"Слово" - читать интересную книгу автора (Уоллес Ирвин)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТОЛЬКО-ТОЛЬКО РЕНДЕЛЛ ПРИБЫЛ в Аэропорт Кеннеди, только успел зарегистрировать билет до Чикаго, как его вызвали по громкоговорящей связи к дежурной по аэровокзалу.

Позвоните к себе в офис. Очень важно.

Предчувствуя самое худшее, с колотящимся сердцем он поспешил к ближайшей телефонной будке и набрал номер своего офиса на Манхеттене.

Ему ответила его собственный телефонный оператор:

— Стивен Ренделл Ассошиейтес — Общественные связи.

— Это мистер Ренделл, — торопливо сказал он. — Соедините меня с Вандой.

Через мгновение он уже говорил со своей секретаршей по главной линии.

— Что случилось, Ванда? С отцом что-то?

— Нет, нет, ох… Извините, мне надо было бы объяснить пояснее, так что извините. Нет, от ваших родственников ничего нового не поступало. Тут кое-что другое… вопросы бизнеса, и мне показалось, что вам захочется узнать о них до отъезда. Так вот, как только вы уехали в аэропорт, был звонок. И похоже, эт весьма важно.

Ренделлу сразу же стало полегче, но в его голосе прозвучало раздражение:

— Ванда, да что более важного может случиться после того, что уже произошло сегодня? У меня не то настроение, чтобы еще и делами заниматься…

— Босс, только не рубите мне голову. Ведь я только думала, что…

— Ну ладно, все хорошо, извини. Только выкладывай побыстрее, а не то я пропущу этот чертов самолет. Валяй, что там еще за неотложные дела?

— Может статься, нам светит прибыль. Клиент сам позвонил к нам, лично. Когда я объяснила ему, что вам срочно пришлось выехать из города, он ответил, что понял, но настаивает на том, что, как только вы вернетесь, вам надо будет встретиться с ним, но это в ближайшую же пару дней.

— Понятно, но ведь ты знаешь, что это невозможно. Кто это был?

— Вы когда-нибудь слышали про некоего Джорджа Л. Уилера, президента «Мишшионери Хаус»?

Ренделл вспомнил сразу же.

— Издатель религиозной литературы?

— Точно, — подтвердила Ванда. — Самый значительный из имеющихся. Крупная рыба. Честно говоря, я бы и не стала морочить вам голову в такое время, но этот звонок был каким-то необычным, таинственным — и, как я уже говорила, он все время настаивал, что все это чертовски важно. Достал он меня круто. Постоянно требовал, что я обязательно должна вас перехватить. Ну, я говорю ему, что ничего не могу обещать, но попробую связаться и передать его сообщение.

— Какое еще сообщение? Чего этому Уилеру от меня надо?

— Босс, поверьте, я и сама пыталась вытянуть из него, но не смогла. Он все ходил вокруг да около, и сказал лишь то, что это секрет международного масштаба. И только в самом конце дал понять, что это как-то связано с вашим участием в сверхтайном проекте по изданию совершенно новой по содержанию Библии.

— Новой Библии!? — взорвался Ренделл. — И это то самое, крупное дело? У нас имеется уже с миллиард Библий! Так что мы будем делать с еще одной? Никогда еще не выслушивал подобной чепухи. Чтобы я занимался такой дешевкой как Библия? Ха, забудь об этом.

— Я и сама так бы поступила, вот только не дает полученное от Уилера сообщение, то самое, которое он собрался передать вам через меня. Оно очень странное, действительно необычное. А сказал он мне так: "Если мистер Ренделл такой уж Фома неверующий, но все же захочет узнать кое что узнать о нашем секретном проекте, передайте ему, чтобы он открыл Новый Завет на Евангелии от Матфея, глава 28, стих 7. Это и будет намеком на то, с чем наш проект связан.

Не в силах сдержать злость, Ренделл закричал:

— Ванда, нет у меня времени читать эти строки сейчас или когда-либо еще. Так что позвони ему сразу и…

— Босс, я уже поглядела, — перебила его та. — В этом месте у Матфея говорится: «…и пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых. И вот Он идет пред вами в Галилею: там Его увидите…» Это слова о Христовом Воскрешении. Это настолько заинтриговало меня, что я все-таки попробовала вас перехватить. Но самое странное было в словах Уилера, когда он уже почти что клал трубку. Я их даже записала. Ага, вот. Он сказал так: «А после того, как мистер Ренделл прочитает это место, передайте, что мы хотим, чтобы он занялся Вторым Воскрешением». Вот как.

