"Роковое наследство" - читать интересную книгу автора (Адамс Петер)

Глава первая

Гостиница «Под бледной луной» стояла на пустынной улице, которая вела мимо кладбища к рыбацкому поселку. Двухэтажный дом, сложенный из массивных камней, с маленькими окнами, толстыми прочными ставнями и замшелой деревянной крышей насчитывал не одну сотню лет. Хотя Дьюит сразу же предположил, что в нем несметное множество клопов, дом был очень живописен, как и большинство ирландских гостиниц, расположенных вдоль северо-западного побережья. Их постояльцами были главным образом рыбаки, контрабандисты и разорившиеся коммерсанты. В такой заброшенной гавани, как Килдар, лишь изредка появлялся приезжий с туго набитым кошельком, которого интересовали скалы друидов, вечный туман и романтические развалины. До ближайшей железнодорожной станции было не меньше двадцати миль, а дорога на Дрогхед состояла сплошь из ухабов. Отчасти из-за этого Дьюит лишь поздно вечером добрался до городка и теперь безуспешно названивал у двери гостиницы. Ни одно окно не осветилось. Казалось, что старые стены давно пустуют.

Пока Дьюит соображал, не вернуться ли ему в свою машину, которую он поставил в начале улицы, облака расступились и показалась луна. В ее холодном голубоватом свете городок Килдар с его теснящимися около рынка домами, небольшой кладбищенской церковкой, мощеной грязной улицей и прибрежными скалами казался нереальным. Дьюит заметил картонный щит, где корявыми буквами было написано, что гостиница закрыта на ремонт. Вдруг послышался какой-то скрежет и мужской скрипучий голос, мурлыкавший песенку: «О, Боже правый, Ты мой оплот. У Лиззи милой на сердце лед…»

Дьюит сообразил, что скрежетала кладбищенская калитка.

Бардом оказался костлявый старик, пребывавший в прекрасном расположении духа, которое наступает только после стаканчика виски. Покачиваясь на волнах своего блаженного состояния, он приблизился к Дьюиту. В одной руке он нес бумажный пакет, по всей видимости, из-под обуви или шляпы, а в другой — букет алых роз. Дьюит поздоровался.

— Снова голос из небытия, — сказал старик, не видя стоявшего в тени Дьюита, тем более что глаза ему застили винные пары, и добавил: — Придется пойти к врачу, с этой хворью надо бороться.

Дьюит вышел из-под арки и спросил, указывая на окна гостиницы, живет ли там кто-нибудь.

— Ты, тише! — воскликнул старик, еще не совсем понимая, что перед ним человек. — Живет ли кто-нибудь? Не знаю. Но… но одно я знаю твердо: как христианин, как человек крещеный, я никогда бы не вошел ночью в это пристанище убийц, нет, не вошел бы. — Он поднес ко рту бутылку, однако в ней не было больше ни капли виски, о чем он сразу же сообщил, употребив яркое сравнение: — Пуста, как череп покойного Тида. Упокой, Господи, душу этого подлеца! Никак в толк не возьму, зачем люди ставят черепа на комод!

— В мире вообще много необъяснимого, — серьезно ответил Дьюит. — А вы что, могильщик, дружище?

— Удивительно, как вы догадались?

— Я видел, что вы вышли с кладбища, — ответил Дьюит. — Вы любите петь благочестивые песни, собирать черепа и красть цветы с могил, а из этого следует все остальное. И для кого же этот прекрасный букет?

— Если вы считаете, что я, О'Гвинн, оскверняю могилы, то вы глубоко ошибаетесь, сударь! — Старик вздернул подбородок. — Об этом мы уже давно заранее договорились с торговцем цветами и теми, кто плачет по усопшему. Тут нет ничего зазорного. Зачем платить десять шиллингов, чтобы цветы бесславно завяли на могиле, когда можно и за три шиллинга продемонстрировать людям свое бескорыстие? Итак, вы хотите попасть в гостиницу, а вам никто не отворяет? Нечему удивляться. Скрогг — прости, Господи, и тому мерзавцу его грехи! — скорее открыл бы крышку собственного гроба, чем дверь в свою собственную гостиницу. Перед вами, сударь, загадка, и поверьте мне — всем нам предстоит лечь в землю! — мир полон тайн.

