"Дело о вещих снах" - читать интересную книгу автора (Клугер Даниэль)





Даниэль Клугер Дело о вещих снах

1.

Есть три почти невероятных события, из-за которых частный детектив Ницан бар-Аба, проснувшись, мог оказаться в состоянии шока. Первое – если бы он узнал, что накануне женился, второе – если бы он узнал, что накануне – умер, и третье… Собственно, как раз третье из ряда вон выходящее событие и имело место быть в то утро. А виновником события стал демон-рапаит по имени Умник. Вернее сказать, его подлинного имени Ницан не знал и знать не мог, поскольку Умник не разговаривал и при первом появлении не представился. Да и не интересовался Ницан никогда тем, как именно зовут в Изнанке Мира маленькое инфернальное существо, стоявшее на задних лапках, внешне походившее на упитанную крысу средних размеров, с хитроватой симпатичной мордочкой. Задние лапки были не крысиными, а птичьими – что и являлось самым характерным признаком демонической природы.

А не поинтересовался Ницан по причине вполне понятной и уважительной. Любой на его месте воздержался бы от вопросов. Сами посудите: Ницан пил беспробудно три недели, деньги закончились, а иного способа выхода из запоя, кроме приема ударной дозы алкоголя, прославленный частный сыщик никак не мог припомнить. («Прославленный», – это он сам о себе так думал в редкие минуты просветления.) И тут, словно по заказу, из ничего возникла симпатичная крыса, которая с умильной улыбкой держала в передних лапках поднос с запотевшей рюмкой ледяной пальмовой водки и ласково так кивала – мол, откушайте, господин Ницан, милости прошу! Он немедленно же и откушал, пробормотав прежде формулу материализации видений и таким образом обеспечив крысе возможность полноценного материального существования в нашем мире. Конечно, то оказалась совсем не крыса (ну какой крысе, скажите на милость, придет в голову таскать вам спиртное?), а демон-рапаит, получивший от Ницана прозвище «Умник» («Ну ты, Умник, вали отсюда, – молвил он заплетающимся языком, – и возвращайся с новой порцией…»). Умник тогда свалил. И вернулся. С новой порцией.

Вот таким, надо сказать, небезопасным способом Ницан однажды вышел из запоя. Небезопасным – потому что сразу же прекрасно понял, что имеет дело вовсе не с крысой, а с демоном-рапаитом. О рапаитах слыхали многие, но видели лишь некоторые. Видеть этих обитателей Изнанки Мира могут только алкоголики. Если человек алкоголик – значит, он непременно когда-нибудь увидит рапаита. Это неизбежно. Впрочем, справедливо и обратное утверждение: если человек хотя бы однажды увидел рапаита, он стопроцентный алкоголик. Всякий целитель эту особенность хорошо знает, и вопрос: «А вот не видали ли вы случайно когда-нибудь вот кого-нибудь эдакого?» – непременно фигурирует при визите к магу-целителю, специализирующемуся на лечении алкоголизма. Человек может не пить вообще, но если он видит перед собой упитанную крысу с подносом в передних лапках и если на подносе при этом стоит емкость со спиртным, а задние лапки у крысы птичьи – все. Следует немедленно бежать к целителю и сдаваться ему со всеми потрохами. Иначе от наваждения не избавиться. Никогда. То есть, ни в этой жизни, ни в будущей. И даже в царстве ужасной Эрешкигаль оно будет всегда с вами.

А вот Ницан, как уже было сказано, не захотел избавляться. О том, что он алкоголик, Ницан знал и без целителя. А наваждение ему понравилось. Спустя очень короткое время он убедился, что демон свои обязанности по доставке спиртного из Изнанки Мира выполняет добросовестно, что качество напитков существенно превышает качество земных напитков. Но главное – что рапаит вполне оправдывает полученную кличку. Удивительным образом именно постоянное присутствие маленького демона помогло Ницану завершить пару-тройку не самых простых расследований.

И вот как раз сегодня утром сыщик впервые всерьез задумался о демонической природе Умника и заподозрил маленького рапаита в демоническом коварстве.

Из-за воды.

Не воды вообще, а воды в рюмке. Рюмку подал хозяину рапаит, едва Ницан разлепил опухшие глаза и с неизбывной тоской окинул взором пространство захламленной комнаты, служившей одновременно спальней, кабинетом и столовой.

– Ч-черт… – прохрипел Ницан. – Опять я здесь…

Этой фразой начинался почти каждый день. Задумавшись однажды над смыслом, содержавшимся в ней, Ницан решил, что, по всей видимости, расторможенное подсознание таким вот образом выражало разочарование в количестве комнат и качестве жилья. А, возможно, еще и удивление тем фактом, что, уснув, например, в одном из Домов Иштар, в камере полицейского управления на проспекте Баал-Пеора или в ночлежке напротив моста Зиусидры, Ницан просыпался непременно дома и обязательно в собственной постели – хотя зачастую одетым. Вот как нынче, например, то есть, в старой кожаной куртке, разодранных и небрежно вновь сшитых по шву штанах, неизменной вязаной шапочке – но босой. Тяжелые армейские ботинки с подковками он, почему-то, спрятал под подушку.

И ведь не впервые! Ни разу не удалось ему лечь спать в ботинках – или поставить снятые ботинки на прикроватный коврик.

Словом, Ницан прекрасно понимал разочарование и удивление собственного подсознания и разделял оба этих чувства – а потому никогда не страдал от раздвоения личности. Пробуждение же в собственной постели, но одетым заставляло предположить безусловное вмешательство магических сил. Видимо, произнести транспортирующее заклятие Ницан был способен, а вот разоблачающее (в смысле – раздевающее) – уже нет.

Не исключено, впрочем, что фраза «Опять я здесь», носила и более глубокий, философский характер, и означала удивление фактом продолжающегося пребывания на этом свете вообще.

Так вот, сегодня Ницан бар-Аба, сказав: «Опять я здесь», – тут же получил от Умника рюмку, опрокинул ее и обнаружил, что вместо пальмовой водки или, на худой конец, лагашской горькой настойки, рапаит преподнес ему чистой и даже не очень холодной воды.

