"Nevermore" - читать интересную книгу автора (Шехтер Гарольд)

Эдгар Аллан По считается по праву родоначальником детектива. В самом деле, к середине XIX века литература была готова к появлению нового жанра: грамотная публика хотела сказок, предпочтительно — страшных, городской фольклор все чаще обращался к темам насилия, а развившееся книгопечатание позволяло авторам прилично зарабатывать на «сенсационных повестях». Оставалось смешать ингредиенты по рецепту. Сделать это выпало американскому критику и поэту-романтику, эмоционально неустойчивому и вечно бедствующему Эдгару По. Его раздирали два, казалось бы, взаимоисключающих стремления: склонность к кошмарному и мистическому — и стремление к сияющему свету чистого разума. Так появился классический и любимый всеми текст — «Убийство на улице Морг».

Современный американский исследователь романтизма XIX века Гарольд Шехтер — фигура, напротив, вполне уважаемая и академическая. В нем вряд ли можно заподозрить человека, увлеченного какой-то бесовщиной, но ценят его в литературном мире не за лекции для студентов. Он написал ряд документальных книг о «выдающихся» преступниках и маньяках прошлого, которые уже стали в США классикой «нон-фикшн», а также в высшей степени примечательную серию детективных триллеров, где главный сыщик — не кто иной, как сам родоначальник жанра Эдгар Аллан По. Причем сделал это Шехтер настолько хорошо, что удостоился официальной похвалы единственной наследницы Эдгара По — его внучатой племянницы Анны По Лер.

Шехтер не просто сочинил истории, а тщательно их стилизовал — воспроизвел манеру изложения и язык первоисточников (правда, по его собственному признанию, несколько упростив), предоставил свои «версии» рождения признанных шедевров По, насытил тексты множеством намеков, отсылающих к известным творениям мастера. И — да, тем, кто внимательно читал Эдгара По, дал подсказки прямо в тексте.

Переводчик первой книги этой серии — романа «Nevermore», который вы держите в руках, — решил немного упростить задачу для вас, читатель, и некоторые намеки автора расшифровал в сносках. Но в остальном вам придется полагаться на самого Эдгара По — и посмотрим, удастся ли вам разгадать имя кошмарного убийцы раньше самого автора?

Максим Немцов, координатор серии

ГЛАВА 10

Остаток путешествия я провел в состоянии крайнего беспокойства, а многоречивый покоритель границы рысил бок о бок со мной, погрузившись в неистощимый поток своей экстравагантной болтовни. Хотя дивертисменты о яростных схватках с индейцами, пантерами, аллигаторами, волками и гигантскими представителями племени ursa предназначались для увеселения и ободрения слушателя, на меня они оказали противоположное действие, не смягчив, а еще более обострив и без того напряженное состояние сильного нервного возбуждения.

Поэтому, казалось бы, я должен был почувствовать радость и облегчение, когда, вынырнув из густого соснового бора, мы завидели впереди цель нашей экспедиции. Но нет: не знаю почему, но один вид обиталища достопочтенного семейства Ашеров наполнил мое сердце глубочайшей, невыносимой мукой!

Что же это, гадал я, пока лошади влекли нас к темному, грозно нависающему зданию, — почему один вид дома Ашеров внушил мне такой страх? Ведь помимо общего впечатления небрежения и распада, ничто в этом доме не могло оказать столь безотрадное — столь скорбное — столь глубоко мрачное воздействие на мою душу.

То беспросветное уныние, которое придавило мой дух, когда мы с полковником натянули поводья, остановившись перед грандиозным парадным крыльцом, и смогли внимательнее разглядеть внешние приметы этого здания, его блеклые, лишившиеся краски стены, пустые глазницы окон, плесень, спутанной паутиной свисавшую с застрех, я могу сравнить, из всех известных мне ощущений, лишь с пробуждением курильщика опия. Самый вид этого дома наполнил мою душу неописуемым беспокойством, тем возбуждением и напряжением всех нервов, которое сродни ужасу!

— Домишко-то мхом оброс, — заметил Крокетт, слезая с седла и привязывая поводья к некогда изысканно украшенной, а ныне проржавевшей коновязи. Подняв глаза и пристально оглядев особняк, он неодобрительно покачал головой и пробормотал: — Кабы я жил в такой роскоши, я бы уж постарался получше смотреть за своей норой, чем эти Ашеры!

