"Пока мы не встретились" - читать интересную книгу автора (Рэнни Карен)

Пролог

Квебек, Канада

Апрель 1761 года


«Мой дорогой!

Вчера я видела малиновку, хорошенькую маленькую птичку, в окружении воробьев и посочувствовала ей, сама не знаю почему, но затем поняла – она тоже была одна среди чужих. Конечно, малиновка с ее чудесным хохолком выглядела очень нарядно, но воробьи были вместе.

О Господи! Глупо завидовать воробьям.

Даже хлопоты с обновлением Колстин-Холла не могут отвлечь меня от мыслей о тебе. Иногда я вхожу в комнату, которую выбрала для твоей библиотеки, и пытаюсь представить тебя за работой. Я так ясно вижу, как ты сидишь за столом, вижу, как в глазах появляется раздражение оттого, что тебе помешали, вижу, как теплеет твой взгляд, когда ты замечаешь меня. Ты откладываешь перо, с улыбкой встаешь. Мне кажется, я чувствую тепло твоей ладони… О, дорогой, если бы это было правдой.

Я так о тебе беспокоюсь. В сердце Северной Америки зимы суровы. Я лежу в спальне, слушаю завывания бури и думаю о том, каким опасностям ты подвергаешься в этой дикой, бескрайней стране. Я раздобыла карту и теперь часто ее разглядываю, пытаясь представить тебя среди этих чужих просторов.

Но хватит жаловаться. Викарий призывает меня к мужеству и терпению, я подчиняюсь, но должна признаться, что каждый вечер благодарю Создателя, что еще один день канул в Лету, и твое возвращение приблизилось.

Сегодня викарий снова был здесь. Пожалуй, он навещает меня с излишним усердием. Викарий все время напоминает, что следует молиться о твоей безопасности, а потому, дорогой, я целый день только и делаю, что обращаюсь к Владыке небесному с просьбами оберегать тебя, даже когда занимаюсь делами. Мне кажется, я молюсь даже во сне, ведь, проснувшись, я на мгновение представляю, что ты рядом.

Кругом только и делают, что говорят о войне, и я разрываюсь между желанием узнать больше и совсем ничего не слышать – тогда бы я могла обманывать себя, что ты в Эдинбурге или гостишь у родственников. Но я тут же вспоминаю, как чудесно ты выглядел в военной форме, как нетерпеливо стремился в полк.

Дорогой, береги себя ради меня! Я запрещаю тебе любое геройство! Всегда помни, что главное для тебя – вернуться домой, ко мне, вернуться живым и невредимым.

Твоя преданная жена

Кэтрин».


Монкриф аккуратно сложил письмо и поместил его в стопку других, потом стал собирать вещи: сунул свернутое одеяло в сундук капитана Гарри Дуннана и с грустью подумал о том, как мало вещей он может отослать вдове капитана. Взял мундир, завернул в него трубку и положил на самое дно сундука. Гарри редко ее курил, и то не ради табачного дыма, а чтобы согреть руки. Затем в сундук отправилось несколько индейских безделушек. Потом томик стихов, который Гарри забрал у мертвого француза. Кисточку и другие бритвенные принадлежности Монкриф обмотал рубашкой и засунул в самый угол.

Взглянув на стопку писем, он вдруг задумался – стоит ли возвращать их вдове? Конечно, они по праву принадлежат Дуннану, но именно Монкриф сберег эти письма. Минуту, подумав, он оставил их на кровати.

Супруга Гарри прислала мужу наволочку, чудесно расшитую розами и ветками чертополоха – эмблемой Шотландии. Монкриф провел ладонью по изящной вышивке и положил наволочку на стопку остальных вещей. Потом настала очередь шотландского меча, кинжала, алой куртки, туники и черных панталон. В военной форме капитана Дуннана положили в гроб.

Да, не слишком много сувениров, чтобы смягчить горе вдовы.

Монкриф захлопнул крышку сундука, запер замок и положил ключ на стол рядом с чистым листом бумаги и заточенным пером.

Ему предстояло написать еще одно письмо. Последнее. Сколько раз Монкриф говорил себе эти слова – последнее письмо? Однако обстоятельства сложились так, что теперь его переписка с Кэтрин Дуннан действительно прекращается.