– Ты что? – спросил он, глядя на крысенка круглыми от ужаса глазами. – Очумел, что ли?

Мордочка Умника приняла озадаченное выражение. Он нервно постучал длинным хвостом по спинке стула, на котором сидел, заглянул в пустую рюмку. Рюмка тотчас вновь наполнилась прозрачной жидкостью. Ницан нахмурился, принял порцию из лап рапаита. Прежде, чем выпить, поднес рюмку к носу.

Запах отсутствовал.

– Ага-а… – зловеще протянул сыщик. – Вот, значит, как… Отравить меня вздумал?! – он совсем уж было собрался запустить рюмку в коварного рапаита, но неожиданная мысль остановила его. – Ну-ка, – сказал он обманчиво-ласковым тоном, – ну-ка, Умник, глотни.

Крысенок отчаянно замотал головой и на всякий случай перепрыгнул со спинки стула на обеденный стол. Ницан вспомнил, что сам демон спиртного не употребляет. Он сел на кровати, озадаченно осмотрелся. Проверка была необходима. Но как проверить?

Ницан снова лег и уставился на высокий потолок, покрытый пятнами плесени. Плесень имела разнообразные оттенки и образовывала столь причудливые узоры, что с их помощью можно было бы проводить проверки умственного здоровья, столь модные ныне в Центрах духовного исцеления.

Впрочем, сам сыщик любил разглядывать потолок по той причине, что плесень вызывала в его воображении неожиданные ассоциации, иной раз помогавшие расследованию двигаться в нужном направлении.

Сейчас, впрочем, созерцание голубых и сиреневых разливов, оттенявшихся рыжими подтеками, ничего не дало. Взгляд Ницана разочарованно заскользил по стене вниз.

Пока не упал на косо висевшее у окна зеркало в массивной облезшей раме. Вот тут его осенило.

– А вот Красавчика угостим, – пробормотал он. – Красавчик не даст соврать. Не такой он человек… То есть, демон…

Кроме рапаита Умника при Ницане обитало еще одно демоническое существо – девек по прозвищу «Красавчик». Имя девека выдавало тайную уверенность сыщика в собственной неотразимости – сам Красавчик не выглядел никак вообще. Он жил в зеркале и выделывал всякие малоприятные шутки с каждым, кто в это зеркало заглядывал. Вселился он туда давно, против воли хозяина (но, возможно, при полном согласии или даже участии подсознания последнего), и доставлял Ницану (и некоторым посетителям, имевшим неосторожность заглянуть в зеркало) немало неприятностей.

Однажды Ницан пообещал честно делиться с зеркальным демоном горячительными напитками, после чего Красавчик особых пакостей ему не делал – во всяком случае, Ницан по утрам успевал пригладить торчащие во все стороны лохмы раньше, чем начиналось покалывание и подергивание лицевых мышц. Он даже научился быстро и почти безопасно бриться, несмотря на то, что девеку очень хотелось переселиться из зеркала в его тело именно тогда, когда Ницан, намылив жесткую щетину, подносил к лицу бритву. На первых порах Ницану приходилось изрядно напрягать руку с бритвой, чтобы она, повинуясь расшалившемуся девеку, не полоснула его по шее – просто так.

Впрочем, и с девеком Ницан не склонен был расставаться – особенно, после того, как зеркальный демон помог разоблачению целого заговора, жертвой которого стал сам сыщик[1]. Хотя с коварным Красавчиком управляться было куда сложнее, чем с покладистым, хотя и проказливым Умником.

С трудом поднявшись на ноги, Ницан прошлепал к зеркалу.

– Доброе утро, Красавчик, – сказал он отражению. Отражение – мрачного вида субъект с небритой физиономией и красными опухшими глазами, беззвучно ответило на приветствие. – Хлопнем по маленькой? – предложил сыщик, протягивая к поверхности стекла рюмку.

Ницан-отражение, то есть, девек, на мгновение скосил глаза, после чего поверхность зеркала чуть затуманилась, а уровень жидкости в рюмке быстро упал. Через несколько мгновений лицо зеркального Ницана гневно исказилось, на правой его щеке явственно проступил красный отпечаток ладони. При этом левая щека самого сыщика вспыхнула огнем, и вообще – он с трудом удержался на ногах от увесистой невидимой оплеухи.

– Понял тебя… – буркнул он, потирая щеку, и с мрачным видом повернулся к столу. Умник, заняв место на старой чугунной чернильнице, выполненной в форме миниатюрного саркофага, с нетерпением ожидал окончания эксперимента. Сев в кресло напротив, Ницан поставил злосчастную рюмку на стол между собою и рапаитом и молча уставился на крысенка. – Ну? – спросил он. – Будем признаваться? Кто тебе приказал поить меня водой?..

Вдруг он почувствовал то, на что сразу не обратил внимания – покалывание в кончиках пальцев. Именно таким образом его организм реагировал на наличие магического поля. Ницан осторожно протянул руку к стоящей рюмке. Ощущение усилилось. Он поспешно убрал руку. Покалывание стало слабее.

Сыщик тяжело задумался.

– Та-ак… – протянул он. – Кому-то я очень не нравлюсь. Кто-то решил заколдовать мое спиртное и тем самым лишить Тель-Рефаим самого лучшего и самого неподкупного сыщика, способного бороться с преступностью во всех ее проявлениях… Не на такого напали, господа хорошие… – Ницан набычился. – Где мой жезл?

Умник с готовностью прыгнул на край умывальника, висевшего на стене по соседству с зеркалом. Искомый жезл – профессиональное орудие специалиста по сыскной магии – валялся в раковине, наполовину залитый мыльной водой, и слабо искрил.

Ницан почесал в затылке.

– Нет, – сказал он задумчиво. – Проверим еще раз. Для чистоты эксперимента… –он приказал: – Умник, принеси-ка еще порцию – черт с ней, с лагашской, пусть будет стакан хиосского. Сладкого… И не для меня! – Ницан многозначительно поднял указательный палец. – Я сегодня пить не буду! – громко заявил он в пространство. – Угости хиосским Красавчика. Сам, – для верности Ницан спрятал руки за спину.

