"Операция «C-L»" - читать интересную книгу автора (Фикер Эдуард)

7

В кабинет ко мне явился Карличек и со своей обычной бесцеремонностью заявил:

– Эту бабу из ювелирного так и хочется как следует взгреть. У нее две продавщицы, которые не переставая хихикают и как заведенные нагло твердят вам прямо в глаза: «Это вам безумно идет». Просто немыслимые дуры! Я и сам почувствовал себя там круглым идиотом.

– Узнали что-нибудь важное? – перебил я его.

– Маловато, – вздохнул Карличек. – Янтарное ожерелье стоило тысячу двести. Заведующая вспомнила, что сдавала сдачу с тысячи крон. Значит, покупательница платила двумя купюрами по тысяче крон. И тут же она утверждает, что две тысячи сразу ни от кого не получала, а если даже и так, то в банке ей, дескать, сказали, что только одна тысяча краденая. С серьгами дело получше. Хотя они, как утверждает заведующая, стоили не больше тысячи. Там у них оказались еще одни точно такие же, похожие как две капли воды. Эти серьги я прихватил с собой. Вот они.

Карличек вынул из кармана коробочку довольно грубой работы и выложил на стол две ярко-желтые овальные сережки, прикрепленные позолоченной цепочкой к двум крестикам, похожим на дорожные знаки.

– Страшное дело, правда? И они уверяли меня, что это серьги. Их и гвоздь в стене не удержит, а где уж нежному ушку нынешней женщины. Только прикиньте на вес. Каждая не меньше пяти унций. Отдайте приказ, – решительно заявил он, – и я отправлюсь по следам этих сережек.

– Никакого приказа, – охладил я его пыл. – Садитесь. И я попросил принести мне кофе, а для него жидкий чай.

– И слушайте, – сказал я. – Со вчерашнего дня появились новости.

Карличек стал весь внимание. Выслушав меня, он задумался и сказал, что мы не должны ни во что впутывать старшего лейтенанта Ленка. Но подозрительные факты налицо, в частности наведение справок неизвестным лицом в больнице. Причины могут быть самые разные. Но факт остается фактом: кто-то старается установить, что происходит со старшим лейтенантом Ленком. А что с ним может быть? Одно из двух: или он жив, или нет.

В ответ я сказал:

– Бог их знает, кого это печалит или радует, но старший лейтенант Ленк, скорее всего, останется жив. И значит, им начнут усиленно интересоваться. Правда, теперь уж не в больнице. Там этого посетителя приметили. Значит, где-то в другом месте.

– Думаете, у Дворской?

Карличек вздохнул.

– Думаю, да. И ее опеку я хотел бы поручить вам. Состояние здоровья Ленка – хороший предлог. Будьте настороже, в данном случае нужна вся ваша активность.

– Что это значит? – Он беспокойно заерзал.

– Эхо значит – смотреть во все глаза, не происходит ли вокруг что-нибудь подозрительное. Расспросите Дворскую, не замечает ли она чего. Присмотритесь, не стремится ли кто-то установить с ней контакт. Пригласите ее, скажем, в театр, в кафе и при этом незаметно следите за ее окружением. Человека, который станет встречаться с ней чаще других, нам придется взять под наблюдение.

– Гм-гм, согласится ли она на такого телохранителя?

– Согласится. И даже будет благодарна. Язык у вас подвешен неплохо, значит, собеседник вы приятный, вам остается лишь постараться. Жених ей вполне доверяет, интрижки она не заведет. Он может спокойно отлеживаться в больнице, сколько ему нравится. Вы танцуете?

– Нет, – испуганно ответил Карличек.

– Тем лучше. Пригласят ее танцевать, а вы, сидя за кружкой пива, будете наблюдать. А Гелена Дворская расскажет вам, о чем беседовал с ней ее партнер. Уж на это, я думаю, вы способны.

Вид у Карличека был самый несчастный.

– У вас будут кое-какие расходы, – продолжал я, – вам возместят их из особого фонда.

Карличек теперь смотрел на меня таким тоскливым взором, что мне от всего сердца стало жаль его.

– А другой работы для меня у вас не найдется? – спросил он.

– Ваше новое задание – свидетельство особого доверия. И уже хотя бы потому вы должны держать себя в рамках.

– Я? Почему?

– Вы не должны стремиться во всем заменить Ярослава Ленка, – продолжал я свои безжалостные поучения, – и мне хотелось бы, чтобы вы об этом постоянно помнили. Надеюсь, вы понимаете меня? У вас неплохие способности, и вы можете стать исключительно полезным сотрудником, но следите, чтобы вас не подвела какая-нибудь ваша слабость.