Больше года назад он получил письмо от жены капитана Дуннана. Женщина спрашивала о здоровье мужа. Она не получала от Гарри известий со дня его отъезда из Шотландии и очень тревожилась.

Монкриф, как командир полка, старался следить, чтобы его подчиненные писали родным – дело не слишком приятное и к тому же нелегкое.

– Дуннан, вы должны радоваться, что у вас есть близкий человек, которому можно написать, – говорил он капитану. Отец самого Монкрифа испытывал отвращение к письмам, а брат утверждал, что у него нет на них времени. Когда-то Монкрифу писала одна женщина, и писала охотно, но потом ожидание ей прискучило, и она уступила льстивым ухаживаниям другого.

Гарри, растянувшийся на кровати прямо в пыльной после дневных учений форме, лишь ухмыльнулся, затем потянулся к сундуку, вытащил оттуда непрочитанное письмо и перебросил его Монкрифу.

– Держите, полковник, и пишите ей сами. От общения с дорогой женушкой у меня челюсти сводит от скуки. Я женился на ней только потому, что она – богатая наследница. Одного месяца брака мне хватило сполна. – Гарри расхохотался. – Теперь она только и думает, что о доме, который, наконец, унаследовала. Чертовски жаль, что она не получила денег раньше, чем я вступил в полк.

– Дуннан, вы, по крайней мере, обязаны ее успокоить. Напишите ей.

– Если я ей отвечу, полковник, она будет ждать следующего письма. Нет, лучше совсем не писать.

Монкриф вышел из комнаты, уже составляя в уме фразы письма к Кэтрин Дуннан.


«Дорогая мадам,

Ваш муж настоящий осел, который удовлетворяет свои низменные потребности с любой, подвернувшейся под руку женщиной. Он – картежник и, боюсь, не чурается шулерства. Он жестоко избивает своих лошадей и, на мой взгляд, ему нравится убивать. Должен сказать, что я считаю вашего мужа самым безнравственным человеком, какого я имел несчастье встретить за всю свою жизнь».


Оказавшись у себя в комнате, Монкриф заметил, что все еще сжимает в кулаке письмо миссис Дуннан. Полковник отложил его в сторону, а через пару дней письмо снова попалось ему на глаза – лежало на столе, прикрытое картой района боевых действий.

И Монкриф решился – распечатал письмо и прочел слова, которые женщина предназначала только одному человеку – своему мужу.

Первое письмо, написанное им Кэтрин Дуннан, было продиктовано жалостью и сожалением о том, что Гарри так небрежно с ней обходится. Монкриф писал о местных новостях, о том, что чувствует в разлуке с домом – он полагал, что именно эти темы избрал бы сам Гарри, будь у него желание ответить жене. Подписавшись именем Дуннана, Монкриф успокаивал себя тем, что пытается лишь ободрить миссис Дуннан – теперь она будет знать, что Гарри жив и здоров, и не станет тревожиться из-за отсутствия корреспонденции.

Однако миссис Дуннан ответила. Гарри распечатал письмо, бегло его проглядел и передал Монкрифу.

– Посоветуйте ей что-нибудь насчет этой чертовой крыши, а, полковник? Я понятия не имею, что ей надо.

Так началась дружба полковника Монкрифа с Кэтрин Дуннан. Дружба эта тянулась уже почти год, постепенно перерастая в острый интерес, а может быть, и в нечто более глубокое. Монкриф изо всех сил старался не показать Гарри нетерпения, с которым ждал очередного письма, а ведь случалось, что капитан получал по два и даже по три письма сразу, но игнорировал их с прежним равнодушием. В конце концов, Монкриф стал просто перехватывать письма и старался не думать о моральном аспекте такого поведения.

Каждый раз, когда приходило письмо, Монкриф клялся себе, что отдаст его Гарри, и каждый раз, слушая за офицерским столом, как Гарри хвастает очередной победой, он говорил себе, что его поведение не так уж предосудительно, уговаривал себя, что письма к Кэтрин чем-то схожи с дневниковыми записями. Однако ни один автор дневника не ждал с таким нетерпением ответа и не стремился с такой жадностью узнать, что думает адресат о его словах. Монкриф развернул одно из посланий Кэтрин, полученное в самом начале их переписки:


«Мой дорогой!