Умник послушно исчез и тут же появился снова. В передних лапках он держал внушительных размеров кубок с густой черной жидкостью. Едва не подавившись слюной, Ницан кивком указал на зеркало. Умник пожал – насколько это было возможно – узенькими плечиками и легко попрыгал к зеркалу. Жидкость над кубком взвихрилась в маленький черный смерч. Поднявшись над кубком достаточно высоко, смерч вытянулся в тончайшую трубочку, плавно изогнулся и исчез в зеркале.

Ницан ждал. Легкое серебристое облачко отделилось от зеркальной поверхности и коснулось торчащих ушей Умника. На мордочке демона появилось выражение блаженства. Он сладко причмокнул.

– Все ясно, – Ницан тяжело вздохнул. – Дело рук Лугальбанды. Опекун хренов… Это свинство, Лугаль, вот что я тебе скажу. Ты лишаешь меня рабочей формы. С похмелья вести расследование просто невозможно…

Маг-эксперт полицейского управления Тель-Рефаима, старый друг и однокашник Ницана Лугальбанда не одобрял присутствия в жизни сыщика рапаита, снабжавшего хозяина немереным количеством спиртного. При том, что он никогда не видел Умника (ну, не был Лугаль алкоголиком – к большому сожалению Ницана!), мага-эксперта очень раздражали периодически выпрыгивающими из пустоты прямо в руки Ницана кубки, стаканы, рюмки, банки и даже бутылки. Судя по сегодняшнему утру, Лугальбанда решил действовать радикально. Тем более, как смутно припомнил сыщик, накануне они виделись. И чем-то он мага-эксперта вконец разозлил. Чем – этого он вспомнить не мог. И не хотел.

Вообще, характер у Лугальбанды в последнее время испортился. После одного расследования, в котором ему помог Ницан, его едва не назначили министром полиции – взамен изрядно оконфузившегося в том же деле министра Амар-Зуэна. К слову, Амар-Зуэн был давним недоброжелателем не только Лугальбанды, но и самого Ницана[2]. Конечно, Лугальбанда был блестящим профессионалом. Но вот в политических интригах отличался абсолютной наивностью. И потому Амар-Зуэн (в прошлом – ректор Курсов полицейской, судейской и сыскной магии) остался в своем кресле, пересидев, в том числе, и президента, пытавшегося его с этого поста уволить. А Лугальбанда продолжал занимать скромную должность мага-эксперта городского полицейского управления. При этом министр не упускал случая с доброжелательной улыбкой напомнить магу-эксперту, что он-де, Амар-Зуэн, ни чуточку не злопамятен, главное – чтоб делалось дело. После этого у Лугальбанды непременно начинались мелкие неприятности, устранение которых занимало больше времени, чем работа.

Тут у кого угодно характер испортится. Даже у самого благого и милосердного Мардука. А самое главное, после всех перипетий маг-эксперт завел неприятную, с точки зрения Ницана, привычку – время от времени приниматься за перевоспитание своего непутевого приятеля.

Видимо, сейчас имела место очередная попытка.

Ницан двинулся к умывальнику, чтобы решить задачу с помощью жезла. Но едва он протянул руку, как с магического орудия сорвалась внушительных размеров голубая молния и ужалила его точно в середину лба, после чего комната на мгновение озарилась ослепительной вспышкой, а вместо девека в зеркале появилась пышная белая борода Лугальбанды, и многократно усиленный голос мага-эксперта проревел:

– Даже не мечтай!

Ницан раздраженно почесал лоб. Не успев придумать ничего, что спасло бы его от бесцеремонного вмешательства старого друга, он услышал короткий уверенный стук в дверь.

– Меня нет! – крикнул он. – Меня убили сегодня ночью. Убийцей является посланник Нергала, укравший обличье у старого моего друга Лугальбанды, мага-эксперта городского полицейского управления. Пригласите жрецов из заупокойного храма и старшего следователя Омри Лугаси, пусть порадуется, мерзавец…

За дверь некоторое время молчали. Потом женский голос – очень мелодичный – озабоченно спросил:

– Вас действительно убили?

– Да, – ответил Ницан. – Но в случае крайней необходимости я могу задержаться в мире живых на пару минут. У вас такой случай?

– Не знаю, – с некоторой растерянностью ответил голос. – Может быть. Двести новых шекелей. Это как? Крайняя необходимость или нет?

– Н-ну-у… – Ницан тяжело задумался. Сумма выглядела солидно. Особенно если новые шекели перевести в старые – три тысячи. Вдруг его осенило. – А вы не могли бы в счет этих денег купить чего-нибудь легкого? Пивка, например. Тут внизу есть лавка. Скажете – для Ницана, хозяин даст вам холодного. После этого можете входить без стука. Согласны?

– Согласна.

– Только не вздумайте брать ячменное! – крикнул Ницан вдогонку быстро удалявшимся легким шагам. – Эти греческие штучки не для меня! Просяного, лучше – нашего, местного! В крайнем случае – мемфисского.

Обладательница мелодичного голоса вернулась так скоро, что Ницан едва успел прикрыть разобранную постель выцветшей попоной и надеть свои любимые тяжелые башмаки с порыжевшими квадратными носами, на очень толстой подошве. К зеркалу он приблизиться не решился, волосы кое-как пригладил наполовину лишившейся зубов расческой и, усевшись в скрипучее кресло с высокой спинкой, выжидательно уставился на дверь. Умник немедленно устроился на своей любимой чернильнице и тоже повернулся к двери. Его хвост время от времени тихонько щелкал по столу.

Вскоре на лестничной площадке раздались уже знакомые шаги, затем стук.

– Я же говорил можно не стучать, не заперто! – крикнул Ницан. – Входите!

Гостье оказалось на вид около тридцати лет, и выглядела она вполне подстать голосу, то есть, если не богиней, то, во всяком случае, царицей вполне могла оказаться О том, что у царицы или богини вряд ли возникла бы надобность в услугах субъекта, проживающего на Оранжевой улице, да еще и обладающего весьма сомнительной репутацией, Ницан как-то не подумал. Царица-богиня между тем хозяйским взглядом миндалевидных карих глаз окинула комнату, Умника не заметила («Уже хорошо», – подумал сыщик), посмотрела на хозяина, улыбнулась. Ницан, успевший вскочить и вытянуться по стойке «смирно», улыбнулся в ответ. Гостья, не дожидаясь приглашения, села в кресло для посетителей – жуткое сооружение, не подлежащее не только ремонту, но даже перемещению, – после чего милостивым кивком предложила сесть сыщику. Ницан бухнулся в свое кресло и только сейчас обнаружил, что с момента прихода гостьи перестал дышать.