Я и вправду думал, что сейчас самое время подвергнуть Карличека этому испытанию огнем.

В одном из сообщений сотрудника нашей группы Лоубала говорилось о двух мужчинах, которые за минуту до взрыва увидели из вагона поезда молодую девушку в пестром платье. Она ехала на велосипеде по тропинке через поле к железной дороге. Вполне вероятно, что это было на 286-м километре. Один из пассажиров утверждал, что велосипедистка была метрах в пятидесяти, другой считал, что метрах в двадцати от полотна. Оба откровенно признались, что девушка привлекла их внимание. Они припоминали густой кустарник у насыпи, на миг скрывший девушку. В кустарнике, как и вообще вокруг, они никого не видели.

Третьим лицом, тоже заметившим кое-что, был машинист. Он ожидал сигнала стрелочника и смотрел направо по ходу поезда. Из паровозной будки он увидел человека, лежащего в поле так, чтобы видеть поезд. Его голова была покрыта темной круглой шляпой. Совпадало не только место, где угрозыск обнаружил примятую пшеницу, но и описание усталого туриста, переночевавшего в деревенской гостинице. Во всяком случае, костюм этого туриста свидетельствовал, что ему пришлось лежать в поле, и турист этот действительно был в темно-зеленой круглой шляпе.

Благодаря этим настойчивым розыскам было доказано лишь одно: девушку застрелили тогда, когда поезд уже прошел 286-й километр, а не раньше.

Довольно скудные результаты примененной на практике теории о психологическом барьере сознания нисколько не обескуражили Карличека.

– Еще не все сообщения получены, – заметил он, – возможно, обнаружатся какие-нибудь новые факты.

– Было бы очень кстати, – сказал я.

Потом я спросил его, вернул ли он сережки в магазин? Он ответил, что пока нет.

– Так верните их, эти сережки нам ничего не дадут. Возможно, купюра попала в магазин из вторых, а то и из третьих рук. А может, это вообще был пробный шар и кое-кто просто выжидал, чем все кончится. И теперь уже знает, что поймал нас на крючок.

Разумеется, надо было попытаться установить личность владельца купюры, а банковский служащий поступил неразумно, подняв тревогу. Будинский, правда, потом его оправдывал, дескать, банк не имеет права принимать неплатежеспособные деньги. А нас это заставило в свою очередь действовать в открытую в ювелирном магазине.

Все эти обстоятельства только усиливали мое желание как можно скорее встретиться с Ярославом Ленком. В больнице мне пообещали, что это произойдет через неделю. Но вместе с тем сказали, что при первой беседе я могу задавать лишь такие вопросы, на которые пациент сможет отвечать без волнения и без большого душевного напряжения. Невесте разрешили его посетить не раньше чем месяца через полтора.

Если Ленк стал жертвой преступления, то совершенно невероятно, чтобы он не заметил какой-либо подозрительной мелочи.

И мой доклад министерству финансов, естественно, вызвал тревогу и беспокойство, когда я написал, что вразрез с нашей прежней версией серия «C–L» не была уничтожена полностью.

Наш сотрудник Трепинский, проделавший геркулесову работу по опросу пассажиров поезда № 2316, почти закончил ее.

Прежде всего он подчеркнул, что все попытки сохранить в тайне пребывание Ярослава Ленка в больнице – курам на смех (хотя сам при этом даже не улыбнулся). В местной больнице, куда доставили Ленка с железной дороги и откуда потом отправили самолетом в Прагу, народу было тьма-тьмущая. Все выспрашивали подробности о почтовом вагоне. Приказ о неразглашении сведений о взрыве пришел позже, да к тому же не был доведен до сведения всех, кому нужно было это знать.

Трепинский привел ко мне сотрудника своей группы, и тот сообщил мне интересные подробности.

– Я побывал у двух пожилых женщин, переживших это железнодорожное происшествие. Филипина Грахова, вдова судьи, и Иозефа Небушилова, врач. Они стали расспрашивать меня о военном из почтового вагона и попросили разрешить им с помощью пражского бюро услуг отправить ему цветы. Им хорошо известно, где он, от знакомых, работающих в местной больнице. Обе женщины весьма чувствительные, я бы даже сказал сентиментальные, особы и поэтому проявили такой интерес к судьбе старшего лейтенанта Ленка. Но эту заинтересованность в судьбе Ленка подогрел в них недавно какой-то незнакомый, но довольно бойкий тип, пожелавший купить у старушек попугая.

– Попугая?