Пока я слезал со своего скакуна и отводил его к коновязи, полковник уже приблизился к парадному входу.

— Что за… — послышалось его восклицание. Я поспешил к нему и увидел, что внимание полковника привлек тяжелый железный молоток, подвешенный в середине двери. Этот предмет отличался на редкость странной формой, а именно:

— он был отлит и виде поднявшегося на дыбы кентавра, на чьем зверском лице запечатлено было выражение дикой и безудержной похоти. В своих объятиях чудище сжимало нежную девушку, столь нагло и непристойно ухватив ее, что — краснею, выводя эти слова на бумаге, — бюст ее был обнажен самым нецеломудренным образом!

— Ох уж эти Ашеры, — проворчал Крокетт, уставившись на дверной молоток с гримасой, в которой восхищение пропорционально смешивалось с потрясением и негодованием. — Лягушатники, что ли?

— Насколько мне известно, — возразил я, — семья английского происхождения.

— Ну-ну, — буркнул Крокетт. — Чтоб меня повесили — в жизни не видел ничего подобного! — И, ухватившись за хитрокованый молоток, застучал им в металлическую пластину на двери.

На его призыв ответило молчание, столь затянувшееся, что я уже готов был сдаться. Должно быть, обитатели угрюмого жилища покинули его и наше экспедиция предпринята втуне! Выждав с минуту, полковник вновь взялся за молоток и возвестил о нашем присутствии целым рядом громких, настойчивых ударов — и снова без всякого отклика.

Только я обернулся к моему спутнику, чтобы поделиться с ним возникшими у меня соображениями, как изнутри дома послышались другие звуки: шарканье ног — грохот отодвинутого засова — скрип дверных петель. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, едва позволяя разглядеть в глубоком сумраке холла чье-то до странности бледное лицо.

— Что вам нужно? — вопросил голос, столь же проржавевший и отвыкший от употребления, как и дверные петли.

— Добрый день, — как нельзя любезнее ответил я. — Мы хотели бы поговорить с хозяином этого дома, мистером Роджером Ашером.

— Это невозможно! — воскликнул анемичный персонаж по ту сторону двери. — Он не желает говорить ни с вами, ни с кем другим. Уходите! — И с этими невежливыми словами он попытался захлопнуть дверь.

Однако полковник успел вытянуть руку и, ухватившись за дверь, не дал ей закрыться.

— Потише! — воскликнул он. — Мы с приятелем большой путь проделали и не позволим обойтись с нами так грубо.

— Вас сюда не звали! — запротестовал тот.

— Пусть так. Но Дэвид Крокетт никому спуску не дает. Когда со мной говорят пребережительно, я раскаляюсь, точно клещи кузнеца!

Эта яростная речь оказала некоторое действие на бледнолицего.

— Полковник Дэвид Крокетт? — переспросил он. — Из штата Теннесси?


Единственный и неповторимый! — отвечал пограничный житель. — А это мой напарник, мистер Эдгар По из Балтимора.

— По, — также раздумчиво повторил анемичный тип. — И это имя не вовсе незнакомо мне. — После очередной заминки — похоже, в этом человеке происходила сильная внутренняя борьба — он испустил глубокий вздох, словно капитулируя, отступил от входа и широко распахнул перед нами дверь. — Вероятно, я был неправ. Входите, джентльмены, входите. Скорее! Скорей! Воздух снаружи слишком сырой и холодный, я не могу подвергаться губительным сквознякам!

Повинуясь этому приглашению, мы с Крокеттом поспешно переступили порог угрюмого дома, а бледный господин, который, как я уже догадывался, был не кто иной, как домовладелец, мистер Роджер Ашер собственной персоной — немедленно захлопнул дверь наглухо.

— Сюда, джентльмены, произнес этот странный индивидуум, приглашая нас пройти по длинному, сумрачному кори дору Уходящие ввысь стены были увешаны темными, обветшавшими гобеленами; на дорогой, до дыр изъеденной молью ткани виднелась причудливая вязь орнаментальных фигур и тонкого, экзотического узора.