— В этом я никогда и не сомневался, но приятно услышать подтверждение из уст бывалого человека. — Дьюит вынул из кармана полную бутылку. — Так вы говорите, Скрогг был мерзавец и ему даже последнее причастие не помогло?

— Он никогда мне не давал в кредит. — Лицо старика помрачнело, хотя глаза были прикованы к бутылке. — Но не только из-за этого душа его горит в аду! Вот теперь они затеяли ремонт, — сказал он, протянув руку в сторону темных окон. — Это, пожалуй, пошло бы на пользу, потому что запах свежей краски иногда полезнее кадила… Вы не согласны? Тогда порасспросите о случае с Кэсси — упокой, Господи, душу этого негодяя, — который зарубил жену топором. Не было толку ни от заупокойной обедни, ни от Пресвятой Богородицы. Только когда перекрасили полы, тогда прекратился шепот по ночам и перестали скрипеть половицы.

— А что, у Скроггов тоже кто-то неожиданно умер? — Дьюит протянул ему наконец бутылку.

— Да, говорят, — тут старик перевел дух после огромного глотка, — что он умер от печени и от пьянства. Может быть, оно и так, только я не верю. Жизнь полна загадок, и я от этого не отступлюсь.

Пока Дьюит соображал, как бы поподробнее расспросить О'Гвинна о событиях, происшедших в гостинице умершего Скрогга, ибо только из-за этого он приехал в Килдар как служащий известной адвокатской конторы в Дублине и частный сыщик, могильщик внезапно решил, что ему пора домой.

— Лучше, пожалуй, и вам не тратить тут время попусту. Скрогг в могиле, а мышам не под силу открывать ворота…

Он хотел еще что-то добавить, да так и остался с открытым ртом. Из старого дома послышалась органная музыка.

Вдруг в одном из окон загорелся свет.

— Это дьявол играет там на органе, — пролепетал О'Гвинн, крестясь. Он прислонил свою сумку к каменной тумбе, а букет спрятал за спину.

Окно распахнулось, молодая заспанная женщина выглянула из него и спросила, в чем дело, ведь гостиница не работает.

— Это старшая — Энн. И надо же было мне как раз на нее наткнуться! — прошептал, прячась в тень, старик.

Дьюит приветствовал женщину и объяснил, что он здесь проездом. Нельзя ли ему снять комнату на ночь?

Подумав, Энн спросила, кто он и какие дела привели его в Килдар. По ее тону было заметно, что она любопытна и болтлива.

Дьюит солгал, что он журналист и едет с неудавшейся свадьбы: невеста в последнюю минуту сбежала с другим.

— Дурацкая история, скажу я вам, такое не каждый день случается.

— Ладно, тогда входите, я сейчас открою.

Окно закрылось. Могильщик выглянул из темноты.

— Со свадьбой было то, что надо. Но будьте осторожны, сударь, не в обиду будет вам сказано!

Старик явно не хотел встречаться с Энн и спешил незаметно убраться. Дьюит схватил его за плечо, взял великолепный букет и сунул пять шиллингов. Старик исчез так поспешно, что забыл свой бумажный мешок. Ручки мешка были связаны веревкой, внутри лежало что-то круглое, величиной с мяч. Дьюит хотел окликнуть могильщика, но Энн уже появилась в дверях. Он оставил мешок на месте, чтобы О'Гвинн мог найти его, и повернулся к хозяйке.

У Энн было довольно красивое, но простецкое, чересчур круглое лицо, обрамленное шапкой буйных черных волос. Она была полновата для своего возраста, это было видно по ее рукам, так как она вышла в пестром халате без рукавов.

— И где же случилась эта история с невестой?

— В Чезвике, — невозмутимо соврал Дьюит, показывая букет. — Вот, ненужный расход, а может, и нет, если вы его возьмете.

