трындуна, испугается и сбежит! Нормальные люди к такой херне непривычные!

Таким макаром мы с Пашей перемывали кости нашему кандидату в барабанщики. Паша ещё не познакомился с Денисом, и его глодало жесточайшее любопытство. По этой причине он мне плешь проел своими вопросами. А я, пользуясь удобным случаем, выливал ему всё, что накопилось у меня на душе.

– Всё! Больше ни одного вопроса! Через два часа репетиция. Сам всё увидишь.

Не имея альтернативы, зануда был вынужден подчиниться. Было видно, каких усилий ему стоит удерживаться от дальнейших вопросов.

Складывалось впечатление, что он страдает жесточайшей формой нервной чесотки вкупе с болезнью Паркинсона и пляской святого Витта. Моего друга подбрасывало, передёргивало, он нервно почёсывался, подпрыгивал на месте. Временами он произносил невнятные междометия.

А я, дабы сохранить остатки душевного равновесия, был вынужден делать вид, что не замечаю его страданий.

Репетиции мы проводили в актовом зале организации с потрясающим меганазванием "ВОДОКАНАЛТРЕСТ". Как я упоминал, у нас не было недостатка в сочувствующих. Одна из многочисленных почитательниц нашего творчества была знакома с сыном директора вышеуказанного учреждения. Благодаря этому "крюку", мы получили роскошную репетиционную "точку".

Денис нас ждал возле дверей. Паша, как и следовало ожидать, впился в него демонически-изучающим взглядом. Я церемонно представил их друг другу. Когда с этим было покончено, Денис сообщил, что его желательно называть Палычем.

– Вообще-то, я Владимирович. А Палыч – производная от барабанных палочек. Так звонче, – улыбнулся он.

– Нет проблем, – заверил его я.

Мы, как настоящие рокеры и заядлые тусовщики, испытывали вполне понятную слабость ко всякого рода "погремухам". И меня, и Пашу смущало, что ни ко мне, ни к нему ничего такого не прилипало. Мы выдумывали себе пышные псевдонимы, а потом забывали на них отзываться.

– К делу, – предложил я. – Мы поиграем, а ты послушаешь, подходит ли тебе всё это кино.

Потом мы с Пашей долго и нудно музицировали. Гость вежливо слушал, зажигая в особо патетических местах зажигалку и размахивая ею над головой. Когда выступление было закончено, Палыч заявил, что его всё устраивает. Музыка гениальная. Тексты – Цой спрячется. И вообще, всё ништяк.

И тут же мой неугомонный гитарист прервал поток лести всяческими заковыристыми вопросами. Его интересовало мнение Дениса о сильных сторонах наших произведений, о слабых сторонах, об их влиянии на подсознание человеков и животных, на половую сферу и т.д., и т.п. Он раскатал такую бодягу со своими вопросами, что я не выдержал.

Коротко завывая и вытирая слёзы, сдерживая все эпитеты, которыми так хотелось попотчевать этого Мюллера в образе музыкантском, я, пошатываясь, удалился в сень кулис.

Там я находился всё время, пока продолжался допрос с пристрастием. До меня долетали обрывки умных фраз, уточняющих замечаний, но меня уже ничто не могло смутить.

– Если этот сбежит, следующего пусть Паша ищет. Бля буду! – думал я. -Просто патология какая-то. Может быть, эти вопросы для него – своеобразная форма сексуального удовлетворения?

Почувствовав наконец, что поток вопросов иссяк, я по быстрячку выскочил из-за кулис и оценил обстановку. Палыч с почтительным изумлением взирал на Пашу, по-видимому, прикидывая, как в таком небольшом человеке может уместиться столько любознательности. А этот

Фрейд недоделанный собирался с мыслями, намереваясь выдать следующую порцию своих вопросцев.

– Паша, хватит! – с нажимом произнёс я.

– Чего ты лезешь? – возмутился зануда. – Мы мило беседуем. Всем очень интересно.

– Всем очень интересно, кроме меня и Палыча.

– Скотина! – с негодованием произнёс Паша. Ты знаешь, что самое страшное преступление – убить мысль?

– Если ты не прекратишь третировать человека, мы убьём тебя! И это будет благодеянием по отношению к мировой общественности. Мы тебя тихо задушим, а труп спрячем здесь под сценой.

– Я разложусь и буду вонять, – гордо заявил Паша. – Ладно, я заканчиваю. Просто хочу кое-что уконкретить.

– Если ты сейчас ещё хоть что-нибудь уконкретишь, мы тебя немедленно укокошим. Понял?

Паша своим молчаливым сопением дал понять, что умывает руки.

Палыч с благодарностью посмотрел на меня и спросил о начале совместных репетиций.

– Да хоть завтра, – с готовностью заявил Паша.

– Я завтра не могу. У меня завтра танцы, – ответил я.

– Какие ещё танцы?

– Бальные. Я записался на бальные танцы. Хочу научиться танцевать вальс и танго.

– Совсем звезданулся! – с грустью констатировал Паша. – А ты не часом не записался на курсы домохозяек? А на курсы кройки и шитья? -

Он постепенно выходил из себя.

– А что тут такого, – вмешался Денис, – не вижу в этом ничего плохого.

– Да, здесь нет ничего плохого, – Паша заводился всё сильнее. -

Только первую репетицию можно назначать через год!

– Не понял!

– Если бы ты знал этого мудака столько же, сколько знаю его я, ты бы всё понял! На танцах он втрескается по уши в какую-нибудь прынцессу, и будет за ней бегать, высунув язык! Потом они будут бегать вместе, высунув языки от счастья! А потом они пересрутся между собой, и будут бегать, высунув языки, друг за дружкой! С чем-нибудь тяжёлым в руках!

Паша постепенно входил в раж. Он мысленно видел на себе пурпурную тогу обличителя и вовсю бичевал мою порочную сладострастную натуру.

– Потом он побухает сам с собой месячишко-другой! А там, глядишь, и вспомнит о том, что он в группе играет! На эту херню годика, я думаю, хватит. А на всё это время наши репетиции накрываются вонючей жопой!

У меня не было никакого желания спорить с этим интриганом. Тем более, на глазах у Палыча. Поэтому я всего лишь ограничился кратким перечислением представителей фауны, с которыми в моих глазах ассоциировался Паша. Самым безобидным из них было выражение

"грёбаный дятел".

На этой радостной ноте диспут можно было считать законченным. Мне были предъявлены обвинения. Я с достоинством их опроверг. Оппоненты разошлись, исполненные уважения друг к другу. Репетиции было решено начать с понедельника.

И всё-таки Паша не смог удержаться от пафоса.

– Занесите этот исторический день в ваши календари, чуваки. Мы будем его праздновать, как день рождения "Клана Тишины".

Мы с Палычем растроганно всплакнули, а я украдкой сплюнул в угол.

Горбатого могила исправит.