Проводив нас в просторную и столь же сумрачную гостиную, наш кадаверозный хозяин жестом указал на два массивных кресла черного дерева, упиравшиеся ножками в потертый саксонский ковер перед пылающим камином. Скинув шляпу и дорожный плащ, я опустился на один из этих предметов меблировки, а Крокетт облюбовал второй. Тем временем Ашер подошел к камину и разворошил кочергой горящие головешки, что позволило мне внимательнее оглядеть большую, запущенную комнату.

На взгляд размеры ее составляли по меньшей мере тридцать на двадцать пять футов. Половицы старинного дуба потемнели со временем до черноты; потолок, тоже из гнетуще-темного дуба, был высоким и сводчатым, с богатой, но громоздкой и гротескной резьбой в то ли готическом, то ли друидическом стиле.

Стену напротив входа почти полностью занимало высокое окно с алыми панелями, обрамленное ниспадающими шторами такого же алого, хоть и несколько выцветшего оттенка. Сквозь алые витражи проникали слабые отблески света, и благодаря им отчетливее проступали наиболее крупные предметы окружавшей меня обстановки. Но понапрасну я напрягал глаза, пытаясь разглядеть что-либо в отдаленных уголках гостиной, погруженных в глубокую тень, где мне мерещилась пара неподвижных часовых. Позднее я обнаружил, что то были хранившиеся в семействе Ашеров из поколения в поколение и слегка уже проржавевшие средневековые доспехи. Одна из этих фигур стояла напряженно выпрямившись, сжимая в металлической правой перчатке грозный боевой топор или алебарду, а второй была придана еще более воинственная поза: колени слегка согнуты, в руке копье с длинной рукоятью, направленное прямо вперед, как будто воин изготовился к нападению.

Меблировка гостиной была избыточной, антикварной и, судя по креслам, в которые уселись мы с полковником, до крайности некомфортной. В целом комната производила впечатление клонящегося к упадку и гибнущего величия, былого изобилия и красы, ныне деградировавших в мрачную, жуткую, неисцелимую убогость.

И такое же впечатление производил сам Ашер — он, возросший в атмосфере изысканности и богатства, превратностями фортуны, сопряженными, увы, с участью всего человечества, низведен был до столь скудного и даже нищенского существования. Высокий, сухопарый, тяжело больной даже с виду, он был одет по давней, уже вышедшей из употребления моде: бриджи до колен (протертые до дыр), пожелтевшая льняная рубашка с накрахмаленной манишкой, пыльный фрак с обтертыми манжетами. Определить его возраст было почти невозможно, хотя, зная родословную его семьи, я прикинул, что ему никак не более сорока пяти, но это бескровное, истощенное, чудовищно высохшее лицо могло принадлежать старику шестидесяти или даже восьмидесяти лет, а еще точнее — безжизненному забальзамированному трупу, каким-то образом сохранившему способность к передвижению. Под белой пергаментной кожей лица остро и отчетливо, как у скелета, проступали кости. Тонкие волосы редкими сальными прядями свисали до плеч и были на редкость светлыми, почти белыми. Из-под широкого, выступающего лба запавшие глаза сияли странным полубезумным светом, а когда он говорил, бледные шелушащиеся губы открывали ряд гниющих, но острых, как у крысы, зубов.

Но более всего смущало меня непрерывное движение аристократических длиннопалых рук, которые все время потирали друг друга, скреблись назойливо и неутомимо, как лапки Musca domestica, она же — муха обыкновенная.

Итак, проскрежетал этот экстраординарный тип, обращаясь к моему спутнику, — вы и есть прославленный полковник Дэвид Крокетт?

— Вот именно, — подтвердил тот, — а вы кто такой, если позволите спросить?

— Роджер Ашер, к вашим услугам, — с легким поклоном ответил наш хозяин, подтверждая тем самым мою догадку. Вновь выпрямившись, он смерил расположившегося в кресле охотника долгим оценивающим взглядом, в котором я отчетливо различал любопытство, смешанное с презрением. — Не будь моя дражайшая сестра Мэрилинн так нездорова, она была бы рада — даже счастлива — познакомиться с вами, полковник Крокетт, — заявил Ашер тоном, столь же беспричинно издевательским, как и его взгляд. — Ибо из немногих земных удовольствий, остающихся доступными ей, отчеты о ваших замечательных, прямо-таки невероятных приключениях в наших ежемесячных альманахах значатся едва ли не на первом месте.