Она взяла букет и положила в раковину около стойки, когда они вошли в частично отремонтированный бар, явно не понимая, как ей отнестись к этому постороннему человеку, появившемуся так внезапно и так поздно.

Его загорелое лицо прорезали морщины, коротко остриженные волосы уже поседели, хотя ему не было и сорока.

Спортивная куртка и темно-серые брюки были сшиты у первоклассного портного, а туфли стоили не менее пяти фунтов, как заключила Энн. Однако в нем не было ничего от недоступного джентльмена, как она представляла их себе по кинофильмам. В его глазах таилась улыбка, отчего женщина смутилась и почувствовала неуверенность, что было на нее совсем не похоже.

Дьюит уже ни о чем не мог думать, а только мечтал скорее лечь. Он даже забыл о предупреждении старика, что гостиница — логово убийц. Еще до встречи с ним Дьюит уже слышал, что в давние времена этот стоящий на отлете дом был ловушкой для моряков. Подавая ложные сигналы фонарем, килдарские злодеи в плохую погоду приманивали корабли на скалы, где суда разбивались, а выброшенное на берег добро злодеи считали своей добычей. Эта статья дохода помогла бывшим хозяевам гостиницы достичь известного благосостояния, тогда как их земляки бедствовали и умирали, как мухи, от голода во время картофельной чумы. Якобы какой-то ирландский католический священник благословил эти грабежи и убийства, потому что корабли были, в основном, английские, то есть принадлежали нации, которую ирландцы ненавидели больше всего на свете.

Комната, где находился бар, с закопченным потолком, с камином, на полке которого стояли оловянные кружки со следами былых баталий, только и говорила о прошлом. Но пройдет несколько дней, и возродится былая дурная слава этой гостиницы, даже центральные газеты на континенте уделят место сообщениям об «ирландской трагедии», которая начнется этой ночью…

Звуки органа, снова раздавшиеся на верхнем этаже, заставили Дьюита прислушаться.

— Этот идиот Эррис, — выругалась Энн, — снова напился.

— У вас постоялец? А я считал, что из-за ремонта вы уже не сдаете комнат.

— Эррису не нужна комната, он мог бы спать и на матраце в туалете, — зло фыркнула Энн. — Да вы сами увидите.

Они поднялись по ветхой лестнице в коридор, имевший несколько ответвлений, запутанных, как средневековые переулки, и каждый проход имел свои ступеньки разной высоты и ширины; дальше виднелись двери, не похожие одна на другую, а за ними скрывались точно такие же, не похожие друг на друга комнаты и кладовки. Проходы были заставлены штабелями кирпичей, стопками кафеля, завалены мешками с цементом, мусором, глиной. Вдобавок в коридоре стояла и мебель из комнат, где происходил ремонт: старинные деревенские шкафы, обитые железом сундуки, на один из которых Дьюит почему-то сразу обратил внимание, стулья, комоды, кровати — мимо них трудно было протиснуться. По стенам спускалась вырванная местами электропроводка, штукатурка сохранилась далеко не везде. Только кое-где горели лампочки, так что Энн зажгла свечу, прежде чем ввести Дьюита в боковой коридор. В конце коридора она открыла дверь в большую комнату с двуспальным ложем.

— Здесь была спальня моих родителей, — пояснила она. — Но с тех пор, как мама в богадельне, где за ней хорошо ухаживают, — комната нежилая.

Энн попыталась включить свет, но тщетно. При этом она заметила, что Дьюит незаметно изучает ее со стороны, и снова подумала о пьяном Эррисе, который вот уже много дней валяется на постели и кропает какие-то стишки под «церковную музыку». А в его взгляде светится что-то такое, как будто он знает о тебе больше, чем тебе хотелось бы, а улыбка такая кривая, что сразу понятно, какие оскорбительные для женщины слова он готов произнести… А выгнать его нельзя, потому что он задолжал больше чем за месяц и умеет иногда быть таким милым, что его жалеешь.

Тем временем Дьюит уже вынул из сумки пижаму, несессер и дорожный будильник и попросил Энн принести ему к завтраку все свежие газеты. Увидев пачку банкнот в его бумажнике — не меньше ста фунтов! — Энн изменила мнение о нем в лучшую сторону.