ГЛАВА 5

– Смотрите внимательно, показываю ещё раз, – высокий парень, явно гордясь своими плавными движениями, изобразил несколько танцевальных па. Вокруг стояло человек пятьдесят народу, и все демонстрировали живейший интерес к происходящему. В этой толпе находился и я, в двухсотый раз пытаясь понять, как меня занесло в этот дурдом и почему я до сих пор не сбежал. Когда думы становились совершенно грустными и самокритичными, я шёпотом высказывал своё недовольство стоящему рядом дядюшке.

Последний пункт (в смысле, дядюшка) требует отдельного пояснения.

Если ваше воображение уже нарисовало себе престарелого субъекта с густыми усами, обширной лысиной и сочным басом, немедленно выбросьте этот образ из головы. Он не имеет ничего общего с действительностью.

В своё время моя бабуля по отцовской линии развелась с моим дедом и вышла замуж вторично. В результате этого брака на свет появился мальчик, которого назвали Игорем. Он всего на пять лет старше меня.

Ну а поскольку он приходится братом моему отцу, то, соответственно, мне – дядюшкой. Это всегда являлось предметом дружеских шуточек со стороны наших общих знакомых.

С самого детства мы с Игорем дружили, и наши отношения скорее напоминали отношения братьев, чем дядюшки и племянника. Его можно причислить к весьма немногочисленной группе людей, с которыми я ни разу в жизни не поссорился. Скажу больше – в отношении Игоря сама мысль об этом казалась нереальной. При абсолютной разнице в интересах нам всегда было приятно общаться друг с другом. Мы испытывали в этом потребность. Можно было не видеться месяц, а потом общаться каждый день на протяжении следующего месяца. При этом мы не надоедали друг другу.

Так вот, этот самый дядюшка и втянул меня в авантюру с бальными танцами. Я подозреваю, что в последнее время он крепко маялся бездельем. И когда ему попалось на глаза объявление о наборе на курсы бального танца, он усмотрел в этом лазейку. И припёрся ко мне с весьма заманчивым предложением.

– Представляешь, Терентий, научишься танцевать вальс, танго, всякую другую муру. Знаешь, как тёлки это любят? Тебе и в музыке пригодится! – уговаривал он меня.

– Да у меня с детства обе ноги левые, – резонно возражал я. – Ты,

Терентий, не обижайся, но, насколько я знаю, у тебя тоже.

Обращение "Терентий" было у нас культовым. Мы с дядюшкой так называли друг друга давно, и затруднились бы объяснить происхождение этой привычки.

– Там левость наших ног и выправят, – настаивал Игорь.

– Левизну, – автоматически поправил его я.

– Один хрен. Ну что, согласен?

Видимо на меня нашло какое-то затмение, и я согласился. И теперь, наблюдая за отточенными движениями педиковатого преподавателя танцев, я клял себя последними словами за уступчивость и божился втихомолку, что ноги моей больше здесь не будет.

При попытках повторить вальсирующий шаг я напоминал себе здорово подвыпившего бегемота. Сначала я ещё старался изо всех сил, и, наступая сам себе на ноги, тихонько матерился под нос. Потом я осознал, что танцора из меня не выйдет, и плюнул даже на попытки правильно сосчитать шаги. Дядька мой, что-то бурча, старался изо всех сил. Глядя на него, я почему-то представлял себе колобка, позабывшего о том, что он круглый.

У окружающего народа, по моим наблюдениям, получалось не лучше.

Это радовало и позволяло ощущать себя кретином в чуть меньшей степени. А в общем, картинка напоминала трагедию на Марсовом поле.

Яростно крутились вокруг своей оси девицы всех размеров и мастей. На них время от времени натыкались молодые люди, которым, судя по всему, мешали спать лавры Барышникова. А я изумлялся, как это при такой интенсивности движений обходится без травматизма. На мой взгляд, парочка "скорых" возле служебного входа не помешала бы. Я мудро рассудил, что с парадного выносить пострадавших не стоит, дабы не спугнуть новых клиентов данного заведения.

В конце концов наш учитель-мучитель решил, что мы двигаемся достаточно аккуратно, чтобы не калечить тех, кто находится в непосредственной близости, и предложил разбиться по парам.

– Даю кавалерам три минуты на подбор партнёрши, – прокричал он и предусмотрительно отошёл в сторону.

Дальше последовала немая сцена из "Ревизора". Барышни стыдливо потупили глазки, а юноши стояли на месте и ожидали хрен знает чего.

Я заранее присмотрел для себя симпатичную девушку, но идти среди этих застывших соляных столбов мне тоже не улыбалось. Поэтому я переминался с ноги на ногу, ждал того же, чего и остальные. Хрен знает чего.

Но вдруг кто-то пошевелился, и зал словно взорвался! Начался такой движняк, что тряслись стены. Последний день Помпеи! С ошеломляющей быстротой народ бросился расхватывать самых симпатичных мамзелей. Я увидел, как к моей избраннице, к цветку, который я мысленно уже держал в объятьях и кружился в вальсе, зловеще подкрадывается какое-то бородатое чудовище.

Промедление смерти подобно!

Я схватил ноги в руки и бросился к ней!

Чудовище, узрев мои попытки придти первым, ускорило шаг!

Ядрёна Матрёна, та шо ж это такое!

Я перешёл на бег!

Чудовище тоже припустило трусцой!

И вот, оно уже стоит перед милым созданием и хамски ухмыляется!

Но в последний момент я отталкиваю его корпусом в сторону и произношу изумлённой девушке волшебные слова:

– Разрешите Вас пригласить!

Она улыбается и произносит:

– Разрешаю.

Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

Чудовище, глухо ворча, уходит искать другую жертву и оставляет нас наедине. Да, я не ошибся, наедине. Мы одни в этом громадном зале. А они, те другие, в ином измерении. Я смотрю в эти чудные глаза и бормочу какие-то нелепости. Я наверное дико смешон. Я не слышу собственного голоса, не осознаю, что я говорю. А она смеётся, запрокинув голову.

Наконец, я довожу до её сведения, что меня звать Андреем. Она отвечает, что ей очень приятно и сообщает, что она – Наташа. На мгновение я замираю. Ту, другую, тоже звали Наташей. Может это какой-то Фатум? Нет, не стоит об этом думать. Мы будем просто танцевать.

Мы будем просто танцевать!

Звучит музыка, нас заставляют выполнять какие-то глупые упражнения. Я, стараясь не наступать партнёрше на ноги, пытаюсь следить за ритмом, темпом, считать шаги. При этом я изо всех сил пытаюсь произвести благоприятное впечатление. Я несу какую-то чушь, травлю какие-то анекдоты – в общем, выгляжу как шут гороховый. Она смеётся. Я радуюсь изо всех сил.

В какой-то момент я нашёл глазами своего дядюшку. Даже не пытаясь танцевать, он стоял в углу зала и вешал лапшу на уши высокой брюнетке. Я посвятил Наташу в суть наших родственных отношений с

Игорем и показал на него пальцем.