— Ну так, значит, леди понимает в деле! — с жаром воскликнул Крокетт. — Надеюсь, я смогу поговорить с вашей бедной больной сестрицей, пока нам с приятелем не настанет пора отправиться восвояси.

— Сомнительно, очень сомнительно, — ответил Ашер с явно преувеличенным, даже театральным вздохом. — Боюсь, бедная Мэрилинн давно страдает от тяжелого, хотя трудно определимого недуга, который в недалеком будущем сведет се в безвременную могилу. — Этому печальному утверждению сопутствовала неуместная, чтобы не сказать ненормальная улыбка легкого, но явного удовлетворения, как будто скорая погибель сестры была исходом, вовсе не страшившим брата.

— Ох ты, жалость какая! — откликнулся Крокетт.

Потирая руки с алчностью гурмана, перед которым только что поставили на стол блюдо с редкими деликатесами, Ашер возразил:

— Нет-нет, полковник Крокетт! Не о чем грустить.

— Смерть — общий удел всех нас, как и явление в этот мир. И на свете существуют вещи пострашнее — о да, намного, немыслимо страшнее, — чем смерть как таковая!

— Точно, как в Писании! — подхватил Крокетт. — Помню, раз в тростниках приятель мой по имени Эфраим Уодлоу сунул ружье в прогнившее дупло, думал выгнать жирного енота, который туда залез, а из дупла как вылетит целый рой этих мелких тварей, желтых в полосочку, как набросится на него, точно племя краснокожих на тропе войны. Эфраим, он…

Я откашлялся, чтобы прервать очередной докучливый монолог своего спутника и привлечь внимание Ашера, который до тех пор с умышленной нелюбезностью пренебрегал мною. Когда хозяин обернулся ко мне, вопросительно изогнув одну бровь, я решительно заявил:

— Судя по тому, что вы сразу припомнили мое имя, вы знакомы и с моими достижениями, а не только с подвигами полковника Крокетта.

— Вовсе нет, — небрежно отвечал мне Ашер. — До сих пор я и не подозревал о вашем существовании. Но имя По давно мне знакомо, ибо такую фамилию носила замечательно одаренная актриса, чьим талантом мой отец, человек редкого понимания и вкуса, всегда восхищался и которую я сам однажды имел удовольствие видеть в достопамятном представлении «Юной девицы» Гаррика.

— Вы говорите о моей дорогой маменьке Элизе По, — ответил я, мужественно подавив в себе огорчение по поводу того, что обо мне самом Ашер и не слыхивал. Такие уколы судьбы, говорил я себе, неизменно поджидают художника с истинным и глубоким талантом, ибо его редкие и с трудом дающиеся шедевры затмевают более низменные достижения заурядных людей, подобных Крокетту, которые стремятся лишь угодить грубой чувственности толпы.

— Прекрасно! — произнес Ашер. — А как сложилась ее судьба?

— Умерла! — ответил я, задыхаясь от скорби. — Увы, много лет тому назад.

Угрюмо кивнув, как будто мои слова подтвердили давно укрепившуюся в нем скорбную философию, Ашер сказал:

— Такова извращенная природа нашего мира: все лучшее, изысканное, талантливое, все те, кто несут радость и свет миру, жестоко истребляются из нашей среды в расцвете юности, а другие, — и тут на лице его выразилось крайнее отвращение и злоба, — те, кто способны лишь превращать каждый день жизни в ад на земле для своих близких, с чудовищным упорством цепляются за свое существование!

Этот яростный взрыв сотряс и без того хрупкое тело нашего хозяина. Он зашатался, тяжелые веки опустились на глаза, впалая грудь вздымалась, и вся его сухопарая фигура тряслась, словно в приступе инфлуэнцы.

Прошло несколько мгновений, прежде чем стих этот внутренний тремор. Глаза его вновь раскрылись, губы растянулись в безрадостной усмешке, которая, видимо, изображала благопристойное гостеприимство, но более походила на оскал черепа.

— Итак, джентльмены, — повторил он, — чему обязан честью столь неожиданного посещения?

