"Языческий алтарь" - читать интересную книгу автора (Милованофф Жан-Пьер)

Черные муравьи

Но пришло время представить фермера, не имеющего сыновей. Фамилия его Жардр, имя – Бьенвеню. Его род считается старейшим в округе и, следовательно, одним из самых зажиточных. Это не значит, что деньги текут к нему рекой, как раз наоборот. «Молодые леса и старые ледники не наполняют шелковый чулок», – гласит мудрость горцев. И слуги Бьенвеню слышат звон монет в хозяйском кармане всего раз в год, когда он продаст лес.

В свои сорок лет Бьенвеню Жардр, которого все уже кличут «стариком Жардром», сбивает людей с толку: он тяжеловесен, чудаковат, рассеян. Даже в разгар дня он похож на ночную птицу: ходит медленно, словно толчками, будто на ногах у него гири. Когда необходимо принять срочное решение, он не говорит ни «да», ни «нет», а подносит к глазам руку, так что в щелочках между веками остается виден серый проблеск, похожий на острие нового гвоздя. На говорящих с ним он иногда смотрит так, словно впервые их видит, а иногда отворачивается и разглядывает на стенах блики, заметные ему одному. Какой он – простодушный или лукавый, невинная душа или неврастеник? Точно ответить не может даже старуха Лиз, его кухарка.

У меня о старике Жардре собственное мнение. Полагаю, жизнь запросто снимает с него стружку, и чтобы сделать жизнь легкой, как белое вино, он нуждается в небольшом запасе хитростей, которые можно завернуть в носовой платок. Если мне надоест ждать, и я разверну платок, что там окажется? Привычка (или желание) больше ценить богатые сигарные ароматы, чем маршальские победы; искусство скрывать решимость медлительностью и действовать, не спрашивая советов; неповторимую манеру дремать на террасе с полуприкрытыми веками вместо того, чтобы бежать впереди политических поветрий, требующих поступков, наказаний и голов.

Немногочисленные близкие Бьенвеню считают, что он, овдовев, стал еще страннее. Все в один голос сетуют, что его внезапных поворотов ни за что не предугадать. Непонятно, почему он без видимых причин переходит от возбуждения к унынию и наоборот. Он – превосходнейший малый, говорят они, только никогда не знаешь, чего он захочет: сегодня одного, назавтра – совсем другого.

Но при всех прыжках настроения и причудах Бьенвеню, теперь, когда у него появился приемный сын, его речи обрели последовательность. Его собственное детство прошло в хаосе и под замком, по крайней мере, на его взгляд. Как укрыться от стыда за то, что он научился писать одно только свое имя? Искупая собственное невежество, старый фермер даст ребенку образование, какого сам лишен.

Вот почему дождливым октябрьским утром Бьенвеню Жардр в наполовину траурном облачении, в черном котелке на голове сам везет воспитанника в свежевыкрашенной четырехколесной двуколке. Вот так событие! Чтобы его описать, потребовались бы слова, неподвластные лгунам, ломкие, как миндальная скорлупа, полная тишины и слез, слова, отдающиеся в груди, как лесное ауканье.

Школу, куда будет ходить Маленький Жан, не назовешь великолепной. Это бывшая конюшня позади церкви, в ней один-единственный класс на всех учеников сразу. За учителя в ней кюре. Сидя среди мальчиков старше его, ребенок вдыхает запахи коровьего навоза и древесины, но так пахнет всюду, это и есть запах гор, и он не чувствует себя чужаком. С утра до вечера его синие глазки выглядывают из-за плеч старших детей, личико медвежонка, ищущего мед, ловит вопросы старого кюре раньше, чем тот успеет их задать. По мере того, как он учится разбираться в книжках и владеть карандашом, воспроизводя черных муравьев алфавита, ткущих историю мира, пределы Коль-де-Варез расступаются. Беседы на гумне, вздохи и ворчание у камина, жалобы старух, злые крики пастухов, подзывающих собак в тумане, звяканье колокольчиков подсказывают школяру, что его поджидают тысячи жизней, подобные теням в лесу.

Поверьте, истина скрыта столькими складками, прячется так глубоко под камнями и под посеребренной изморозью травой, что ее нескоро выковыряет даже длинный заступ могильщика. И потому выдуманные рассказы, басни, отзвуки смеха и голоса, сопровождающие нас вдали, так ценны нам, ни на что не годным, не имеющим никаких других надежд, кроме грез. Они смягчают боль и оживляют иллюзии, не удержанные временем. Цвет у них, как у сильно охлажденного вина из погреба, льнущего к согревающему его языку. Но к этому я еще вернусь.