– У него неплохой вкус, – улыбнулась Наташа.

– У меня лучше, – заявил я и вытаращился на неё взглядом заправского Казановы.

По окончании занятия я поволок мою партнёршу по направлению к

Игорю. Тот, не обращая внимания на проталкивавшуюся к выходу публику, что-то нежно ворковал на ухо своей брюнетке.

– Терентий, познакомься, это – Наташа, – великосветским тоном произнёс я.

– А ты говорил, что тебя Игорем звать, – вмешалась в разговор брюнетка.

Дядька неодобрительно зыркнул на меня, и я тут же поспешил внести ясность.

– Зовут его, конечно же, Игорем. Терентий он по состоянию души. А теперь, может, ты представишь свою даму?

– Я думаю, что это лучше сделать мне, – сказала вдруг Наташа. -

Познакомьтесь, это – моя подруга Галя.

Такого поворота событий не ожидал никто. Не сговариваясь, выбрать в этом бедламе двух девушек, стоящих в разных углах зала, и чтобы они оказались близкими подругами – это надо уметь! Просто праздник какой-то!

– Ты видишь, Терентий, какие вещи приключаются, – озадаченно произнёс дядька.

– Так кто из вас Терентий, ты или Андрей? – удивилась Наташа.

– Оба, – глубокомысленно произнёс дядюшка и состроил загадочную рожу.


ГЛАВА 6

– Ну что, как танцы? Научился польку-бабочку танцевать? – ядовито поинтересовался Паша.

Я был занят тем, что подключал колонку к боббинному магнитофону, который мы использовали в качестве усилителя, и старательно воздерживался от дискуссий с этим "Достаевским"1.

– А как барышни? Клёвые есть? Ты себе присмотрел кого-нибудь?

Я старательно крутил шнур, пытаясь найти потерянный контакт и игнорировал все его гнусные провокации.

– А балетные тапочки ты себе уже купил? Мы тебе подарим пачку, будешь в ней на сцену выходить! – злорадно продолжал Паша.

Я, сопя, продолжал свои попытки наладить аппарат.

– А ты знаешь, что почти все танцоры – педики? К тебе там не пристают?

На этой фразе моё терпение лопнуло. Позабыв обо всех клятвах, которые я сам себе давал, я вскочил на ноги и заорал:

– Да ёб твою мать! Как ты меня уже достал! Если тебе не терпится кого-нибудь поподъёбывать, то иди к зеркалу и подъёбывай сам себя!

Тебе ведь похер, кого! А от меня отъебись! Обмылок злоебучий!

После этой речуги я моментально успокоился и снова засел за изнасилование магнитофона, который упорно не хотел превращаться в усилитель. Паша на какое-то время притих и молча наблюдал за моими манипуляциями.

– Иди лучше гитару настрой. Вместо того, чтобы пить мою кровь, – посоветовал я ему.

– Она у тебя невкусная, – огрызнулся Паша, но последовал моему совету.

Открылась дверь и вошёл Палыч. Он сдержанно поздоровался с нами и вынул из сумки барабанные палочки. Потом, призвав Пашу на помощь, он принялся сооружать из стульев некую сложную конструкцию. То, что получилось, было громоздким, безобразным, и вызывало стойкие ассоциации с детской игрой в космонавтов. Мне почему-то показалось, что Палыч сейчас вынет из сумки мотоциклетный шлем, очки, наденет всё это, и предложит нам поиграть в межпланетный корабль.

Но ничего этого не произошло. Палыч плотно уселся за своё сооружение и предложил начать репетицию. Мы с Пашей взыграли первую

"пьесу", а Палыч борзо застучал палочками по сиденьям стульев.

Всё это кино продолжалось около двух часов. Из первой нашей репетиции я вынес твёрдую уверенность, что без ударной установки – гаплык. Паша заявлял, что всё прекрасно, и Палыч – офигенный барабанщик. Мне было непонятно, как он умудрился это услышать, но уточнять не хотелось. Палыч о своих впечатлениях промолчал. Он вообще всё время молчал. Я подумывал о том, что неплохо было бы скрестить его с Пашей. Паша стал бы чуточку молчаливей, а Палыч – чуточку разговорчивей. Но сама физиология процесса показалась мне неосуществимой и пришлось отказаться от размышлений на эту тему.

Через пару дней я увидел в магазине музыкальных инструментов барабанную установку. Стоила она вполне приемлемо – 500 рублей.

Сумма, конечно, для нас большая, но можно попробовать одолжить.

Полтинник я кинул свой, двести рублей взял взаймы у матери, полтинник кинул Паша, стольник – Палыч, а недостающую сумму мы насобирали методом интеллигентного нищенства.

Нет, не подумайте, мы не сидели с простёртыми дланями на папертях костёлов и церквей. Мы не бродили с гармошками по электричкам. Мы даже не сидели с гитарами на "стриту"1. Всё было намного прозаичнее.

Как я уже упоминал, у нас было великое множество сочувствующих. И каждый рвался внести посильную лепту в развитие отечественного андерграунда. Поэтому нам оставалось просто придти на одну из вечеринок, которые тогда устраивались в превеликом множестве, и бросить клич. На следующий день ко мне домой потянулась вереница малолетних меценатов с разбитыми копилками в руках. До вечера необходимая сумма была собрана.

Оставалось решить проблему транспортировки барабанов из магазина на "точку". Это оказалось ещё проще, чем достать деньги. Мы пришли в школу, где учились многие из наших почитателей, и сорвали с урока целый класс. Потом всем кагалом припёрлись в магазин и купили вожделенную установку.

О! Что это было за зрелище! Бродячий цирк! Балаган! Бешеные клоуны! Биг Бэнд имени Чердака, Который Протекает! Представьте себе сборище кретинов, которые несут в руках барабаны, тарелки и всякую другую ударную дребедень. Причём, каждый изо всех сил старается музицировать на том, что ему досталось. И таким образом мы шествовали от магазина до нашей "точки", издавая лязг, громыхание, скрежет и визги всех тембров и окрасок. Я удивляюсь только одному – как всю нашу "весёлую семейку" не забрали в ментовку.

Опосля всё это было торжественно собрано в одно целое на сцене актового зала, где мы репетировали. Палыч воссел за установку, а толпа рассредоточилась по залу и все замерли в торжественном ожидании. Денис не обманул наших надежд. Он сыграл Нечто, что было самым громким и самым кривым, что я слышал в своей жизни. Зал взорвался аплодисментами. Виновник торжества раскланялся и, уже не обращая внимания ни на кого, стал терзать наши уши немыслимыми брейками и форшлагами1, услышав которые, любой профессиональный барабанщик повесился бы или, по крайней мере, запил на всю оставшуюся жизнь. Но нам это казалось райской музыкой. Всё идёт как надо. И скоро мы окажемся в списке самых популярных рок-групп нашего времени. Рок-н-ролл жив!