Я раскрыл было рот, чтобы ответить, но прежде, чем первое слово слетело с моих уст, из недр дома исторгся слабый, но мучительный крик, подобный воплю погибшей, терзаемой в преисподней души. Во рту у меня пересохло, казалось, кровь свернулась в жилах, горло сдавило спазмом, как будто петлей палача, и я не мог говорить!

Слегка покачав головой, Ашер испустил слабый вздох, как бы отдаваясь на милость судьбы, и сказал:

— Опять! Прошу прощения, джентльмены, — меня призывает сестра. К сожалению, она принадлежит к числу требовательных, я бы даже сказал — деспотических — пациентов. Но что мне остается делать? Я для нее — единственный источник утешения. Только я один могу выполнять ее пожелания, как бы утомительны, как бы тяжелы, как бы чудовищно непомерны они ни были! Но уже недолго — о, недолго! Ибо предначертанный ей отрезок жизни убывает стремительно.

Эта своеобычная речь вновь привела нашего хозяина в состояние граничащего с истерией возбуждения. Костлявые руки дрожали, горели запавшие глаза, в уголках рта пенилась слюна.

— Прошу вас, джентльмены, — выдохнул он. — Чувствуйте себя как дома.

Очередной пронзительный, неземной вопль, донесшийся из глубины дома, заставил его резко развернуться и опрометью устремиться прочь из гостиной.

— Чудной малый, — заметил Крокет, глядя ему вслед.

— Да уж, — подхватил я. — Однако способна ли его эксцентричность дойти до убийства — это нам еще предстоит выяснить.

— Вперед! — воскликнул Крокетт, решительно хлопая себя по ляжке и поднимаясь из кресла. — Давайте-ка осмотримся тут, раз представилась возможность. — Кивком головы он указал на тройной канделябр, который стоял на маленьком мраморном столике возле моего кресла, и продолжал: — Прихватите светильник, По, и давайте зажжем его.

Я тоже поднялся на ноги. Радом с канделябром на столе обнаружилась потемневшая серебряная чаша с деревянными спичками. С их помощью я зажег уцелевшие в подсвечнике огарки и понес его Крокетту, который тем временем приблизился к камину и с глубоким недоумением разглядывал висевший над очагом большой гобелен в золоченой раме.

— Гром и молния! Что вы скажете об этом?! — приветствовал он меня.

Я приподнял канделябр, чтобы получше осветить вышивку. Она и впрямь казалась извращенной и шокирующей: султан в высоком тюрбане вальяжно расположился на мягких подушках, а вкруг него жестокие убийцы с обнаженными кинжалами безжалостно резали множество прекрасных и совершенно обнаженных девушек, очевидно — узниц его гарема. Помимо бесстыдного неглиже, в каком были изображены несчастные молодые женщины, картина производила отталкивающее и крайне противоестественное впечатление также и потому, что на лице владыки, созерцающего чудовищную бойню, блуждала улыбка удовлетворения и даже блаженства.

— Если не ошибаюсь, это копия — причем выполненная с большим тщанием и умением — известной картины «Смерть Сарданапала» прославленного французского художника Эжена Делакруа,[25] — заметил я.

— Французского, э? Так и думал, без проклятых иностранцев дело не обошлось. Ей-богу, По, чтоб меня в медвежьем жиру изжарили, если мне доводилось когда-либо видеть что-нибудь более бесстыжее. Такое и в мужском клубе не повесишь!

Мы продолжили осмотр комнаты, изучая представительную коллекцию живописных полотен, сюжеты которых — нецеломудренные одалиски, языческие оргии, разнузданные и противные природе ритуалы — вызывали все более возмущенный протест негодующего первопроходца западных земель.

— Враг меня побери! — воскликнул он наконец. — Ничего поганее этих художеств в жизни не видывал! Что за люди вешают такое у себя в гостиной? Поверьте мне, По: этот Ашер, сколько бы он на себя важность ни напускал, на самом деле подлый проходимец, только и всего!

