"Павлик Морозов" - читать интересную книгу автора (Губарев Виталий Георгиевич)

2

Семья Морозовых ужинала. К ужину пришли гости, родители Трофима Морозова - дед Серёга и бабка Ксения, а с ними - девятнадцатилетний Данила, Трофимов племянник.

В избе жарко и душно. Открыли дверь наружу. На свет налетели мошки - болотный гнус.

Трофим Морозов сидел распаренный, красный, с хлебными крошками в усах. Рядом - дед Серёга с белёсыми, мутными от выпитого вина глазами.

В молодости, при царе, дед Серёга жил в Витебской губернии, служил там тюремным надзирателем. Жил в ладу с начальством, копил деньги. А потом переехал с семьёй в Герасимовку на пустующие уральские земли, стал обзаводиться хозяйством.

Второй его сын, Трофим, скоро женился, отделился, построил рядом с дедовым двором свою собственную избу. Остался дед с бабкой и Данилой - внуком от первого умершего сына. Хозяйство ладное, а деду всё мало, всё копит да копит и Данилу тому же учит.

...Павел поднялся на крыльцо, заглянул в открытую дверь. Дед хрипловато пел, потряхивая головой и хмурясь:

- Бывали дни весёлые, гулял я, молодец... и-их!

Тоненько и заливисто хохотал на печи младший брат Павла восьмилетний Федя. Маленький, шестилетний Роман удивлённо таращил на деда круглые глаза.

Федя увидел на пороге старшего брата, соскользнул с печи.

- Братко пришёл! О, гляньте, карасей сколько!

Дед поднялся:

- А-а, рыболов! Ну, поди, поди сюда, внучек.

Павел на ходу шепнул брату, косясь на сидящих:

- Отец не злой?

- Весёлый, Паш, с дедом песни поёт.

Отец дожевал кусок мяса, старательно вытер ладонью рот.

- Ты что же, сынок, так поздно?

- Далеко зашли, папанька... На той стороне озера были.

- Смотри, потонешь когда-нибудь. Ну, садись, ешь. Налей-ка ему, Татьяна.

Мать подала миску со щами, села рядом с сыном.

Была Татьяна худой и бледной. Прожила она свои тридцать пять лет в постоянном труде, радостей видела мало. Хозяйство и дети отнимали здоровье и силы, но в детях находила Татьяна свою материнскую радость. Вон Пашка какой большой и разумный вырос! Лучший ученик в школе.

Татьяна ласково смотрит на сына, поглаживает твёрдой рукой по его жестковатым чёрным волосам:

- Не хлебай, Пашутка, быстро, - захлебнёшься...

Павел ест, обжигаясь и морщась, дует в ложку, искоса поглядывает на двоюродного брата Данилу. Тот сидит, развалясь на скамье: глаза, как у деда, помутневшие и узкие. На верхней губе у него растёт, да никак не вырастет редкий рыжеватый пух.

Продолжая начатый до прихода Павла разговор, отец вдруг сказал, усмехаясь, деду Серёге:

- Папаня, а Данилка-то, небось, ждёт не дождётся, когда ты богу душу отдашь, чтобы, значит, во владение хозяйством вступить.

- Да ну, дядя Трофим... - Данила расширил покрасневшие глаза, не зная, рассмеяться ему или обидеться.

- А ты не лукавь, Данилушка, - миролюбиво заулыбался дед Серёга. - Это великое дело - хозяином быть! Вот скажи мне, кто у нас самый крепкий хозяин в Герасимовке?

- Кулуканов, - подумав, проговорил Данилка. - Конечно, дедуня, он - Арсений Игнатьевич.

- Верно... Так вот энтот самый Арсений Игнатьевич говорил мне как-то: стар, мол, уже стал, а сердце всё волнуется, чтобы хозяйство ещё крепче было. Выйду, говорит, утречком на крылечко, да и смотрю кругом. Всё моё! Корова в стойле замычала - моя корова. Петух закричал на заборе - мой петух. Вот сердце-то и радуется!

- А соседи злятся, - вставил Данила, - кулак, говорят, Арсений Игнатьевич.

- От зависти, Данилушка, от зависти! Человек человеку волк. Ежели ты его не подомнёшь, он тебя подомнёт. Кровопивец, кричат, а ты наплюй, да и живи по-своему. Бедного, конечно, не оставь в беде, как в евангелии говорится - нищему подай, батрака накорми, от этого у тебя не убудет...

Павел вдруг сказал громко:

- А надо так сделать, чтобы нищих и батраков совсем не было!

Все умолкли и с удивлением взглянули на Павла.

- Ох ты, боже мой, - закачал головой дед Серёга, - вот и цыплята заговорили.

- А что же ты, дедуня, всё «моё» да «моё».

- Ну, ну, ты потише! - крикнул Трофим.

- Подожди, Трофим, пусть скажет, - остановил его дед Серёга.

- Надо говорить не «моё», а «наше»! - продолжал Павел потише. - Надо, чтобы каждый человек не про одного себя думал, а про то, чтобы всем людям хорошо жилось, тогда никаких батраков не будет.

- Да как же это сделать, внучек? - ударил дед Серёга ладошкой по коленке. - На батраках мир держится.

- А надо, чтобы все в колхозе жили! - убеждённо сказал Павел.

- Вот как! - воскликнул отец.

- А кто же это тебе сказал? - внимательно посмотрел старик в глаза Павла.

- Зоя Александровна.

- Учителка ваша?

- Ага.