— Еще раз большое спасибо за розы, которые вы мне подарили. — Внезапно она стала воплощением любезности. — Я их положила в раковину, чтобы они не завяли, а утром поставлю в самую красивую вазу.

Но Дьюит ее почти не слышал. Он понял, чем привлек его внимание один из сундуков в коридоре. Крышка сундука слегка подвинулась, и это ему не показалось — при колеблющемся свете свечи крышка действительно двигалась!

Значит, кто-то там спрятался, а эти обитые железом сундуки обычно непроницаемы, как сейф, человек может в нем задохнуться, если уже не задохнулся…

Из комнаты напротив снова послышалась музыка, но на этот раз не звуки органа, а завывание джаза — визг и вой джунглей, разорвавшие ночную тишину, как ветхое покрывало. У Дьюита появился предлог выйти из комнаты.

— Прежде чем лечь, пойду утихомирю этого господина, — сказал он. — Подождите, я сейчас вернусь.

Когда он вышел, Энн с минуту прислушивалась, потом подошла к зеркалу, вглядываясь в свое лицо, распахнула халат и критически оглядела свое тело. Эта свинья Эррис сказал правду — она чересчур толстая и рыхлая. Если бы найти завещание отца, она купалась бы в деньгах, и тут уж не так важно, как ты выглядишь. Если пользоваться дорогой косметикой, то можно надолго стать неувядаемой.

Дьюит не пошел усмирять соседа, а бросился сначала по загроможденному коридору к сундуку, который был не меньше полутора метров в длину. Осветив карманным фонариком замок — искусную работу мастера-кузнеца, — он убедился, что замок не заперт, и рванул крышку: сундук оказался пустым. Однако на дне что-то лежало. Черная бусина. Взяв ее в руку, Дьюит увидел, что она отсвечивает кроваво-красным огнем, как рубин. Видимо, бусина висела на цепочке, как кулон, потому что на ней было обломанное ушко.

Спрятав украшение в карман, он закрыл сундук и поспешил к двери, откуда раздавалось кваканье саксофона — дверь была не заперта. В маленькой комнатке стояли кровать, шкаф, умывальник и стул. С потолка свисала лампа без абажура, ее свет нагонял тоску. На постели, покрытой грязной скомканной простыней, лежал молодой человек, пьяный до потери сознания, со стеклянным взглядом, давно не бритый и всклокоченный, с прилипшей ко лбу прядью сальных волос. Около кровати валялось с полдюжины бутылок из-под коньяка и стоял ночной горшок.

Комната пропахла винными парами и человеческими испарениями. На стуле орал проигрыватель, а на полу валялись исписанные листы. Дьюит остановился в дверях.

— Уже полночь, а кроме вас есть и другие люди, — дружелюбно заметил он.

А какое мне дело до других людей и вообще до всего мира, пусть и в полночь? Убирайтесь к черту!

Около проигрывателя Дьюит заметил складной нож с пробкой на штопоре. Он раскрыл нож и перерезал шнур, идущий от проигрывателя к колонке. Вой прекратился.

— А что, и две другие дочери старого мошенника вернулись? — Эррис не обратил ни малейшего внимания на самоуправство Дьюита и потянулся к очередной бутылке. — Выпейте и вы глоточек. Это согревает, когда подумаешь, как неуютно сейчас этому бандиту в могиле.

— Чтобы это себе представить, мне напиваться не нужно, — сказал Дьюит, возвращая бутылку. — Я вообще не пью.

— Даже когда ложитесь с бабой? — В глазах Эрриса зажглись живые огоньки.

— Ну тогда уж тем более, — серьезно ответил Дьюит. — Зачем? Ведь пьяный все ощущает слабее трезвого. И соображает хуже. — И, помолчав, добавил: — Проспитесь, а завтра мы побеседуем, ладно?