Дело выглядело весьма таинственным. Выслушать подобное было даже жутковато в сегодняшний день, когда одно непонятное и неприятное событие уже произошло, и было неясно, с чем придется встретиться дальше. Раздражение улетучилось, Ренделлу даже стало любопытно, что же имел в виду Уилер.

— Так он желает, чтобы я занялся Вторым Воскрешением? О чем это он? Или у него на религии крыша поехала?

— Да нет, говорил он совершенно трезво и рассудительно, — доложила Ванда. — И еще, он дал понять, что этот проект, якобы, потрясет весь мир.

Память Ренделла повлекла его в собственное прошлое. Все это было так знакомо. Гробница пуста, Господь воскрес. Сейчас же его там нет. Воскресение. Насколько помнилось, это была самая значительная и уютная часть жизни. Только вот избавлялся он от этого шаманства несколько лет.

Его мысли перебила громкоговорящая система объявлений по аэропорту, сообщение которой пробилось через приоткрытые двери телефонной будки.

— Ванда, — быстренько сказал Ренделл. — Тут уже в последний раз сообщают про мой рейс. Я побежал.

— Что мне передать Уилеру?

— Скажи… Скажи, что тебе не удалось меня найти.

— И больше ничего?

— Ничего, пока я не буду знать, что меня ожидает в Чикаго и Оук Сити-Сити.

— Босс, надеюсь, что все будет нормально.

— Посмотрим. Завтра я тебе позвоню.

Ренделл повесил трубку и, несколько взбудораженный и заинтригованный после разговора с Вандой, поспешил на посадку.

* * *

ПОЛЕТ ДЛИЛСЯ УЖЕ ПОЧТИ ДВА ЧАСА, и Ренделл выбросил из головы и мистера Уилера, и его новую Библию, и его таинственное Второе Воскрешение.

— Скоро садимся, — напомнила ему стюардесса. — Пристегните, пожалуйста, ремни, мистер… мистер Ренделл.

Вспоминая его имя, стюардесса замялась, как бы пытаясь вспомнить, слышала ли его раньше, принадлежал ли этот мужчина к Очень Важным Персонам. Стюардесса была крупной, большегрудой девушкой, истинной Техасской Красоткой с приклеенной к губам улыбкой, и Ренделлу показалась, что без униформы она будет даже ничего, если не считать того, что девица была из тех, которые после пары рюмок заявляют, что они весьма серьезные личности, и не в их правилах увиваться за женатыми мужчинами, и что они только-только начали читать Достоевского. Возможно, что это еще одна Дарлена, сказал Ренделл сам себе. Хотя нет, Дарлена, когда он впервые встретил ее полтора года назад, прочитала Камилла Джибрайа и, насколько ему было известно, с тех пор так ничего больше и не прочитала.

Его так и подмывало заявить стюардессе, что он-таки Очень Важная Персона, хотя был уверен, что для нее он таким не был; с другой стороны, все это глупости, особенно сегодня.

Ренделл кивнул и деловито стал застегивать ремни.

Нет, я никогда не считался крупной шишкой, размышлял Ренделл, разве что среди людей определенного сорта, желающих сделаться знаменитыми, остаться таковыми или же среди могущественных типов, имеющих заводы или поместья, чтобы выбиться в известные личности. Его имя — Стивен Р. Ренделл — редко можно было увидать в печати или услышать по телевизору, его портреты нигде и никогда не появлялись. Непосвященная публика видела только то, что он сам желал ей показать, в то же время оставаясь невидимым. И это Ренделла никак не беспокоило — даже в случае этой стюардессы — потому что он был Очень Важной Персоной там, где с этим считались, и где были такие люди, сами по себе значительные, которые прекрасно понимали, насколько он важен.

Взять, к примеру, сегодняшнее утро. Наконец-то он встретился, лицом к лицу, с Огденом Тауэри III, который сам был Очень Важной Персоной и знал, что Стивен Ренделл тоже лицо не без значения, и значительность эта стоила несколько миллионов долларов. Они встретились, чтобы окончательно договориться о слиянии «Ренделловской Ассоциации» с международным конгломератом Тауэри, «Космос Энтерпрайсез». Торговались они на равных, прийдя к соглашению почти по всем вопросам, за исключением одного.