Так ведь и помереть недолго. Он стер с лица идиотскую улыбку и шумно выдохнул воздух.

Царица-богиня чуть откинула голову, отчего затканная золотом шаль упала на плечи, открыв высокий мраморно-белый лоб и уложенные прихотливым образом темно-каштановые локоны. Волосы удерживались с помощью трех золотых заколок, каждая из которых изображала сову с раскрытыми крыльями. Темно-синяя ткань платья словно струилась при каждом, самом незначительном движении.

Выдержав достаточно продолжительную паузу, красавица небрежно повела тщательно подведенными глазами, извлекла из небольшой сумки две пузатые бутылки темно-зеленого стекла и поставила их на стол – перед самым носом оживившегося Умника. Ницан, мгновенно забыв о приличиях (о которых он, впрочем, никогда особо не помнил), схватил одну из них, сдернул крышечку и сделал длинный глоток.

Увы, мнение его о гостье тотчас ухудшилось: несмотря на предупреждение, она купила именно ячменное пиво. И именно греческого производства. Он промолчал и даже благодарно кивнул. Тем более что, несмотря на нелюбимый им вкус, действие греческой новинки ничем не отличалось от действия привычных напитков: головная боль утихла, сухость во рту прошла, а настроение слегка улучшилось. Ницан облегченно вздохнул и сказал:

– Слушаю вас. Чем обязан?

– Меня зовут Нурит Барроэс, – сказала гостья.

Ницан наморщил лоб.

– Знакомое имя… – на память пиво тоже действовало неплохо. – Астролог Барроэс, случайно, не ваш родственник? Хотя нет, его звали не Барроэс, а Берроэс…

Внутреннему взору сыщика тотчас представилась светящаяся вывеска «Хаггай Барроэс» над модерновом зданием по проспекту Небуккуднецара, в центре Садов Шамирам, самого фешенебельного района Тель-Рефаима. Правда, вспомнить, что именно находилось под вывеской, Ницан не смог. То ли магазин, то ли банк. А может быть, и то, и другое. И что-нибудь третье.

В любом случае, гостья относилась к числу известных шенаарских семейств.

– Вы жена Хаггая Барроэса? Или его дочь? – спросил Ницан.

Нурит Барроэс рассмеялась негромко, мелодично и коротко.

– Вообще-то его высочество князь Хаггай Барроэс скончался около четырехсот лет назад, – сообщила она. – Я – его пра-пра-пра… не помню точно, сколько раз, но правнучка. Просто мой дед, когда основал компанию, дал ей имя знаменитого предка – Хаггай Барроэс окончательно разгромил войска кутиев, угрожавших республике… Кажется, тогда Шенаар еще не был республикой, – неуверенно добавила она. – По-моему. Я не очень хорошо знаю историю – даже семейную.

– Прошу прощения, – сказал Ницан, нисколько, впрочем, не смущенный. – У меня с историей еще хуже. Тем более, мои предки никак в ней не отмечены. Давайте-ка перейдем от прошлого к настоящему. Я почему-то сомневаюсь в том, что вы пришли сюда исключительно во имя спасения мучившегося похмельем частного детектива. Хотя, в любом случае, вы совершили поступок истинно человеколюбивый, и это вам зачтется. Если не сейчас, то на суде Ануннаков, – он опустошил первую бутылку и потянулся за второй. – Непременно зачтется… – тут его рука замерла на полдороги. Он озадаченно взглянул на гостью. – Да, а что это вы там толковали насчет двухсот новых шекелей? Я не уверен, что расслышал правильно, но показалось мне, что прозвучала именно эта сумма.

– Вы правильно расслышали, – сказала госпожа Барроэс. – Я предлагаю вам двести новых шекелей. Или три тысячи старых, если вы предпочитаете расчеты по старинке. Не в подарок, разумеется. Это гонорар. Вы должны будете провести расследование, связанное со смертью моего мужа. Он умер в прошлом году, шестого адара.

Ницан удивленно хмыкнул.

– Вы серьезно? Человек скончался почти год назад, а вам только сегодня пришло в голову, что с его смертью что-то нечисто?

– Совершенно верно, – спокойно ответила госпожа Нурит. – Мой муж Шу-Суэн Барроэс скончался почти одиннадцать месяцев тому назад. И я хочу, чтобы к шестому нисана нынешнего года вы сообщили мне об истинных причинах его смерти.

Ницан, привставший было со своего места, снова сел и уставился на вдову.

– Вы не шутите, – констатировал он. – Вы говорите серьезно.

– Более чем серьезно. Я хочу хотя бы в годовщину смерти Шу-Суэна узнать, почему он скончался. Я дала обет не снимать вдовьих лент, пока не узнаю правды.

Белые ленты, спускавшиеся с плеч, казались скорее изящной, хотя и несколько экстравагантной деталью ее туалета, нежели символом вдовьего траура, потому Ницан поначалу и не обратил на них должного внимания. Мало ли причуд у богатых шенаарцев! Один из эксцентричных банкиров имел обыкновение разъезжать по городу в автомобиле, внешне воспроизводившем погребальную колесницу, причем за рулем обычно сидел сам, без водителя. Однажды он столкнулся с настоящей «колесницей Эрешкигаль». Полиция, приехавшая на место происшествия, долго не могла понять, что произошло. Даже вызвали мага-эксперта Лугальбанду, поскольку заподозрили колдовство. Сами посудите: в центре города, на пересечении улицы Энкиду-энси и проспекта Дильмун, стоят две врезавшиеся друг в друга погребальные колесницы, в каждой – по одному трупу. И никого больше – служитель Города мертвых, управлявший настоящей колесницей, удрал. Впечатление такое, что два покойника устроили гонки по дороге к месту погребения…

Рассказав об этом происшествии посетительнице, Ницан тут же вспомнил о Лугальбанде. Госпожа Нурит пожала плечами, демонстративно поправила вдовьи ленты и взглянула Ницану в глаза.