Когда он вернулся, Энн все еще стояла перед зеркалом. Взглянув на стену, Дьюит увидел около двери семейную фотографию. Он еще не знал, что слева и справа от Энн расположились ее сестры. Младшая — рыжая Гилен Скрогг — была красива своенравной суровой красотой, зато блондинка Лайна, хотя и весьма привлекательная, выглядела усталой и отрешенной. Впереди сидели родители: высохшая озлобленная женщина в черном и рядом ее супруг — крупный, самодовольный, с чувством собственного достоинства на лице, в капитанской форме со шнурами и якорями.

Что прежде всего бросалось в глаза, так это сходство всех трех сестер с отцом и между собой, тогда как мать, казалось, не имела к ним вообще никакого отношения. Дочери были в отца — чувственные создания, страстно любящие жизнь. Мать — наоборот, волевая, расчетливая, с большим самообладанием. Любила ли она своего мужа? Или ненавидела? Страдала ли из-за его любовных похождений? Или давно примирилась с ними? И какова ее роль в истории с наследством? Может быть, это она уничтожила завещание, согласно которому все имущество якобы оставалось дочерям?

— Если я вам больше не нужна, тогда я пойду. — Энн прервала его мысли. — Когда вам подать утром кофе?

— Не раньше десяти.

Он повесил куртку на спинку стула, как бы показывая этим, что желает наконец остаться в одиночестве, но что-то в ее взгляде сказало ему, что ей не хочется уходить, что она боится уйти, что ей хочется остаться у него комнате.

— Может быть, это и лишнее, — сказала она нерешительно, — но я могу сменить белье. В шкафу есть чистые простыни.

— А где туалет? — спросил он, обернувшись к двери.

— Там, у входа, но…

— Да что с вами такое?

— Я понимаю, что это глупо, но мне страшно оставаться здесь одной. С тех пор как я отвезла маму в богадельню в Чезвик, не нахожу себе места. Как только стемнеет, слышу какой-то шум в комнатах, шаги, шорохи, хотя знаю, что, кроме этого пропойцы Эрриса, здесь никого нет.

— А где ваши сестры?

— Они еще в Дублине.

— Может быть, это Эррис бродит?

— Нет, я каждый вечер загораживаю его дверь ведром и ставлю сверху бутылку. Если он откроет дверь, то я сразу услышу грохот.

Энн подошла к шкафу, достала сверху ключик, отперла шкаф и вынула оттуда простыню и пододеяльник. По тому как медленно она разглаживала руками простыню и как обстоятельно затыкала ее под матрас, видно было, как ей не хочется уходить.

Дьюит раздвинул занавески и выглянул в окно. Оно смотрело на море. Ветер, то усиливаясь, то ослабевая, гнал черные тучи по небу, они то и дело закрывали луну, и необъятная даль океана погружалась в неверный полумрак.

Энн не знала, какой бы еще придумать предлог, чтобы подольше задержаться.

— Не такая уж я и трусиха, — сказала она, с трудом подбирая слова, — но с тех пор как умер отец, я день ото дня все больше беспокоюсь

— А почему? — поинтересовался Дьюит.

— Все время думаю о нем, но не только потому, что он вроде как завещал все деньги мне, Лайне и Гилен. Он был такой замечательный, — тут ее лицо приняло мечтательное выражение, — хоть и всегда немного навеселе, но постоянно в хорошем настроении и готовый пошутить. Его все любили. А какие он рассказывал истории! Героем был всегда он сам, и можно было часами слушать, даже если в этих историях концы не сходились с концами. И пел он тоже замечательно, голос у него был — заслушаешься. И у женщин не знал отказа. Но можно было рехнуться, когда он начал чуть ли не каждый день составлять новое завещание и прятать деньги по всем углам. Мы все искали до одурения, а он весело смеялся.

— Отличный парень, — хмыкнул Дьюит, изображая удивление. — Ну а мама?