Этот единственный компромисс — Ренделл пытался смягчить собственное поражение, называя его компромиссом — до сих пор торчал занозой, он даже стыдился его. В любом случае, эта утренняя встреча была только началом всего того, что обещало стать самым несчастливым днем в его жизни. И сам он чувствовал себя несчастным, хотя мог быть и важной шишкой, потому что испытывал совершеннейшую беспомощность перед лицом реальной жизни, всего того, что ожидало его по завершению полета.

Покончив с размышлениями, Ренделл попытался уделить внимание тому, что происходило в салоне. Не носящая пояса стюардесса с завлекательной попкой уже прошла в голову салона, проявляя преувеличенную сердечность к пристегнутым ремнями к креслам телам. И вот эти остальные и удивляли его. Все казались довольно счастливыми, и ему было интересно, могут ли они узнать, что сам он несчастен. Но, в конце концов, он был им даже благодарен за собственную анонимность, так как не был в настроении с кем-либо разговаривать. У него даже не было настроения встречаться с Клер, своей младшей сестрой, которая, вся в слезах, должна была ожидать Ренделла в аэропорту О'Хара, готовая везти его в Оук Сити, находящийся в соседнем Висконсине.

Ренделл почувствовал, как самолет кренится и скользит вниз, и он знал, что реактивная машина уже почти дома.

И вправду, дома. Наконец-то Ренделл приезжает домой, не проездом, не сваливаясь как снег на голову, после — это же сколько уже? — двух — или даже трехлетнего отсутствия. Конец его недолгого полета из Нью Йорка. Начало конца прошлой его жизни. Похоже, что возвращение домой будет нелегким. Он надеялся лишь на то, что его пребывание здесь не затянется надолго и будет к нему милосердным.

Стюардесса остановилась в проходе рядом с его креслом.

— Мы уже почти что садимся, — сказала она. Сейчас, похоже, она расслабилась, стала не такой искусственной, более человечной, приземленной, с земными, опять же, заботами. Простите, что надоедаю, но ваше имя мне и вправду показалось знакомым. Не могла я его встречать в газетах?

Все-таки, — подумал он, — собирательница Шишек.

— Извините, что разочарую вас, — ответил он, — но в последний раз мое имя упоминалось, разве что, в колонке «Рождения».

Девушка неуверенно хохотнула.

— Ладно, надеюсь, что полет был вам приятен, мистер Ренделл?

— Все было великолепно, — ответил тот.

И действительно, великолепно. В шестидесяти милях отсюда его отец лежал в коме. И впервые, с тех пор, как сам Ренделл добился успеха (правда, это заняло у него много лет), он понял, что деньгами нельзя откупиться от всех неприятностей, что они не могут разрешить любую проблему, как до сих пор не смогли деньги спасти его брак или заставить, чтобы он заснул в три часа ночи.

Его отец мог сказать: «Деньги — это еще не все, сынок», когда брал у сына деньги. Его отец мог говорить: «Бог — это все», мог искать Бога и отдавать Богу всю свою любовь. Его отец, преподобный Натан Ренделл, занимался Божьим Делом, был чиновником в Божьей фирме. Его отец получал указания из Большой Корпорации На Небесах.

Нечестно, нечестно.

Ренделл глядел через покрытый капельками дождя иллюминатор на окружающий пейзаж и здания, выглядящие совершенно неестественно в огнях аэропорта.

Ладно, папа, думал он, выходит, ни тебя, ни маму, никакими деньгами не выкупишь. А сейчас все это строго между тобой и твоим Творцом. Только согласись со мной, папа: Как ты считаешь, слушает ли Он тебя, когда ты говоришь с ним?

Но потом он понял, что и это нечестно, осталась все та же, связанная с детством горечь, память о том, что ему всегда не везло, когда он пытался соревноваться с Всевышним за любовь собственного отца. А результатом всегда было одно: «Никаких споров!» Ренделла удивило, что эта псевдодетская ревность пугает его до сих пор. Это было кощунственно — Ренделлу вспомнилось это старинное, отдающее серой словечко — думать о таком в ночь кризиса.