– Не знаю, зачем вы мне рассказываете всякую чушь, – сказала она. – Впрочем, это неважно. Давайте лучше о деле. Я обращалась в полицию и к некоторым детективным агентствам. Полиция считает, что смерть мужа наступила по естественным причинам. Частные детективы выкачали из меня за этот год немалые суммы, но сообщили то же, что и полицейские. Мне порекомендовали вас, хотя и предупредили о некоторых сомнительных привычках. Что вы мне ответите?

Сыщик пожал плечами и покосился на Умника. Рапаит спал, свернувшись на чернильнице калачиком.

– Почему вы считаете, что в смерти вашего мужа есть что-то странное?– спросил он. – В полиции работают люди знающие. Что до частных детективов, то, уверяю вас, большая часть моих коллег, при всем их корыстолюбии, тоже относятся к своим обязанностям добросовестно. Если они пришли к единому мнению, и если это мнение совпадает с мнением полиции, скорее всего, оно справедливо. Наверное, я приду к тем же выводам… Если возьмусь за это дело, – добавил Ницан без особой уверенности.

Посетительница чуть повела роскошными плечами – что должен был означать этот жест, Ницан не знал. Белые ленты пошли волнами.

Госпожа Барроэс сказала:

– Чтобы ответить на ваш вопрос, я должна рассказать немало конфиденциального. А это я могу сделать лишь в том случае, если вы возьметесь за расследование.

Ницан озадаченно на нее посмотрел.

– Получается замкнутый круг, – сказал он. – Я не могу браться за дело прежде, чем узнаю некоторые подробности. Вы же не можете мне сообщить их, пока я не соглашусь. Кто из нас уступит первым?

Нурит Барроэс ненадолго задумалась. Затем неторопливо выложила на стол пригоршню тускло блестевших кругляшек.

– Это задаток, – сообщила она. – Тридцать новых шекелей. Пиво – не в счет, будем считать его премией. Или визитной карточкой. И давайте оставим в стороне всевозможные опасения и отговорки… Кстати, как вы относитесь к лагашской горькой? Выдержка – семь лет.

Рука Ницана, сжимавшая вторую бутылку отвратительного греческого пива, мелко задрожала.

– Шантаж, – хрипло сказал он. – Шантаж, милая госпожа, это преступление, которому нет и не может быть оправдания. Убийцу можно иной раз понять и даже простить. Вор зачастую просто вынужден воровать, вынужден обстоятельствами, жертвой которых он становится. Но два преступления не могут быть прощены: растление малолетних и шантаж беспомощных…

– По-моему, вы вполне совершеннолетний, – сказала г-жа Барроэс. – Ах да, вы меня назвали не растлительницей, а шантажисткой… Стало быть, вы отказываетесь от лагашской горькой. Жаль. Видимо, меня ввели в заблуждение. Один из моих информаторов утверждает, что это ваш любимый напиток. Похоже, я зря ему заплатила.

Ницан сердито засопел. Вдруг ему в голову пришла совершенно неожиданная и – надо признать, – вполне идиотская мысль, которую он не замедлил высказать.

– Честное слово, – он нахмурился, – честное слово, я, кажется, понял, что тут происходит… Признайтесь, это ведь вы наложили заклятье на спиртное, которым меня снабжает… э-э… один поставщик? С тем, чтобы сделать меня покладистее? Признавайтесь!

– Лагашская, – повторила коварная царица с безмятежным взором, не отвечая на вопрос. – Горькая. Семь лет выдержки. Или даже восемь… – после паузы она добавила: – Из подвалов Гудеа.

Теперь у Ницана не только руки дрожали, но все тело ходило ходуном, на висках вздулись вены, а на лбу выступили крупные капли пота. Госпожа Нурит расстегнула сумочку и поставила на стол узкогорлую темно-синюю бутылку, запечатанную сургучной печатью кровавого цвета. Ницан понял, что погиб. Или, во всяком случае, что заказ принят (как правило, это означает одно и то же). Он спешно допил пиво, обреченно посмотрел на бутылку лагашской, перевел взгляд на посетительницу. Бутылка горькой, конечно, веское дополнение к тускло блестевшим монетам. Но принимать заказ от этой дамы ему не хотелось. И дело совсем не в скудости информации. Просто на сегодняшний день у него имелись совсем другие планы. Во-первых, после вчерашнего вечера ему нужно было как-то оправдаться перед Нурсаг, которая впустую ждала его в гости. Во-вторых, он очень хотел выяснить отношения с Лугальбандой...

– Кстати, о Лугальбанде... – пробормотал он. – Кстати...

Госпожа Нурит невозмутимо смотрела на него. Ницан нахмурился, покосился на уснувшего Умника. Демон сладко причмокивал, чуть подергивая носом. Длинный хвост дважды обвился вокруг чернильницы. Ницан легонько щелкнул рапаита по носу. Умник подскочил, испуганно захлопал глазами. В лапах его мгновенно появился поднос, на котором стояла рюмка. Сыщик взял рюмку, понюхал. Сделал глоток. Вода.

– Сволочь, – сказал он.

Похоже, посетительница была осведомлена о некоторых привычках знаменитого детектива Ницана бар-Аба, поэтому на ее лице ровным счетом ничего не дрогнуло, когда из пустоты в руку сыщику прыгнула рюмка.

Ницан вздохнул.

– Ладно, – сказал он хмуро. – Рассказывайте, что там у вас произошло. Я попробую. Конфиденциальность… Н-да-а… Кхм… Все, что сказано в этих стенах, здесь же и останется. Это я обещаю. Пока – только это… Если вы, конечно, объясните, чего хотите. И, пожалуйста, начните сначала. Для меня «Хаггай Барроэс» – вывеска над магазином. И я даже не уверен, что именно на проспекте Небуккуднецара.

– В том числе и там, – госпожа Нурит Барроэс чуть улыбнулась. – Вообще-то их гораздо больше. Мы владеем сетью универсальных магазинов «Хаггай Барроэс». Плюс банк «Хаггай». Плюс туристическая компания «От моря до моря».