ГЛАВА 7

В этом месте следует упомянуть об одном немаловажном обстоятельстве. Грянул октябрь. А октябрь по праву считался нами самым ударным месяцем в году, так как на него приходилось добрых две трети дней рождения всех наших приятелей, знакомых и полузнакомых.

Сей праздник в нашем кругу было принято отмечать с помпой. В назначенный день в назначенное место стекались толпы народу, половина которого припиралась без приглашения, и дом именинника на вечер превращался в самое громкое место в нашей стране. Вся эта толпень бухала, плясала и оттягивалась в полный рост. К утру сборище рассасывалось, оставив после себя пустые бутылки, объедки, окурки, бесчувственное тело виновника торжества и его родителей в прединфарктном состоянии.

Этот зловещий марафон открывался днём рождения Паши. Я решил, что предоставляется отличная возможность познакомиться поближе с

Наташей, моей партнёршей по бальным танцам. Излишне упоминать о том, что я аккуратно посещал занятия и старался изо всех сил овладеть нелёгким умением танцевать вальс. Во время наших совместных блужданий по танцзалу я пытался подвести девушку к мысли, что я очень хороший, остроумный, воспитанный и приятный во всех отношениях молодой человек. Теперь я имел возможность убедиться, насколько я преуспел в своих охмуряниях.

За несколько дней до мероприятия, позвонив своей пассии, я расписал в ярких красках всю привлекательность вечеринки, потом намёками обрисовал, как много потеряет несчастный, которому не удастся принять участие в кутеже (слово "кутёж" в разговоре, естественно, не употреблялось). Справившись с этой задачей, я в минорных тонах описал своё предстоящее одиночество на этом празднике жизни, если я пойду туда без спутницы. И в конечной части своей речи я сладким голосом попросил Наташу составить мне компанию, чтобы я не умер от тоски. Девушка без излишнего жеманства заявила, что готова спасти меня от ужасной пытки одиночеством, если компания будет приличной, и я гарантирую её доставку домой к часу, указанному строгими родителями. Дёрнув от восторга себя за ухо и прослезившись, я заверил, что всё будет пучком и все условия будут соблюдены.

Теперь предстояла ответственная задача – правильно одеться. Я с негодованием отмёл джинсы, свитера и всякое другое легкомыслие. Если хочешь произвести неотразимое впечатление – надень строгий классический костюм. Он сразу подчеркнёт все твои имеющиеся достоинства и дорисует те, которыми ты и не мечтал обладать.

Конечно, при условии, что костюм на тебе хорошо сидит.

Итак, я предстал перед Наташей облачённый в свой белый костюм, с правильно подобранным галстуком и с тщательно уложенной шевелюрой. Я был строг как дипломатическая нота и академичен как студенческая зачётка. Наташа была в обтягивающих джинсах, выгодно подчёркивавших её замечательную фигуру и в тонком прелестном свитерке. Я облизнулся, увидев это чудо, но вовремя спохватился, что вести себя нужно соответственно костюму, и предложил спутнице опереться на мою руку. Про себя я отметил, что костюм сработал. Теперь главное, чтобы при нашем появлении у Паши никто не заорал что-нибудь типа:

– Ну ты, чувак, даёшь! Ваще обмажорился в корень! Где костюмчик спёр, бродяга? Я думал, что ты кроме шортов ничо не носишь!

К моменту нашего прихода гульбан бушевал в полную силу. По этой простой причине на мой необычный внешний вид никто не обратил особого внимания, что сыграло мне на руку. Правда, натыкаясь на меня в водоворотах веселья, некоторые личности меня упорно не узнавали в новом имидже. Но это можно было списать на алкогольную интоксикацию и праздничный ажиотаж.

К счастью, веселье пока что находилось в рамках приличий. Под столами никто не валялся, на столах не танцевали и из окон не выпадали. Я, разумеется, знал, что всё ещё впереди, но надеялся, что к этому моменту я успею проводить свою спутницу домой.

Ни к чему описывать застолье – это скучно и неинтересно. Водка, вино, закуски разные. Банальный трёп под "соточку". Это всем знакомо и особо останавливаться на этом не стоит.

Я же ждал своего часа, то бишь момента, когда представится возможность продемонстрировать свои музыкальные таланты. Как ещё я мог пустить барышне пыль в глаза? Ведь музыка – это фишка, которая срабатывает в восьми из десяти случаев. А остальные два – это сигнальчик, что вы ещё не научились знакомиться с "правильными" девушками.

Сначала пел я один, позже горланили песни все, кому не лень. В этой суматохе возникла идея организовать на следующей вечеринке, намечаемой на субботу, маленький "квартирник"1. "Мысля" была с восторгом поддержана всеми окружающими, и было решено реализовать её

"в троечку": я, Паша и Палыч. С барабанщиком нашим были знакомы немногие, но трепались о нём основательно и по полной программе.

Именинник, которому выпала сомнительная честь принимать у себя весь этот вертеп в следующую субботу и терпеть наши музицирования, передал через нас Палычу приглашение, и вопрос был улажен.

После решения всех организационных вопросов оттяг вспыхнул с новой силой. Танцы – быстрые, медленные, рок-н-роллы, шейки, твисты, рок, диско. Короткая романтическая фаза подошла к концу, и веселье медленно, но неуклонно, продвигалось к своему пику. Взглянув на часы, я с облегчением отметил, что нам пора. И мы слиняли тихонько, по-английски, ни с кем не прощаясь.

А дальше был сон. По дороге к Наташиному дому мы беседовали (о чём – не помню). Я, по-моему, читал стихи по-французски. Она слушала меня, улыбалась, и я тонул в её обаянии. Я тонул, и ничего не мог собой поделать. Мы были потеряны в этом большом вечернем городе и осень шептала нам что-то, что было таким же неотвратимым, как ночь, которая приходит на смену дню. Но эта ночь была близкой и родной, она – наша сестра, ведущая нас в лабиринтах пространства и времени.

Мы вдыхали дым сказок о чьей-то несбывшейся любви и не чувствовали горьковатого вкуса, потому что знали – у нас всё будет по-другому.

О, уверенность, что поселяется в сердце каждого из нас, когда приходит время Любви! Когда встречаешь на тропинках oктября Ту,

Единственную.

Я шёл от её дома, чувствуя терпковатый вкус нашего первого поцелуя. А троллейбусы, пробегающие мимо, пели мне предсказания о тайнах первых прикосновений. Тротуары подставляли ладони под мои шаги, и на этих ладонях лежали письма Осени. Письма, которые каждый человек читает хотя бы раз в жизни. В них надежды переплетены с сожалениями, поэзия с прозой, встречи с расставаниями, и всё это подёрнуто дымкой времени. И только тот, кто умер для Любви, чье сердце – просто мешок, перекачивающий кровь, только он считает эти письма всего лишь опавшей листвой.

Иногда мне хочется быть за рулём,

Управлять направлением ветра,

Тонко чувствовать грань между тенью и светом,

И быть осторожным, когда мы вдвоём.