И еще, он ошибался, сильно ошибался. Потому что в его отношениях с отцом бывали и светлые времена. Сейчас ему с легкостью даже удалось вызвать в воображении представление о больном старике — глупом, непрактичном, удивительном и ласковом, догматичном и славном, ненавидимом и любимом старике, его отце, и неожиданно Ренделлу стало ясно, что он любит отца сильнее, чем когда-либо.

А потом ему захотелось заплакать. Вот это уже было совершенно невозможным. Только что он был одним — важным, большим человеком из крупного города, живущим в такое важное своими последствиями время, в сшитом на заказ костюме, в своих модельных итальянских туфлях, с ухоженными, наманикюренными ногтями, кредитными карточками, пьянками, женщинами, роллс-ройсом, подхалимами, самыми престижными местами — хитрюганистый, светский, закаленный ударами судьбы и крутой — а вот сейчас ему захотелось разреветься, как маленькому мальчику из Оук Сити.

— Мы прибыли в Чикаго, — объявил голос стюардессы. Проверьте, пожалуйста, ручной багаж. Выход будет производиться через передний люк самолета.

Ренделл шмыгнул носом, взял свой кожаный дипломат, резко встал с места и влился в поток, направляющийся к выходу, что приведет его домой и ко всему тому, что ждет впереди.

* * *

КЛЕР ПЕРЕСТАЛА ВСХЛИПЫВАТЬ и перекрыла поток жалостливых излияний только после сорока пяти минут дороги от аэропорта О'Хара, когда светящиеся указатели на шоссе сообщили, что они уже пересекли границу штата Висконсин. В аэропорту Клер грохнулась в его объятия чуть ли не в полуобморочном состоянии, ревя во все горло. Никакая современная Электра не смогла бы сравниться с нею в проявлении горя на людях. Ренделл, чуть ли не грубо, приказал ей успокоиться до той степени, чтобы суметь рассказать ему о состоянии отца. Единственное, чего смог он добиться — Клер ссылалась на какие-то медицинские термины, как будто ее допрашивали на суде — что отец в очень плохом состоянии, и что доктор Оппенгеймер ничего пока обещать не может. Да, да, кислородная палатка. Папочка без сознания лежит в ней, а еще, о Господи, папочка выглядит так ужасно, как никогда раньше.

Но и после того, как они уже уселись в машину Клер и поехали, сестра Ренделла, пошмыгивая, продолжила свой бесконечный словесный катарсис. Ах, как она любит дорогого папочку и бедную мамочку! Ах, что будет с мамой, дядей Германом, ею самой и всеми остальными! Они провели в больнице весь день, с самого утра, когда весь этот ужас начался. Все они до сих пор сидят там и ожидают Стива — мама и дядя Герман, мамин брат, и лучший приятель папочки Ред Период Джонсон и преподобный Том Кэри, и все они там ожидают Стива.

«Н-да, — размышлял Ренделл, — ожидая его, они надеются на прибытие нью-йоркского везунчика, всегда творящего чудеса с помощью своей чековой книжки или собственных связей». Его так и подмывало спросить у Клер, вдруг все они, каждый из них ждут Единственного, более всего значившего для отца, Единственного, кому отец все отдал, от кого зависел, в кого вложил всего себя в ожидании Судного Дня — Создателя, Иегову, Отца нашего небесного? Вот о чем хотел спросить Ренделл, но сдержался.

— Похоже, я тебе уже рассказала все, что могла, — заявила Клер, после чего, устремив глаза на залитое дождем шоссе и добела стиснув пальцы на руле, сообщила брату то, что он уже и так знал:

— Уже скоро. Мы почти на месте, — после чего погрузилась в молчание.

Оставив сестру разбираться самой с ее личными демонами вины, Стив Ренделл устроился на сидении поудобнее и закрыл глаза, радуясь возможности остаться наедине с самим собой.

До сих пор у него оставалось внутреннее чувство, будто весь день что-то вело его за собой. Но сейчас он уже мог его проанализировать и, самое удивительное, ему стало ясно, что с горем, связанным отцовой болезнью, связана лишь небольшая часть сегодняшних несчастий. Он попытался разобраться в этой совершенно несвойственной примерному сыну реакцией и решил, что связанная с отцом печаль была, скорее всего, только эмоциональной, следовательно, не могла быть долговременной. Сама интенсивность этого горестного состояния делала его самоликвидирующимся; инстинкт самосохранения возвел щит между горем и его сердцем и мыслями. Теперь Ренделл был прикрыт этим щитом и уже не мог долго размышлять об отце. Сейчас же его мысли были направлены на себя — и он прекрасно понимал, насколько еретическими показались бы эти мысли Клер, если бы, конечно, она могла узнать про них — Ренделл думал о том, что умирает сам.