– Замечательно, – пробурчал Ницан. – Я очень за вас рад. Продолжайте... – он покосился на чернильницу. Умник вновь задремал. Во всяком случае, глаза крысенка опять закрылись, а хвост скрутился в тугую спираль вокруг цилиндрической подставки. Время от времени, когда какая-нибудь нахальная муха пыталась усесться ему на голову, он, не раскрывая глаз, прядал большими розовыми ушами. Муха взлетала, но невысоко и ненадолго. «Интересно, – подумал вдруг Ницан, – выходит, мухи видят рапаитов?» Он почувствовал немедленную симпатию к жужжащим насекомым. Раз видят – значит, алкоголики. Родственные души. Ницан даже не стал отгонять муху, перелетевшую с головы умника на откупоренное горлышко бутылки из-под пива. «Пусть животное похмелиться», – сочувственно решил он. Видимо, фразу эту он произнес вслух, поскольку посетительница удивленно подняла брови и спросила:

– Что, простите?

– Нет, ничего... – ответил Ницан. – Продолжайте, прошу вас. Значит, вам принадлежит сеть магазинов, банк... э-э… что-то еще…

– Не совсем так, – сказала госпожа Нурит. – Все принадлежит компании «Хаггай Барроэс», которую мой муж возглавлял до самой кончины...

– ...И которую теперь возглавляете вы, – подхватил Ницан. – Кстати, когда умер ваш муж? Да, вы уже говорили… А кто еще входит в руководство?

– Мой муж умер одиннадцать месяцев и две декады тому назад, – терпеливо повторила госпожа Барроэс. – Это произошло внезапно, во время обеда. Мы…

– Погодите! – Ницан предостерегающе поднял руку. – Об обстоятельствах смерти мы поговорим отдельно и подробно. Пока же я прошу вас отвечать на мои вопросы. Кто еще входит в руководство компании?

– В руководство компании входят мои двоюродные братья Ишти Балу и Нуррикудурр Барроэс, – ответила вдова. – Господин Апсу Баэль-Шуцэрр. Госпожа Сарит Нир-Баэль.

– Двое последних не являются вашими родственниками, – уточнил Ницан. – Понятно. Что-то изменилось в их служебном положении после смерти господина Барроэса?

– Ничего, – ответила госпожа Нурит. – Я не входила в правление при жизни Шу. Теперь заняла его место. Все остальные занимают прежние должности. Ишти Балу – вице-президент. Нуррикудурр – управляющий банком. Апсу Баэль-Шуцэрр – коммерческий директор. Сарит – генеральный менеджер.

– Как давно они входят в руководство компании? – спросил Ницан.

– Мои кузены – сразу после окончания университета. То есть, еще до того, как мой муж стал президентом «Хаггай Барроэс». Апсу – лет пять, по-моему. Его нашел Шу-Суэн. И Сарит нашел тоже он, совсем недавно. Чуть больше двух лет назад.

– Может быть, кто-нибудь из них рассчитывал возглавить компанию после смерти вашего мужа?

– Это невозможно. Традиции семьи Барроэс не допустили бы этого. Нет, согласно семейному праву наследования, занять пост Шу могла только я. И все об этом знали.

– Почему же невозможно… – пробормотал Ницан. – Не только мужчины смертны. Женщины… – он спохватился. – Да, это неприятно слушать. Но все-таки: а если что-то произойдет с вами (не дай, как говорится, Эллиль)? Кто тогда встанет во главе компании? Ваши дети?

– У меня нет детей… – резко ответила госпожа Барроэс. – В случае моей смерти владельцем компании, вернее, совладельцами, станут Ишти Балу и Нуррикудурр Барроэс. У них равные права. Вы подозреваете, что они сговорились и убили моего мужа, а теперь собираются убить меня?

– О строгий и милосердный Баэль-Дин… – пробормотал Ницан. – Я еще ничего не подозреваю. Я всего лишь обратил ваше внимание… – он оборвал сам себя, обреченно махнул рукой. – Неважно. Как я могу подозревать в убийстве каких-то людей, если я, во-первых, не знаю никого из них, а, во-вторых, не знаю, имело ли место убийство? – сыщик шумно вздохнул. – Вы начали с утверждения, что смерть вашего мужа необычна. Что же, давайте начнем с этого. Пожалуйста, поподробнее. Поясните ваши слова.

Госпожа Нурит Барроэс некоторое время молчала, глядя в сторону. Затем резко повернулась к сыщику – при этом белые вдовьи ленты с легким шелестом свились в спирали – и отчеканила:

– Он никогда ничем не болел! – при этом Ницан с удивлением уловил в ее голосе плохо скрытое раздражение, даже ярость. Он разочарованно покачал головой:

– Тысячи людей кажутся здоровыми, а потом вдруг умирают… Каково официальное заключение целителей относительно причин его смерти?

Вместо ответа госпожа Нурит извлекла из сумочки какую-то бумагу и протянула ее Ницану. Сыщик нехотя взял документ. Это оказалось свидетельство о смерти Шу-Суэна Барроэса, подписанное тремя целителями. Имя Иштари-Каана, чья подпись стояла первой, была Ницану известна, имена остальных не говорили ничего. Хотя вряд пользующийся заслуженным авторитетом Иштари-Каан согласился бы подписать серьезный документ в компании с какими-нибудь проходимцами.

Причиной смерти мужа госпожи Нурит была указана сердечная недостаточность. Ницан пожал плечами.

– И что же? – спросил он. – Что тут необычного?

– Он умер при мне, – резко ответила вдова. – Какая сердечная недостаточность? Я же говорю – он никогда ничем не болел! Мы сидели за столом, за обеденным столом. Шу наклонился, чтобы взять хлеб. В этот момент лицо его вдруг сделалось серым, он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. И все, – на этот раз голос вдовы все-таки дрогнул. – Понимаете? Мгновенно. С чего вдруг? Человек потянулся за хлебом? Будто задули свечу…

– Кто-нибудь еще находился рядом? – спросил Ницан.

– Мы всегда обедаем вдвоем.

– Слуги?

– Он не признавал слуг за обедом. Даже големов.