Возвращаться обратно на вечеринку не хотелось. На душе было умиротворение, которое обычно приходит после пережитого безграничного счастья или крайнего отчаяния. Я зашел в парк, присел на скамейку и закурил. Странная штука – курение в темноте. Многие говорят, что это не приносит удовольствия, так как мы не видим дым.

Может быть и так. Но зато создаётся ощущение полёта, которое полностью компенсирует отсутствие удовольствия от самого курения.

Тонко чувствовать грань между тенью и светом…


Я чувствовал, что глупо и беспросветно счастлив.


ГЛАВА 8

Мне было не по себе. Выражение довольно банальное, но по-другому это не назовёшь. Я давно заметил, что самые истасканные выражения оказываются самыми точными. В другое время я бы всласть поразмышлял на эту тему, но сейчас я был способен только на то, чтобы прислушиваться к дрожи в руках и стараться подавить неприятный холодок внизу живота.

Вообще-то, я находил своё состояние довольно странным. Я не раз пел на людях, и никогда не замечал за собой склонности к излишнему мандражу. А сегодня всё было по-другому. Я посмотрел в сторону

Палыча и отметил, что он нервно грызёт фильтр сигареты. Я подошёл к нему и шепнул:

– Врежем по полтахе?

Палыч одобрительно кивнул, и мы юркнули на кухню. Пока мы лечились от нервного напряжения методом сорокаградусной терапии, в квартире вовсю шли приготовления к предстоящему сабантую. Накрывался стол, охлаждалась водка, шипели и шкварчали на плите всяческие

"ништяки".

Вечеринка имела место в квартире моего бывшего однокласника, носившего погремуху "Кефир". Абсолютно безобидное живое существо, в последнее время старательно маскирующее свою внутреннюю застенчивость внешней развязностью. Сие получалось слишком наигранно и картинно.

У Кефира была одна черта, не заметить которую было просто невозможно. Гипертрофированный интерес к женскому полу. В обычной форме это свойство присуще любой более-менее здоровой особи мужского пола. Но, наблюдая проявления этого интереса у Кефира, я, почему-то, сразу вспоминал о Чикатилло и Джеке-Потрошителе. При попытке завоевать расположение очередной жертвы, сделать ей парочку комплиментов, приобнять за талию, сей младой муж преображался. Глаза загорались зловещим блеском, на руках выростали когти, а во рту проростали эдакие премиленькие клычочки. Голос приобретал звериные интонации:

– Вы слышите меня, бандерлоги?!

И этим голосочком произносились комплиментики типа "цветочек мой лазоревый", "крошка", "солнышко моё ясное". Но интонированные таким образом, комплиментики, скажу откровенно, выглядели весьма зловеще.

И несчастной "крошке", пробудившей интерес в душе этого ценителя женской красоты, начинал мерещиться её же труп, расчленённый или растворённый в ванне с соляной кислотой. Теряя на ходу туфли и предметы туалета, "солнышко" спешило укрыться от назойливого внимания галантного кавалера. Мне кажется, что именно поэтому бедный

Кефир не имел успеха у женщин.

А мужская половина наших знакомых относилась к Кефиру очень доброжелательно. Он был человеком, в принципе не способным на какую-нибудь подлянку. Он всегда старался помочь, если это было в его силах. И ещё – он очень любил устраивать у себя дома всевозможные сабантуи, а его родня их безропотно терпела. Последнее обстоятельство придавало ему большой вес в нашей среде.

Сегодня Кефир праздновал свой день рождения. Я знал, что по этому поводу все девушки, приглашённые на праздник, сами себе пообещали постараться реагировать на ухаживания хозяина вечеринки не столь болезненно, как это было принято.

Нам же, троим, проблемы хозяина и гостей сегодня были по цимбалам. На первом месте стояло удачное выступление. Народ ещё не слышал наших достижений, все были заинтригованы, и разочаровывать их мы просто не имели права.

Когда хата была заполнена гостями, когда посетители заняли всё свободное пространство – комнаты, кухню, прихожую и даже ванную – всех пригласили за стол. Выпивон произошёл в темпе марш-броска. По быстрячку сказали парочку тостов, закусили – и всё. Такое поведение не было обычным – как правило, жрали и пили весьма основательно.

Отсюда можно было сделать вывод – народ жаждет зрелищ.

Граждане переместились в гостинную, где всё было приготовлено для выступления – подключены гитары и установлены бонги.1 Орда расселась просто на полу и кровожадно затихла. Я про себя пожалел, что подался в "звёзды". Оставалась надежда, что если не понравится, то по знакомству хотя бы не побьют. Над моими страхами можно смеяться, но те, кому в первый раз приходилось представлять свои творения на зрительский суд, меня поймут.

Я обречённо вздохнул, беспомощно осмотрелся и взял первый аккорд:


Мой дом пошёл на слом, сандали прохудились,

В карманах, как в мозгах, гуляет пустота,

Соседей не дал Бог, друзья мои все спились,

Забыли рок-н-ролл, и ты уже не та.

Паша вонзился блюзовым соло, Палыч подхватил ритм. Подельники мои старались изо всех сил. Я постепенно входил в кач. Всё казалось трын-травой. Нервное напряжение трансформировалось в какую-то полупьяную разухабистость.

Глоток свободы или глоток вина,

Меня никогда не привлекала война,

Я всегда хотел быть тем, что я есть,

Или, может, немножечко лучше.

Да, курва мать, я всегда хотел быть тем, что я есть! И гори оно всё синим пламенем! В жопе я видел все ваши политехи, поучения, принуждения быть "как все"! Как достала вся эта хрень! Имеет значение только то, что сейчас, в эту секунду! Имеет значение то, что я пою, что меня прёт! То, что эти мальчики и девочки слушают весь этот бред, они пропускают его через себя и их тоже прёт! Я же вижу! Важно, что Она слушает меня и слышит меня! А на всё остальное насрать!

Мы доиграли первую песню и народ яростно заорал, засвистел, затопал ногами. Им нравилось! Их вставляло! Мы играли дальше, и всё было клёво! Паша вылабывал "соляки", Палыч сыпал "восьмыми" и

"шестнадцатыми". Мы чувствовали себя "звёздами". Пусть Пашины

"соляки" корявы и несуразны, пусть Палыч криво играет! Ну и хер! Мы имели что сказать, и мы пытались сказать. А те, кто слушал нас, это чувствовали. Поэтому мы в этот момент были для них "звёздами" в большей степени, чем все "битлы" и "роллинги" вместе взятые!

Братья и сёстры! О чём вам пели фонтаны на площадях?

На затопленных улицах старого города, забытого в облаках?