Он не подсчитывал, с какого времени потерял интерес к собственным делам, связанным с процветающим рекламным бизнесом, но год или два — это точно. Эта утрата интереса произошла до или же сразу после размолвки его с женой, Барбарой, когда та забрала с собой их дочь Джуди и уехала к своим друзьям в Сан Франциско.

Ренделл попытался уточнить, когда же именно это произошло. Так, Джуди тогда только-только исполнилось тринадцать лет. Сейчас ей было пятнадцать. Выходит, прошло два года. Барбара неохотно говорила о разводе и ничего для этого не предпринимала, поэтому они продолжали жить раздельно. Сам Ренделл тоже не собирался начинать разводный процесс. И не потому, что боялся потерять жену. Отношения между ними давным-давно утратили какую-либо ценность. Стивен держался за Барбару лишь затем, что цеплялся за собственное «эго». Он не хотел развода, потому что это было бы признанием собственного краха. Но более важным было то, что в случае развода он совершенно потеряет Джуди. Сама же дочь, хоть до сих пор он не так уж часто виделся с ней и недостаточно уделял времени, была уже личностью, идеей, продолжением его самого — тем, что сам он больше всего ценил и лелеял.

Его карьера и бизнес, все то, во что он вкладывал столь много энергии и преданности, в конце концов сделались для него монотонными и надоедливыми занятиями, такими же скучными, каким был его брак. Один день походил на другой будто ксерокопия. Ты входил в собственную приемную, обставленную с кричащей роскошью, где молодая секретарша, сексуальная и вызывающе одетая, вечно хлестала кофе с двумя другими девицами и вечно обсуждала с ними какую-то дорогую бижутерию. Ты видел других умников, точно так же таскающих свои дипломаты, одинаково носящих свои не застегнутые, только лишь накинутые на плечи пальто, идущих на работу, тут же прячущихся по своим обитым плюшем норам. Ты вел с ними переговоры в их чертовски дорогостоящих, современнейших офисах, где на столах всегда присутствовали фотографии их жен и детей, но невооруженным глазом было видно, что они обманывают тебя даже в этом.

Уже не было прежнего удовольствия выискивать новых клиентов, это было уже неинтересно. Раньше в своей деятельности он манипулировал всем и вся — восходящей чернокожей поп-звездой, свежеиспеченной рок-группой, придурковатой актрисой из Британии, чудотворным моющим средством, самой быстрой спортивной автомашиной, африканским народцем, срочно нуждавшимся в ордах туристов. Ренделлу было уже неинтересно рекламировать личностей, которые нуждались в завоевании популярности, или многообещающие товары. У него не было созидательного поиска или хотя бы мотивов для зарабатывания денег. Что бы ты не делал, все это ты уже делал раньше. Заработанное сейчас делало тебя богаче, но ты не становился богатым окончательно.

Нет, все это было далеко, очень далеко от безнадеги, тюремного прозябания средних классов. Ренделл прекрасно понимал это, но все равно, слова и рассуждения о жизни казались ему одинаково пустыми и не имеющими в себе души. Каждый день сейчас заканчивался и начинался для него одинаково: ненавистью к себе и недовольством бессмысленностью собственного существования. Тем не менее, его личная жизнь — лишенная жены, лишенная Джуди — не только продолжалась, но даже и находила что-то новое. Всегда находились новые женщины, которыми можно было обладать, не любя; было больше спиртного, больше удачливых и неудачливых знакомых, больше бессонных часов, больше ланчей, баров, ночных кабаков, презентаций — и все эти места были населены все тем же бродячим цирком совершенно одинаковых мужских лиц и женских тел.