Ницан вновь обратился к справке. Слова госпожи Нурит его ни в чем не убедили. Мало ли что: никогда не болел! Просто никогда не жаловался на боли. Не придавал им значения. Вот и доигрался. Свечу задули. Надо же!

– Сколько лет было вашему мужу? – спросил он.

– Сорок восемь. Он на двенадцать лет старше меня. Был старше, – поправилась она тут же. Вообще, Ницан успел обратить внимание на то, что Нурит Барроэс тщательно следит за речью и, по всей видимости, не признает двойного толкования своих слов.

После короткой паузы вдова сказала:

– Понимаю ваши сомнения, я тоже не сразу пришла к выводу, что с его смертью что-то не так. Поначалу я удовлетворилась объяснением целителей. В конце концов, им виднее, не зря же он платил им деньги.

Ницан неопределенно хмыкнул. Бывает, что зря.

– Но вот что я должна вам рассказать… – она некоторое время молчала, потом продолжила: – Семья Барроэс относится к традиционалистам. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

Ницан кивнул.

– Шу-Суэн принял нашу фамилию, когда женился на мне. Таково было условие, которое поставил мой отец. Дело в том, что наследником дома Барроэсов может быть только носитель этого имени, а у меня не было ни братьев, ни сестер. Поэтому отец потребовал, чтобы мой будущий муж принял нашу фамилию.

– Отказавшись от своей? – уточнил сыщик.

– Естественно. Шу-Суэн происходил из рода Лагаши… – вдова пожала плечами. – Его это нисколько не смутило. Лагаши – захудалый провинциальный род, говорят, будто его члены когда-то враждовали с Барроэсами. Не знаю, все это история. Шу был человеком современным, всеми этими проблемами нисколько не интересовался. Повторяю, его нисколько не смутила смена имени.

Видимо, наследство Барроэсов стоило отказа от родового имени. Впрочем, Ницана никоим образом не интересовал моральный облик покойного. А какое отношение имеет вероисповедание семьи Барроэсов к смерти мужа госпожи Нурит, он пока не понимал.

Между тем вдова извлекла все из той же сумочки аккуратно сложенную бумагу, развернула ее и передала сыщику. Это оказалось обязательство на неразглашение информации, которую частный детектив Ницан Бар-Аба получит от госпожи Нурит Барроэс в ходе расследования обстоятельств смерти ее мужа Шу-Суэна Барроэса.

Ницан тяжело вздохнул. Ему очень не хотелось подписывать никаких бумаг, но решение уже было принято. Бутылка лагашской горькой и аванс, призывно поблескивавший на столе, сделали свое дело.

– Если я во что-то вляпался, Лугаль, виноват в этом окажешься ты… – пробормотал он, ставя свою подпись внизу листа. – Кто тебя просил налагать воспитательные заклятия? Тоже, нашелся блюститель морали… Ладно, – сказал он громче, обращаясь к госпоже Барроэс. – Как видите, я подписал, а значит – взялся за ваше дело. Может быть, теперь вы объясните мне причины ваших подозрений? Что вас не устраивает в заключении врачей? Что заставило вас вдруг обратиться в полицию, к частным детективам?

– Разумеется, я обратилась не вдруг, – ответила вдова. – Как я вам уже говорила, мой муж стал традиционалистом. Но недавно я обнаружила вот это… – Нурит Барроэс положила на стол довольно объемистый сверток. – Взгляните, господин бар-Аба, и вы сами убедитесь, что у меня возникли веские причины для тревоги.

Ницан не притронулся к свертку. С похмелья его подозрительность к посторонним лицам и сомнительным предметам возрастала многократно – даже если указанные предметы принадлежат столь очаровательным особам, как госпожа Барроэс. Дважды такая осторожность спасла его от преждевременного путешествия в царство Эрешкигаль. Вместо того, чтобы срывать оберточную бумагу, он внимательнейшим (насколько это было возможно после вчерашнего вечера и сегодняшнего пива) образом присмотрелся к даме, ухитрившейся столь грациозно расположиться в чудовищном сооружении, выполнявшем функции кресла для посетителей. Было в ней нечто особенное, внутренняя сила, поначалу незаметная, маскировавшаяся внешним лоском и изяществом.

– Мой муж никогда не интересовался магией, – сказала она вдруг. – Как, впрочем, и я. Тем более, культовыми предметами, не имеющими отношения к традиционализму. Потому-то меня так удивило то, что находится в этом свертке. Прошу вас, посмотрите. Не бойтесь, это неопасно. Во всяком случае, со мной ничего не произошло.

«Пока не произошло», – мысленно поправил Ницан, настроение которого после упоминания госпожой Нурит магии резко ухудшилось. Он осторожно протянул руку к свертку и тотчас ощутил легкое покалыванье в кончиках пальцев. Магическое поле. Посетительница права. Тем меньше оснований вот так, без всяких мер предосторожности, вскрывать пакет. Ницан молча поднялся со своего места, боком подошел к спешно застеленной постели. При этом он не отрывал взгляда от стола. Попытался нащупать под подушкой полицейский жезл. Спустя несколько томительных мгновений, во время которых пальцы хватали пустоту, Ницан вспомнил, что жезла под подушкой нет. Очередная попытка извлечь его из затопленной раковины успехом не увенчалась. Лугальбанда не верил в то, что его другу магический жезл может понадобиться для чего-либо, кроме снятия заклятий с алкогольных напитков.

Получив очередной хороший удар по пальцам, Ницан обреченно вернулся к столу. К счастью, в кармане отыскался почти стертый кусок мела, подаренный ему юной колдуньей Астаг. Сыщик очертил вокруг свертка пентаграмму, затем нарисовал в верхнем углу стилизованную голову быка. Бык получился забавный. Веселый, во всяком случае. Правый глаз его залихватски подмигнул Ницану. Сыщик надеялся, что веселый характер охранительного изображения не ослабит его эффективности.

– Вы бы отошли... – буркнул он. – Понимаю, что в прошлый раз с вами ничего не случилось, но мало ли...

Вдова вскинула руки вверх так, что широкие рукава верхнего платья-накидки упали на плечи, и продемонстрировала сыщику по десятку охранительных браслетов.

– Мы традиционалисты, – повторила она. – По-моему, вы меня слушали невнимательно.