- Пустые это разговоры, Пашутка. Я ж сказал: человек человеку волк. А волк - он живёт обособленно... Колхоз! Да в колхозе все горло друг дружке перегрызут.

- Мал он, зелен... - вдруг рассмеялся Трофим. - Небось, слышал, как я на собрании про колхоз говорил. Дурачок ты, Пашутка, собрание - это одно, а жизнь - другое. Налей-ка, папаня, ещё по одной...

Данила поманил кивком Федю и сказал шёпотом, протягивая стакан:

- На... допей.

Федя покачал головой:

- Пей сам, Пашка говорит - нельзя ребятам. - И с тревогой взглянул на старшего брата.

Федя очень любит Павла и во всём старается ему подражать. Ведь с осени Павел будет учиться уже в четвёртом классе, а он, Федя, только пойдёт в первый. И потом ещё, Павел - вожак в отряде у пионеров, его все ребята слушаются. Через два года Федя тоже будет пионером!

Данила усмехнулся:

- Мало что Пашка говорит... Кто он тебе?

- Брат.

- Так я ж тоже брат.

Федя молчит, соображая что-то.

- А ты не пионер! Вот! - говорит он.

Павел сидит молча. Густые тёмные брови чуть срослись на переносице. Над правой бровью подрагивает родинка. Он мучительно думает: как это так - на собрании одно, а в жизни другое?

Дед Серёга весело кивает Павлу:

- Федюшке-то пить нельзя, а старшому приучаться можно.

Трофим пьяно улыбается, тянется к Павлу, обнимает:

- Сынок, поди ко мне, милый...

Он горячий и потный, от него резко пахнет водкой, но Павел так поражён этой неожиданной лаской отца, что льнёт к нему и говорит тихо и растроганно:

- Папанька... папанька...

Мать, улыбаясь, смотрит на них.

- Давно бы так... А то совсем забыл, как детей любить надо.

Отец целует мальчика мокрыми губами, подсовывает ему стакан:

- Выпей, сынок, за папаньку. За папанькино здоровье!

- Ему нельзя, дядя Трофим: он пионер, - кривится Данила.

- Трофим! Рехнулся, что ли? Мальчишке тринадцать лет... Не слушай его, Пашутка! - кричит Татьяна.

Но Павел нерешительно берёт стакан:

- Подожди, мам... Ведь за папаньку!

Татьяна гневно кричит:

- Трофим!

- Ну ладно, ладно, не буду... - виновато посмеивается отец. - Давай, Таня, чаю...

- То-то - чаю... - Татьяна успокоенно улыбается, осторожно отстраняет прижавшегося к ней Романа и привычными движениями убирает со стола.

- Чай, - говорит дед. - его хорошо со сладким пить. А что у вас к чаю есть?

- Есть кое-что, - зевает Трофим, подмигивая Феде. - Есть сладкое.

Он, покачиваясь, выходит из-за стола, распахивает дверцы шкафа.

- Конфеты! - счастливо визжит Федя.

- С начинкой! - Трофим прищёлкивает языком и, помахивая кульком, закатывается вдруг хриплым смехом. - Привезли сегодня в кооператив, ну, я и взял. А главное - никакого расхода! Председатель совета!

Он сунул детям по две конфеты. Федя быстро нагнулся над столом и прихлопнул конфеты ладонью, будто это жучки, собирающиеся улететь. Потом взглянул на старшего брата. Павел сидел покрасневший и мрачный. Он не прикасался к конфетам.

- Я не буду их есть, - тихо проговорил Павел.

- Тогда и я не буду... - сказал Федя.

Все посмотрели на Павла. Отец сощурил один глаз:

- Почему же это ты не будешь их есть?

Павел молчал.

- Ну?

- Потому что... потому что...

- Почему?

Павел ногой нащупал под столом планку, соображая, будет ли она мешать, если понадобится бежать.

- Потому что...Зачем ты брал конфеты? - выпалил он, краснея ещё больше. - Взял, а денег не платил!

- А денег не платил... - слабо, как эхо, повторил Федя.

- Паша! - вскрикнула мать.

Дед Серёга зашевелился, покачал головой:

- Неладно ты, внучек, про отца говоришь!

- А пускай он не делает, что не полагается! Он думает, что председатель, так ему всё можно!

Трофим сурово сдвинул брови.

- Так... - заговорил он в тишине, растягивая слова. - Выходит, стало быть, по-твоему, я - вор?

Он рывком сдёрнул с рубахи ремень.

- Брось, Трофим! - Дед удержал его за рубаху. - Слышишь, брось! Мал он, зелен... Вырастет - поумнеет.

- Так я тебе покажу, какой я вор! - Трофим рванул затрещавшую рубаху из рук деда, шагнул к сыну.

Татьяна вскочила, стала перед мужем:

- Не тронь Пашку! Слышишь? Не тронь!

Он грубо толкнул жену, взмахнул ремнём.

Павел ждал этого движения и, согнувшись, скользнул в сторону. Ремень стегнул по скамейке. Мальчик распахнул окно, выпрыгнул в темноту.

С крыльца сбежал всхлипывающий Федя, подошёл к брату:

- Пашк... побил больно.

Потом вышел дед, окликнул Павла:

- Дурень, ведь отец-то пошутил... - Он протянул мальчику конфету: - Возьми. А ночевать, ребятки, вы нынче ко мне идите, а то прибьёт вас отец. Смотри - расходился... Да возьми конфету, ведь пошутил он.

Павел в нерешительности помедлил, но конфету всё-таки взял.