Мне кажется, я ощущаю происходящие с тобой перемены. Ты стал относиться ко мне теплее, а к нашим брачным обетам – серьезнее. Неужели наш викарий прав и мои молитвы были услышаны? Ты дал мне надежду, что наш брак станет тем, к чему я всегда стремилась, – союзом людей, преданных друг другу и душой, и разумом, и телом.

Пожалуйста, не думай обо мне дурно оттого, что я выражаюсь с такой прямотой. Ноя так тосковала о тебе все эти долгие дни, прошедшие с твоего отъезда. Я со всей искренностью прошу у тебя прощения за все дурное, что могла сделать или сказать и что отвратило тебя от супружеского ложа. Я так жажду твоей ласки.

Все твои письма хранятся у меня на груди, и мне кажется, что в этих страницах я ощущаю биение твоего сердца, а каждое слово становится для меня прикосновением твоей ладони. Они смягчают мое одиночество и дают мне силу терпеливо выносить дни и недели до следующего письма.

Я так мечтаю о твоем возвращении. Каждый мой вздох наполнен этой надеждой. Я день и ночь молюсь, чтобы скорее пришел этот миг, но сознаю, что такие молитвы эгоистичны, и ничего не говорю о них викарию».


Монкриф не должен был ей писать. Один неверный шаг мог привести к беде. Если он станет осыпать Кэтрин комплиментами, она будет ждать того же и от Гарри, когда тот вернется домой. Если будет хвалить ее усилия по обновлению Колстин-Холла, она будет вправе предположить такую же реакцию и у супруга. Если станет делиться с ней мыслями, Кэтрин узнает его лучше, чем своего мужа.

Конечно, в их переписке таилась угроза, но сам Монкриф находил в ней такое утешение, что не в силах был от нее отказаться. Он воображал, что находится не здесь, в этом сыром и заброшенном месте, а дома, в Шотландии, и Кэтрин – это соседка или родственница, или друг, с которым можно разделить одиночество.

Когда же его отношение к ней изменилось?

Возможно, когда он стал ждать ее писем, когда, возвращаясь в старый дом, служивший штабом полка, думал лишь о том, чтобы скорее написать ей…

Много раз Монкрифу хотелось расспросить капитана Дуннана о внешности Кэтрин, но он не решался, справедливо полагая, что подобное любопытство заинтересует Гарри и привлечет его внимание к неуместно долгой переписке полковника с миссис Дуннан.

Вот почему Монкрифу пришлось довольствоваться только плодами своего воображения. Шли месяцы, и образ, созданный лишь в мечтах, становился все более реальным. Он представлял себе Кэтрин хрупкой блондинкой с голубыми глазами, тихим голосом и сияющей улыбкой. Красивая и загадочная женщина.

И вот теперь он должен причинить ей боль.

Несколько минут Монкриф задумчиво смотрел на чистый лист бумаги. Наконец он глубоко вздохнул и взял перо. Тщательно обдумав слова, он быстро записал их, стараясь изменить почерк так, чтобы Кэтрин не заметила сходства с почерком человека, с которым она переписывалась более года. Закончив, Монкриф запечатал письмо и отложил его в сторону.

Питер, адъютант полковника, совсем мальчишка, но возмужавший не по возрасту за год военных действий, взглянул на сундук и спросил:

– Готово, сэр?

Монкриф кивнул. Наверное, думал он, Кэтрин станет вынимать вещи одну за другой, орошая каждую из них слезами, особенно трубку и военную форму, и, конечно, вдова будет недоумевать из-за отсутствия своих писем и не поймет, зачем Гарри хранил такую богатую коллекцию перьев. И никогда и никто не раскроет ей истинных обстоятельств смерти мужа.

– Он был грубым мужланом, ведь так, сэр? – Лицо Питера ясно выражало его мнение об усопшем.

– Возможно, ты судишь его слишком строго, Питер. Питер с сомнением взглянул на командира, но промолчал, подхватил сундук и поставил его себе на плечо.

Полковник Монкриф, командир Шотландского стрелкового полка, тряхнул головой, решив выбросить Кэтрин Дуннан из своих мыслей. Но оказалось, что сделать это не так уж просто.