– Зато я – не традиционалист, – угрюмо сообщил Ницан. – И находимся мы у меня дома. Еще раз прошу вас отойти. Если бы вы знали, сколько традиционалистов... – он не окончил фразы, но выразительно махнул рукой.

Госпожа Нурит опустила руки. Видимо, ей хотелось поспорить. Но она подчинилась. Подождав, пока посетительница оказалась у двери, рядом с косо висевшим на одном кривом гвоздике охранительным амулетом, Ницан продолжил манипуляции со свертком. Мелок завис в трех ладонях от поверхности стола, светящиеся нити, мгновенно опутали подозрительный предмет. Бык направил криво намалеванные рога в сторону свертка. Морда его обрела грозное выражение, но через мгновение он не удержался и снова весело подмигнул Ницану: дескать, не боись, сыщик, не так страшен бык, как его малюют. Ницан сердито засопел, и бык посерьезнел, его рога заискрились. Ницан подождал, пока нити, опутавшие сверток, погасли и растворились в воздухе. Тотчас нарисованная голова быка вспыхнула и рассыпалась множеством мелких искр. Ницан перевел дух и развернул коричневый пергамент.

В свертке он обнаружил выточенный из дерева небольшой диск, две свечи (одна из желтого воска, вторая – из черного), кусок завязанной узлом веревки и пучок высохшей травы. Ницан присвистнул, осторожно взял в руки черную свечу. На ощупь она казалась очень холодной, словно изготовлена была не из воска, а из куска черного нетающего льда. Сыщик отложил ее в сторону, коснулся желтой – и тут же отдернул пальцы: свеча была горячей.

– Понятно, – пробормотал он. – Очень интересно... И узелок странный... И травка... Говорите, ваш муж не интересовался магией?

– Не интересовался. Он вообще не интересовался ничем, кроме семейного дела. Я могу подойти?

Ницан кивнул, и госпожа Барроэс вернулась к столу.

– Если бы не эти предметы, – сказала она, – я бы не заподозрила в смерти мужа ничего необычного, – видимо, она сама отметила нелогичность сказанного, потому что тут же объяснила: – То есть, после заключения целителей. Подозрения у меня появились сразу же – как я уже говорила вам, муж ничем не болел, и буквально за мгновение до смерти он оживленно рассказывал о новом отделении банка, которое планировал открыть в Ир-Лагаше. И вдруг замолчал – буквально на полуслове, захрипел, и... И все... – она резко отвернулась, и Ницан с удивлением отметил, что госпожа Барроэс, оказывается, не так уж хладнокровна.

Справившись с собой, вдова снова заговорила:

– Заключение целителей мои подозрения развеяло. На время. Но вот это...

Ницан пожал плечами.

– Пока что я не вижу связи. Действительно, странные предметы. С ними совершали какие-то магические действия. Пока не могу сказать, какие, но это можно выяснить в ближайшее время... – он покосился в сторону раковины. – Но какое отношение они могут иметь к смерти вашего мужа?

Г-жа Барроэс осторожно перевернула черную свечу – так, чтобы было видно основание. Сыщик увидел врезанные в воск цифры.

– Пятое нисана, – сказала посетительница. – Ровно через тридцать дней мой муж умер... – она отложила в сторону свечу, взяла в руки деревянный диск и тоже перевернула. – Шестое адара, видите? День его смерти. Вы считаете это совпадением?

– Я ничего еще не считаю, – проворчал Ницан. – Пока. Это любопытно. Даже если это совпадение, действительно, стоит проверить... – он мысленно обругал себя за невнимательность. – Но что означают все эти предметы? Вы их видели раньше? Ваш муж интересовался какими-то экзотическими видами магии?

– Это не все, – вдова положила свечу и взяла желтую. – Что вы теперь скажете?

Ницан повернул свечу торцом. В основание был врезан круг, разделенный на двенадцать равных секторов.

– Часы, – пояснила вдова. – Дневной круг. Крестик видите?

В одном секторе Ницан увидел крохотный крестик, словно кто-то дважды черкнул по воску ногтем.

– Два с половиной часа пополудни. Он умер в два часа пополудни. Но главное – где именно я нашла все это.

Ницан вопросительно посмотрел на Нурит Барроэс. Вдова покачала головой.

– Будет лучше, если вы увидите собственными глазами, – сказала она.

Ницан еще раз скосил взгляд на спящего Умника. Брать его с собой в нынешних обстоятельствах не имело никакого смысла. «Пусть поспит, – решил Ницан. – Там, глядишь, Лугаль сменит гнев на милость». Вот только зачарованный жезл, бивший хозяина по рукам… Сыщик старался по возможности не выходить из дома без магического жезла, тем более – по делам. Жезл был для него и рабочим инструментом, и оружием, и – что немаловажно – защитным средством.

Вообще, полицейские жезлы вручались выпускникам курсов полицейской, судейской и сыскной магии вместе с дипломом. Ницана вышибли с предпоследнего курса. Вышиб его лично Амар-Зуэн, нынешний министр полиции. Поэтому жезл сыщику пришлось приобрести на черном рынке. Но после завершения одного из расследований тогдашний президент лично распорядился выдать частному детективу специальную лицензию, давшую ему право официально пользоваться жезлом. И вот – поди ж ты… Ницан еще раз посмотрел на жезл, плававший в раковине среди грязной посуды. Голубоватые искры собрались в мерцающий хоровод вокруг торчавшей из воды рукоятки. Сыщик тяжело вздохнул.

Вдова господина Барроэса, ожидавшая ответа на свои слова, неправильно истолковала этот вздох.

– Ах, да, – сказала она и презрительно поджала губы. – Разумеется, – она извлекла из изящной сумочки несколько серебряных кружочков и прибавила их к уже лежавшим на столе. – Такой аванс, надеюсь, вас устроит?

Ницан хотел было обидеться, но передумал.

– Устроит, – он сгреб монеты и, не пересчитывая, ссыпал в карман. – Ладно, пойдемте. Это далеко?

– Мы живем за городом, – ответила вдова. – Около часа езды, если не будет пробок.

«Конечно, будут, – подумал Ницан. – Как же без пробок, если день начался так отвратительно».