Братья и сёстры! Я свил себе петлю из гитарной струны…

Я пел, и не знал, во что влип. Мне ещё предстояло долгие годы чувствовать эту петлю на своей шее. Откуда я это взял, когда писал эту вещь? Наверное, чуйка. В то время рок-н-ролл, андерграунд, музыканты – всё это было окрашено для нас в романтические тона. Мы тогда не знали том, что значит "сесть на иглу", сбухаться, сдохнуть в этом замкнутом пространстве фанатиков, не признающих ничего, кроме своих собственных ценностей, ориентироваться в которых нам предстояло ещё научиться. Нам предстояло ещё многому научиться – хоронить друзей-"торчков", узнавать о том, что тот, с кем вчера

"лабал", повесился или выбросился из окна. Нам предстояло понять, что нищий музыкант – закономерность, а не исключение. Нам предстояло узнать, что здесь можно существовать, только будучи первым. И нам предстояло узнать, что первыми становятся те, кто может заплатить за это "баксами". А остальные останутся за бортом и заплатят за это своими жизнями, разбитыми судьбами, медленным "оскотиниванием" и надеждой, которая уходит только с кровью из порезанных вен в тёплую воду в ванной. Нам предстояло узнать, что такое играть "на шару", когда сидишь неделями голодный и без копейки в кармане. Нам предстояло узнать о многом. Но это всё ещё нам предстояло.

А сейчас мы об этом не подозревали. Мы просто все были пьяны. И мы, и те кто нас слушал были пьяны вдрызг. Пьяны от музыки, от эмоций, от непонятной моей ярости, от водки и вина, которыми мы запивали этот компот под названием "праздник рок-н-ролла". Я стоял перед ними расхристанный, мокрый и злой. Злой на них за их жадно-восторженные взгляды, за то, что они нужны мне, может быть, больше, чем я им. Злой на себя за свои страхи, за то что час назад я глушил с Палычем водку на кухне, дрожа перед теми, кто сейчас ловит каждую строчку.

Я сошёл с ума, вот моя спина,

Без высоких фраз я плюю на вас!

Предстояло поставить точку. И мы заиграли самую дурацкую, самую безбашенную из наших песен. Она начиналась куплетом из сладенького шлягера группы "Ласковый Май", который переходил в абсолютно отвязанную пошлейшую "панкуху".

Закат закончил летний тёплый вечер,

Остановился на краю земли,

Тебя я в этот вечер не замечу,

И, видно, мне придётся позабыть

ТВОИ ОПУЩЕННЫЕ УШИ!

Вся кодла взвыла от восторга и все принялись отплясывать какую-то кукарачу! Всё смешалось в доме Облонских!

Короче, успех был полный. Мы целый вечер почивали на лаврах. Нас чуть ли не на руках носили. И случилось чудо:Палыч заговорил! Причём, заговорил сразу, громко и много! Я, было, подумал, что спьяну мерещится! Но это оказалось реальностью. Вот что слава с человеком сделала. Я напился взюзю и поехал провожать Наташу.

Наверное, я здорово отравил ей вечер своим пьяным трёпом, но она мужественно крепилась, всю дорогу беседовала со мной на музыкальные темы и поддерживала меня хрупким плечиком. Я поцеловал её на прощанье, заверил, что я – пьяная скотина, но это в последний раз.

И, отвесив низкий поклон закрывшейся двери, я побрёл домой. Всё тело ныло, и я чувствовал себя так, будто я весь день разгружал вагоны.

Я свил себе петлю из гитарной струны…

А теперь спать. Спать. Спать…

Вы бредите, значит вы счастливы…

Интересная мысль. Подумаю над этим. Завтра.


ГЛАВА 9

"Какая же паскудная штука – жизнь!" – с этой мыслью я проснулся на следующий день. Ещё до первой попытки открыть глаза я понял, что сейчас будет очень плохо. Жаль, что от "бодуна"1 не умирают. Лучше смерть, чем такие муки. Я с трудом перекатился на бок и открыл глаза. Сначала я не увидел ничего. Какие-то разводы, контуры. Перед глазами плывут полупрозрачные пятна противного зелёного цвета. В голове кто-то запустил циркулярную пилу. Она яростно и продуктивно распиливает мой мозг на очень мелкие кусочки тетраэдральной формы.

Потом кто-то очень жестокий и старательный педантично расплющивает каждый кусочек чугунным молоточком. Этот молоточек издаёт противный звон, от которого я морщусь.

После нескольких неудачных попыток я сполз с дивана на пол. Пол подо мной покачнулся и накренился вправо. Чтобы установить равновесие, я свесил голову на левую сторону. Вместе с циркуляркой и сволочью-молотобойцем она весила очень много, и мне удалось выровнять пол. Тяжело дыша, я привалился к стене, закрыл глаза и замер. Вот сука, что ж так тошнит-то? А во рту всю ночь коты трахались, что ли?

Предстояло решить немаловажную задачу – чем похмелиться? Пиво приятней, но им душу не обманешь. А водкой опасно – можно загудеть дня на три. Один знакомый говорил: "Неосторожное похмелье приводит к длительному запою". Я, конечно, не алкоголик, но лиха беда – начало.

Я абсолютно ничего не помнил из второй половины вчерашнего вечера. Но точно знал, что постепенно вспомню большую часть того, что произошло. А остальное расскажут другие. Хорошо, что память приходит постепенно. Ведь если проснуться, и вспомнить сразу всё, что было… Можно сразу помереть от рака совести2.

В дверь позвонили. Что ж это за скотина пришла спозаранку-то? Я бросил взгляд на часы. Двенадцать. Не особо спозаранку. Я потащился открывать.

– Кто там?

За дверью тишина, сопение и топтание.

– Кто, спрашиваю?

Покашливание, шмыганье носом.

– Да что же это за падлюка измывается? – прорычал я и распахнул двери с твёрдым намерением задушить странного посетителя, расчленить и по кусочкам спустить в унитаз. В образовавшемся проёме нарисовалась отстранённая физиономия Батьковича. Он держал в руках пакет, из которого заманчиво выглядывали горлышки пивных бутылок, и, улыбаясь, глядел в затянутый паутиной угол коридора. На открывшуюся дверь он никак не отреагировал и, по-моему, вообще её не заметил.

– Ты чё не отзываешься? Медитируешь, что ли, бодхисатва хренов? – просипел я.

– Прости, я задумался, – потрепыхал Батькович ресницами и беспомощно улыбнулся. – Я подумал, что тебе нехорошо, и принёс поправиться.

Он протянул мне пакет с пивом. Я принял его дрожащими руками и знаками пригласил гостя зайти.

Минут через десять в моём организме плескались две бутылки пива.

Ещё две ждали своей очереди. Я расслабился и закурил. Циркулярка в голове выключилась, молотобоец взял тайм-аут. Зелёные пятна перед глазами пропали. Жизнь налаживалась! Батькович молча наблюдал за мной и что-то про себя прикидывал.

– Вам нужен басист, – наконец, сообщил он мне.

– Нужен, – согласился я.

– Попробуйте меня. Паша когда-то со мной беседовал на эту тему.

– А инструмент? – спросил я.

– У Палыча есть старое электрическое весло. Переделаем его на басуху. Мы с ним вчера это обсуждали. Слово за тобой.