— Два месяца назад у них была серебряная свадьба. Она при всех плюнула ему в лицо за то, что он все еще не перестал бегать за девчонками из рыбачьего поселка, хотя ему уже было шестьдесят. А сейчас я вам расскажу, о чем никто не должен знать. — Энн понизила голос. — Перед смертью он подозвал меня к себе, только меня одну, и сказал мне кое-что забавное. «Вот когда я умру, — прошептал он, — и мать после похорон поверит, что будет жить теперь одна, богатая и счастливая, избавившись наконец от меня, вот тут-то ее и постигнет горькое разочарование, она поймет, как заблуждается. На самом деле все это — только инсценировка: я вовсе не умру, а буду навещать эту старую ведьму — нашу маму не только во сне по ночам, но и средь бела дня, потому что я оставил все деньги своим дочерям, а не ей». — Последние слова она произнесла с особым волнением, как будто доверила Дьюиту великую тайну.

— Завещание все еще не нашлось? — спросил Дьюит, зевая. Он снял ботинок и почесал палец на ноге.

— Нет еще, — безнадежно вздохнула Энн, — по крайней мере, мне о нем ничего не известно, а моих милых сестриц тут сейчас нет. — Ее уныние перешло в ненависть. — Они считают себя выше меня, они же учились в школе, пока я тут мучилась по хозяйству с утра до ночи. А у меня с самого рождения больное сердце, пришлось начать лечиться, пока не поздно. Доктор уже много раз меня предупреждал.

Дьюит оценивающе оглядел ее. По ее грубоватому лицу, полному сильному телу трудно было предположить слабое здоровье. Такой грудью можно было бы вскормить десяток детей, руки не боялись самой тяжелой работы, а ноги готовы были бегать без устали.

— Что вы на меня так смотрите? — Она явно смутилась и как-то глупо хихикнула. — Если… если у вас больше нет вопросов, то мне пора…

Уже не боитесь? — спросил Дьюит.

— Ну, когда в доме мужчина, можно уже не бояться, ничего не случится.

На пороге она приостановилась, но Дьюит молча кивнул, и она со вздохом притворила за собой дверь. Раза два скрипнули доски, звякнул дверной крючок, и послышался шум воды.

Сначала Дьюит решил, что спустили воду в туалете, но шум продолжался, и он предположил, что это Энн или Эррис открыли кран в ванной.

Он лег, но долго не мог заснуть. И думал он не о неурядицах в семье Скрогг и не о нескольких завещаниях, а о собственной жизни. В конце войны — тогда русские уже вошли в Берлин — его ранило осколком гранаты. Кусочек железа так и остался в черепе, удалить его хирурги не смогли. В госпитале Дьюит познакомился с сэром Ричардом Бердом, известным юристом, брат которого работал в Скотланд-Ярде. Он пробудил у Дьюита интерес к сложным криминальным проблемам, с которыми редко сталкивается рядовой адвокат. И если раньше у Дьюита было много друзей среди художников и ученых, то теперь он стал уделять больше времени преступному миру. Разбойники, бродяги и прочие отбросы общества доверяли Дьюиту. Благодаря умению обращаться с ними, он часто добивался добровольных признаний в тех случаях, когда у следователя ничего не получалось. Таким образом, он приобретал опыт, ведя следствие нестандартными методами. Это гораздо лучше помогало ему отвлечься от тяжких головных болей, чем чтение книг или нудная работа в адвокатской конторе. Когда ему надоедало сидеть в своем бюро, он брался за какой-нибудь сложный случай, как вот сейчас в Килдаре, и расследовал его, не думая о том, к кому приведут следы. Однажды следствие завело его даже в маленькую африканскую страну, и хотя его коллега-напарник адвокат сэр Уильям рвал на себе волосы из-за такого расточительного расходования времени и денег, Дьюит нисколько не был огорчен.

Вода в ванной продолжала шуметь, и это снова напомнило ему, зачем он сюда приехал. Нелепо перестроенная гостиница, букет алых роз в руках могильщика, бусина на дне сундука, беспробудно пьяный Эррис, боязнь Энн оставаться в пустом доме — все было совершенно необычно. Да и непрекращающийся шум воды тоже был странным. Однако Дьюит слишком устал, чтобы встать и проверить, в чем дело. Ветер за окном стих, но пламя свечи, оставленной Энн, сильно колебалось, как будто по комнате двигалось что-то невидимое.

«Да это просто сквозняк», — успокоил себя Дьюит, задувая свечу.