– Да, попугая, – подтвердил сотрудник, – говорящего попугая из тропиков. Но попугая у них сроду не было, тогда незнакомец извинился и сказал, что, видимо, ошибся.

Мне бы даже и во сне не приснилось, что к нашему делу еще приплетут и попугая.

– Оказывается, он разыскивал попугая по всему городку, но безуспешно. Заведя разговор о попугае, он потом свернул на железнодорожную катастрофу и под конец даже объявил себя двоюродным братом раненого старшего лейтенанта. Вероятно, от этих женщин и еще некоторых других лиц он узнал, где находится старший лейтенант Ленк, делая вид, что ему об этом хорошо известно. Он напридумывал всякую ерунду о своем родстве со старшим лейтенантом Ленком. Мысль послать цветы тоже исходит от него.

– И они решили послать эти цветы? – спросил я.

– И даже послали их, – ответил сотрудник.

– Как же они это сделали?

– Обратились к пражской фирме и переслали деньги.

– А тот человек принимал в этом участие?

– Нет, он исчез. А куда, я так и не мог установить.

– Известно вам еще что-нибудь?

– Пока это все.

Цветы в больницу еще не дошли. Но в садовом хозяйстве заказ был получен. К цветам прилагалась записка с точным адресом больницы и следующим текстом: «Героическому защитнику народного имущества от Филипины Граховой и Йозефы Небушиловой».

Записку принес мне Карличек. Она была написана дрожащей старческой рукой темно-фиолетовыми чернилами, старательным, четким почерком.

– Если мы установим, – сказал Карличек, – что записку и вправду писали эти две старушенции и никто другой не участвовал в передаче цветов, у нас будет отличный случай поломать над всем этим голову. Могу взять это дело на себя, – предложил он. – Речь ведь идет о применении на практике теории психологического барьера в сознании, поэтому я чувствую особую ответственность.

Посоветовавшись со мной, он отправил Ястреба к этим двум вдовам, а сам решил незаметно проследить судьбу букета. Букет, составленный из оранжерейных роз, довольно дорогих в осеннее время, был сравнительно небольшим.

Ничего подозрительного вроде бы не произошло. Розы пропутешествовали в больницу и украсили приемный покой, так как в палату к больному их не поставили.

Записку с темно-фиолетовым текстом я сохранил у себя, и поступки человека, разыскивавшего попугая, по-прежнему оставались для нас загадкой.

Ленк так ни о чем и не узнал; он чувствовал себя лучше, спрашивал о своей невесте и получал успокоительный ответ, что скоро ее увидит.

Шло время. Розы увяли, а Карличек все еще не обнаружил в окружении Гелены Дворской никого подозрительного.

Дня через три после того, как цветочное подношение выбросили на помойку, мне позвонил главный врач.

– Кажется, конец близок, – угрюмо проворчал он в трубку. – У пациента осложнение. Воспаление легких. При истощенном организме это почти смертельно, и мы опасаемся самого худшего.

Не знаю почему, я вспомнил в эту минуту о букете, хотя видеть здесь какую-то связь было полной бессмыслицей.

– Вы меня поняли? – нетерпеливо прозвучало в трубке.

– Понял, – ответил я. – Вы должны спасти ему жизнь. Ведь один раз вы уже это сделали.

Я положил трубку в самом мрачном настроении. В этой злосчастной истории мне все время не везло.

А дальше произошло следующее. Перед самым обедом ко мне ворвался Карличек, словно встревоженная наседка. Едва переведя дыхание, он без всякого приглашения плюхнулся на стол.

– Очень жаль эту девушку, – сказал он огорченно. – Она так несчастна!

Я понял, что до него и Гелены Дворской уже дошли тревожные вести из больницы.

– Вы были у нее? – спросил я.

– Был.

– И сказали, что ему плохо?

Он покачал головой.

– Да нет же, вы выслушайте. Я действительно был в больнице и узнал, что у него воспаление легких. Его колют пенициллином, но говорят, что и пенициллин не может творить чудеса. Вам уже как будто звонили оттуда. Но как вы отнесетесь к тому, что еще до моего появления в "больницу звонила Гелена! Да-да, Гелена! Они сообщили ей об этом осторожно, но…

– А кто, черт возьми, сказал Дворской, что ей можно звонить в больницу?

– Уж во всяком случае, не я. Узнав обо всем, я сразу поспешил к ней. Тут-то все и открылось. Гелена знает что он при смерти, но…

Карличек был чересчур уж взволнован.

– Она не звонила в больницу, – почти выкрикнул он, – туда звонила совсем другая женщина! Эта женщина представилась ее именем, и врачи попались на крючок»