– Да я не против. Давай попробуем. Может, чё выйдет…

Имело смысл проветриться. Я оделся, две оставшиеся бутылки пива положил в сумку и мы отправились к Палычу.

Палыч тоже болел. Болел он очень горестно и отчаянно. Когда мы пришли, он рассматривал в зеркале свою помятую физиономию и тихонько матерился. Двери нам открыла бабушка. Она провела нас в комнату, где погибала будущая "звезда". Я сообщил о цели нашего визита и попросил показать весло, которое предполагалось переделать в бас-гитару.

Как и следовало ожидать, Палыч абсолютно не помнил своей вчерашней беседы с Батьковичем, и то, что мы собираемся пустить его весло "на переплавку", явилось для него новостью. Но, в принципе, он не имел ничего против. Он выдал Батьковичу весло с условием, что эксперименты по переделке инструмента тот будет производить дома.

– Купишь струны для басухи, поставишь, и всего делов. Только не здесь. Я не вынесу никакой производственной суеты, избавь меня от этого, – попросил хозяин.

Батькович принял инструмент, что-то благодарно пролепетал и тихо испарился. А мы сели допивать пиво. За этим приятным занятием Палыч повествовал о своих ощущениях во время вчерашней "лабы" и после оной. Бодун постепенно уходил, и Палыч вспоминал о чувствах, которые обуревали его вчера с умилением.

– Представляешь, просыпаюсь я ночью, выхожу на балкон. Пьяный в сраку! На небе луна запузыривает! Я стою, ветер трусы на мне развевает! А на душе, чувак, гордость! Как они нас слушали! Как вспомню – слёзы на глазах! Так чуть с балкона не сверзился по пьяни.

Не, думаю, пойду гордиться в хату. А с утра чуть не сдох с бодуна!

Контрасты!

– Угу! Контрасты! Меня Батькович спас. А то я бы загнулся с утра.

– Кстати, что за карн1 был по поводу какого-то концерта?

– Вчера мысля возникла – устроить наше выступление в четырнадцатой школе. На Новый год. Время на подготовку есть. Сделаем программу на час – полтора. И дадим гвоздя. Селя вчера предложил.

Аппаратуру он возьмёт. Сделают входные билеты. Может, чего заработаем? Во всяком случае, в бабки не влетим. Когда ещё будет возможность выступить?

– Это если с басистом. В большом зале без баса беспонтово играть.

Если Батькович справится, то можно рискнуть.

Рискнуть, действительно, стоило. Другой возможности показать своё творчество на настоящей сцене в ближайшее время могло не представиться. Тем более, что остро стоял вопрос с концертной аппаратурой. Мы её не имели, но на этот концерт проблема легко решалась. Двое наших знакомых, Селя и Томек, подрабатывали в фирме, принадлежавшей Селиному соседу Эдику Григорьеву. Фирма эта занималась тем, что обеспечивала звук и свет на концертах разного уровня. А наши знакомые, кроме того, на стороне прирабатывали на дискотеках, арендуя аппаратуру у Эдика, работая с ней и наваривая на этом неплохие деньги. Так что школа заплатит за аренду аппарата,

Селя и Томек скоммутируют всё, а нам остаётся только хорошо выступить. А публика на концерт обеспечена, поскольку опосля будут танцы-шманцы-зажиманцы.

Обсудив все эти вопросы с Палычем, допив пиво и почти окончательно излечившись от мерзкой болезни "бодун", я собрался уходить. Предстояло ещё одно немаловажное дело – встреча с Наташей.

Судя по моему сегодняшнему состоянию, я вчера был вочень глубоком бэйте. Основываясь на своём опыте общения с женским полом, я мог предположить, что у моей девушки есть веские причины сердиться на меня. Подавляющее большинство женщин почему-то нервничает, когда их парни надираются в стельку. Хотя, на мой взгляд, не мешало бы к этому вопросу подходить более снисходительно.

Я купил букет гвоздик, устроился возле невысокого заборчика на остановке и приготовился ждать. По моим подсчётам выходило, что ждать её мне придётся не менее сорока минут. Если исходить из того, что время ожидания в большинстве случаев прямо пропорционально тому, насколько ты провинился.

Но человеку свойственно ошибаться. Она пришла, опоздав всего на десять минут. Пока Наташа приближалась, я наблюдал за её упругой походкой и думал, что либо я преувеличиваю свои вчерашние подвиги, либо она – ангел. Когда она подошла, я всучил ей букет гвоздик и забормотал извинения. Прости, мол, больше не буду, нечаянно, бес попутал, я последняя сволочь, больше не повторится, от волнения, честное слово…

Она недолго сердилась. Она всё понимала. Ей неприятно, но ничего страшного. Мир был восстановлен. На мою душу снизошёл покой. Я перестал страдать от рака совести. Потом нас занесло в парк, и мы долго гуляли тихими безлюдными аллеями, беседуя о чём-то бесконечно важном для нас обоих. Мы брели во влажных фиолетовых сумерках, а они подхватывали звуки наших шагов и повторяли то, что мы вкладывали в каждую фразу, но не решались произнести вслух.

Вдруг что-то тревожное и торопливое забормотал дождь. Капли текли по лицу, словно быстрые прикосновения пальцев. Но они были лишними в нашем пространстве. Нам хотелось быть только вдвоём. Старая полуразрушенная беседка, увитая диким виноградом, стала нашим домом.

В крышу нетерпеливо стучался дождь, торопясь услышать наши шёпоты. А широкие виноградные листья, эти холсты, на которых осень пишет свои картины, они плели ловушки, в которые так хотелось попасться.

Что такое разговор двоих влюблённых? Это тонкие нити полуфраз и недосказанностей, это хрупкие купола сладко-напряжённых ожиданий.

Это хрипловатый речитатив несмелых прикосновений, затерянная вдалеке одинокая скрипка медленного робкого узнавания. Что такое разговор двоих заблудившихся в октябрьском дожде? Это мазки пурпура на ультрамарине. Это вечная поэма времён, которая пребудет во веки веков, но навсегда останется новой, только что созданной. И это смог бы подтвердить дождь, который слышал её с того самого момента, когда двое первых решились прочесть её друг другу, нарушив все запреты, за что были изгнаны из рая. Но одно стоило другого. Они открыли для себя и своих потомков другой рай. И никто из ныне пребывающих в нём не упрекнёт их за это.


ГЛАВА 10

Обстановка была накалённой. Мало того, она была очень накалённой.

И, мало того, она с каждой минутой накалялась ещё больше.

Представьте себе следующее. Действие происходит на репетиции популярной в грядущих временах группы "Клан Тишины". Действующие лица:

Поляк Андрей – лидер группы

Гудинин Павел – еёйный гитарист

Глинка Денис – барабанщик

Косточка Юрий – кандидат в бас-гитаристы.