Тут мы как раз подошли к массивному стеллажу, занимавшему целую стену. Просматривая ряды старинных запыленных книг, я не мог не отметить, до какой степени их аномальные темы соответствовали той болезненной живописи, из которой состояло собрание Ашера. Среди множества редких курьезов, заполнявших высокий шкап, я узнал причудливые и зловещие труды: «Бельфегор» Макиавелли, «Подземные странствия Николаса Климма», принадлежащие перу Хольберга, «Хиромантию» Роберта Флада, «Молот ведьм» Якова Шпренгера и Генриха Крамера, «Демонологию» Роберта Скотта и «Practica Inquisitionis Heretice Pravitatis» Бернарда Гвидония, и даже — наиболее знаменательная находка — небольшое издание ин-октаво «Vigiliae Mortuorum secundum Chorum Ecclesiae Maguntinae».[26]

Когда я просматривал заголовки этих изумительных томов, взгляд мой упал на странно знакомую книгу в богатом переплете из зеленой кожи, с золотым тисненым названием. Испустив крик удивления, я протянул руку и выхватил этот том.

— В чем дело, По? — воскликнул Крокетт.

— Смотрите! — вскричал я. — Это — еще один экземпляр той самой книги, которую я изучал, когда вы впервые явились в мой дом несколько дней тому назад, чтобы предъявить мне свой внезапный и необдуманный ультиматум.

Выхватив книгу из моих рук, полковник раскрыл ее, и лицо его приняло замечательное выражение испуга и удивления, как только он прочел надпись на титульном листе.

— «Ингумация прежде Смерти», — прочел он вслух и поднял глаза. — Какого дьявола это значит, По?!

— Этот трактат посвящен ужасному — немыслимому — невыразимому ужасу преждевременного погребения.

— Преждевременного погребения! — подхватил полковник. — То есть — человека зарывают на шесть футов в глубь земли, прежде чем он испустит дух?

Мурашки ужаса побежали по моей коже.

— О да, именно такую прискорбную, роковую ошибку обозначает смутившее вас выражение, — ответил я. — Из всех ужасов, какие могут представиться смертному, этот — превыше всех, ибо одна мысль о нем наполняет душу невыносимой тревогой и всепокоряющим страхом!

— Скверное дело, — согласился Крокетт. — Этот Ашер становится мне все подозрительнее.

Захлопнув книгу, он передал ее мне, а я в свою очередь вернул том на полку. Обернувшись вновь к полковнику, я при свете канделябра увидел, как он всматривается в некую точку у самого края массивного стеллажа. Проследив за направлением его взгляда, я обнаружил небольшое углубление в стене или нишу, которую до той поры скрывала от меня густая тень шкапа.

Но не сама ниша до такой степени поглотила внимание полковника, а ее содержимое. То был застекленный сервант или витрина, высотой примерно по грудь человеку, на изысканной деревянной подножке. С того места, где мы стояли, разглядеть находящийся под стеклом предмет было невозможно — только призрачные его очертания.

Полковник, стоявший слева от меня, повернул голову, чтобы заговорить со мной, и в мерцающем свете огарка лицо его казалось карнавальной маской чудовища.

— Не нравится мне эта штука, — произнес он угрюмо, указывая на стеклянный шкафчик.

У меня вырвался глубокий, похожий на рыдание вздох.

— И мне тоже, — признался я. — Лучше сядем снова в кресла. Наш хозяин вот-вот придет.

— Разумная мысль, По, — согласился Крокетт. — Но я должен сперва взглянуть на эту хреновину. — И он решительно направился к нише, остановился перед витриной, заглянул в нее — и не сдержал крика! — Несите сюда подсвечник! — распорядился он, подзывая меня отчаянным взмахом руки.

Нехотя повинуясь приказу, я подошел к нему и склонился над витриной, вплотную поднеся подсвечник к стеклу. Накатила дурнота, я едва не лишился сознания. Приподняв канделябр, который чуть было не выскользнул из моей руки, я поднес его еще ближе и в смертельном ужасе, не веря своим глазам, уставился на несказанный кошмар, заключавшийся в этом маленьком серванте.

То была верхняя честь обнаженного, отчасти уже анатомированного трупа женщины, разрубленной пополам по линии талии. С левой половины ее лица, шеи и торса кожа была содрана, обнажая плоть, напряженные мышцы, набухшие вены, слизистые ткани и перламутровые внутренности. Но каким-то загадочным искусством этот расчлененный труп был законсервирован до состояния пугающего жизнеподобия, даже одушевленности.

Я обернулся к своему спутнику и на его лице увидел то же выражение испуга и недоумения. Наши подозрения подтвердились самым ужасающим образом:

Мы проникли в логово маниака!