Вышепоименованные лица настраивают электрогитару, переделанную в бас. При "переплавке" были допущены некоторые просчёты в конструкции. А именно – не учтено, что колки обычной гитары не подходят для баса. И, в результате, все члены коллектива общими усилиями пытаются настроить монстра, созданного руками Батьковича.

– Погоди, нужен упор!

– Да где ж ты его, ёшкин кот, тут упрёшь?

– Батькович держи крепко!

– Не удержу, бля буду, не удержу, крути же!

– Не крутится! Дай я упрусь!

– Бляха, что ты мне в грудь ногой упираешься! Офонарел в корень!

– Прости, родной, больше некуда!

– Да ты хоть шкары1 сними!

Палыч снимает ботинок и упирается ногой в грудь Батьковича, продолжая подкручивать колок инструмента.

– Что ж у тебя так шкарпетки2 штыняют3?

– Прости, родной, резиновая обувь. Крепись!

Дойдя до определённого предела, колки просто отказывались поворачиваться дальше. Струны у бас-гитары толще, поэтому и колки у неё прочнее, чем у обычной гитары, и изготавливают их с учётом большего прилагаемого усилия. То есть, делают длиннее плечо для усилия поворота.4 Мы же, натянув на обычную электрогитару басовые струны, пытались провернуть пластмассовые маленькие колочки.

Осознав всю тщету наших усилий, Палыч полез в свой загашник за плоскогубцами. Он ухватил ними колок, и, снова упёршись Батьковичу в грудь ногой, стал проворачивать упрямую пимпу. Дело пошло.

Изрыгая ругательства, от которых встали бы волосы дыбом даже у бывалого боцмана военного эсминца, мы продолжали насиловать инструмент. Если бы всё это кино удалось снять на видеокамеру, то полученным фильмом можно было бы морить басистов групп-конкурентов.

Мы демонстрировали бы им фильм, а они умирали бы от разрыва сердца.

Рынок освобождается. Спрос на музыку в наших окрестностях превышает предложение. И тут мы – на белом коне! Просто как ёрш твою мать!

Я мысленно порадовался: "Не лаптём щи хлебаем! И в маркетинге кой-чего кумекаем!" Но камеры под рукой не было, и шоу-бизнес-диверсия была для нас неосуществимой. Посему я ограничился созерцанием того, как терпение и труд всё перетрут.

Живописная картинка совместных мучений Палыча и Батьковича, подстёгиваемых ценными указаниями Паши, доставляла мне эстетическое удовольствие. Приятно было наблюдать за ними и размышлять о тяге человека к прекрасному.

Наконец инструмент был настроен. Действующие лица плюхнулись на пол, смахнули со лбов трудовой пот и облегчённо матюкнулись в унисон. Пять минут перекура, и можно рыпать5 в полном составе. Я быстро набросал Батьковичу гармошки6 нескольких вещей, которые хотелось сделать в первую очередь. Все заняли свои места, Палыч дал счёт и пошла жара!

Представьте себе барабанный рисунок, вызывающий в воображении старый раздолбанный шарабан, который громыхает по брусчатке с переменной скоростью. Две гитары играют Рок с Большой Буквы. И всё это сопровождается нервным рысканьем баса, торопливо нащупывающего дыры в музыкальной ткани, чтоб вставить и свои пять копеек. Картинка не для слабонервных. Я купил бы себе шляпу и всю жизнь снимал бы её перед человеком, который сумел бы расслышать гармонию в опусах, исполняемых нами в тот день.

А нам всё это казалось райской музыкой. Настоящий мужчинский рок!

Не какая-то там вонючая попса! Авангард! Музыка будущего! Огрехи, конечно же, имеются. Но у нас всё впереди! Мы покорим всех! Мы лучшие! Сурово и знаменито!

Батькович в нашем коллективе выглядел очень живописно. Долговязый тощий субьект, из коротковатых рукавов рубашки торчат худые кисти рук. Пальцы, словно пауки, бродят по грифу инструмента. И абсолютно отрешённый взгляд. Где носился его дух в эти мгновения, хрен его знает. Но мне это показалось симпатичным – медитирует человек!

Вся эта какофония продолжалась на протяжении четырёх часов. После репетиции Батькович был торжественно принят в ряды "Клана Тишины".

Он заверил нас, что приложит все усилия для того, чтобы в кратчайшие сроки стать супербасистом. Мы, в свою очередь, обнадёжили его, что другого выхода у него просто нет. Паша раскрыл, было, рот, чтоб начать задавать свои вопросики, но я ткнул его носом в часы.

Двадцать два ноль ноль. А нам ещё домой топать.

Мы по быстрячку собрали манели, и вышли на улицу. Видок у нас был ещё тот! Я, Паша и Батькович с гитарами в руках. А за нами тащился следом маленький Палыч. Словно трудолюбивый ослик, он тянул за собой древнюю детскую колясочку, в которой была сложена разобранная ударная установка. Боясь, как бы её не стырили из актового зала

"ВОДОКАНАЛТРЕСТА", мы заставляли нашего драммера1 тягать всю эту хренотень на каждую репетицию и обратно. В результате – сходство с цыганским табором или пионерами во время сбора металлолома.

Мы брели по улице и вполуха слушали Пашины рассуждения о высоких материях, когда рядом с нами остановился милицейский "бобик". Из него материализовались три отважных стража правопорядка, на которых лежала ответственная миссия бороться с преступностью в нашем городе.

Но то ли все преступники уже сидели по тюрьмам и наступила долгожданная Эра Милосердия2, то ли наши зловещие физиономии наводили на мысль о содеянных нами тяжких преступлениях, о трупах тайно захороненных в Брюховичах3, о скупке и перепродаже вещей, отнятых у вдов и сирот, – строгие и справедливые светочи мужества и героизма решили нас задержать. Громким официальным голосом были спрошены документы. Оных у нас не оказалось. Тогда было высказано требование предъявить к досмотру переносимые предметы, что было выполнено. В разговоре между собой стражи правопорядка высказали вполне достоверное предположение, что мы – воры и убийцы, застуканные в момент перепрятывания награбленных вещей. Без лишних разговоров нас погрузили в "бобик" и привезли в "ментовку".

Там нас обыскали, допросили, перезвонили домой Паше, Палычу и

Батьковичу, дабы проверить наши показания и удостовериться, что мы действительно имеем обыкновение таскать инструменты домой после каждой репетиции. Толстый солидный начальник отделения потребовал на деле проверить, что мы музыканты. Тогда, расчехлив гитары, я и Паша приготовились принимать заказы. Спев на протяжении часа около тридцати всевозможных бандитских шлягеров, которые здесь, судя по всему, пользовались огромной популярностью, мы были отпущены.

Проклиная всё на свете, мы пёрлись хрен знает откуда по домам, и поминали "незлым тихим словом" такую родную, такую справедливую и такую бдительную нашу милицию. А несостоявшийся вор, убийца, скупщик краденного, и, в то же время, простой школьник, будущая "рок-звезда"

Батькович тихо грезил о грядущих триумфах.