И Ренделлу вместе с тем все сильнее и сильнее хотелось сбежать в прежние мечты, к давным-давно обдуманной цели, от которой, тем не менее, он удалялся все сильнее и сильнее. Ему хотелось сбежать в уединенное местечко, где есть зелень деревьев, где пьешь только воду, где нет поблизости часовой ремонтной мастерской, в такую глушь, куда «Нью Йорк Таймс» приходит с двухнедельным опозданием, и нужно добираться до ближайшего поселка, чтобы позвонить или найти девушку, с которой можно переспать, а потом вместе позавтракать. Ему хотелось писать не какие-то там преувеличено восторженные и лживые рекламные заявления, а поучительные и правдивые книги, печатая их на самой обычной машинке; и чтобы никогда не думать о деньгах и выяснить наконец — почему это так важно, оставаться на этой земле…

Только вот, каким-то образом ему не удавалось найти тот мостик, который бы вел его к мечте. Сам перед собой он оправдывался, что не может изменить жизнь, потому что не было у него гармонии с миром денег. Вот он и пытался добиться этой гармонии, и тогда целыми неделями занимался только делами, стараясь вести при этом здоровый образ жизни — не пил, не курил, не принимал таблеток, никакой работы по вечерам. Вместо нее — немножко гандбола.

Сейчас же Ренделл был 38-летним мужчиной, без одного дюйма шести футов роста, с огненными карими глазами, под которыми теперь были мешки; прямой нос находился между выдающимися скулами, крепкая нижняя челюсть с первыми признаками второго подбородка, сильное тело. В периоды здорового образа жизни, когда он начинал чувствовать себя на десяток лет моложе, когда глаза прояснялись и пропадали круги под глазами, когда обрюзгшее лицо становилось чуть ли не квадратным, когда подбородок выдвигался вперед, выдавая решительность, когда живот становился плоским, а мышцы крепкими — именно тогда спартанский режим и спокойная, чистая жизнь внезапно обрыдали.

Эту заранее обреченную на проигрыш игру Ренделл заводил дважды в год. В другие месяцы он забывал и думать о ней. Пытаясь привести жизнь в порядок, он пытался ограничиваться одной женщиной. Всего лишь для поддержки. Таким вот образом, вспомнилось ему, в его двухэтажные апартаменты на Манхеттене и забрела Дарлена Николсон со своим Калилом Джибраном.

А все работа, забирающая все больше и больше его времени, так что было трудно заняться чем-либо еще. Ванда Смит, его личный секретарь, высокая чернокожая девушка, заботящаяся о своей внешности и с сороковым размером бюста, беспокоилась о нем. Джо Хокинс, его вечно насупленный протеже и компаньон, беспокоился о нем. Тед Кроуфорд, его седовласый адвокат с мягким голосом, беспокоился о нем. Ренделл постоянно уверял всех их, что вовсе не собирается сломаться, и что бы доказать это, целыми днями занимался делом. Только вот радости эта работа не доставляла.

Правда, иногда, очень редко, случались и проблески света. Месяц назад, благодаря Кроуфорду, Ренделл встретился с полным оригинальных идей, блестящим молодым юристом, который занимался не правом, но совершенно новым для конкурентной капиталистической демократии делом. Для него это было даже не профессией, а по-настоящему социальным учением, называемым Честностью. Этого молодого человека, которому не было и тридцати, обладателя совершенно фантастических моржовых усов и горящих глаз, делавших его похожим на Джона Брауна и Ферри, звали Джим Маклафлин. Он основал некое учреждение, названное им «Рейкеровский Институт», с филиалами в Нью Йорке, Вашингтоне, Чикаго и Лос Анжелесе. Эта организация не приносила прибыли и состояла из молодых адвокатов, выпускников бизнес-курсов и бывших профессоров, бунтующих журналистов, профессиональных репортеров и блудных сынов американского индустриального общества изобилия. Найдя себе занятие на много лет вперед, институт Маклафлина вел расследования подпольной, негласной деятельности, которую акулы американского бизнеса вели против общественной пользы и общества в целом.

— Число их преступлений огромно, — рассказывал Маклафлин Ренделлу во время их первой встречи. — В течение десятилетий лидеры нашего частнособственнического бизнеса, потенциальные монополисты подавляют новые идеи, изобретения и товары, которые могли бы снизить стоимость уровня жизни для рядового потребителя. Все эти изобретения и проекты либо умирают, еще не родившись, либо задыхаются под нажимом дельцов. Ведь если это новое, не дай Господь, доберется до простых людей, то сверхприбыли частных корпораций будут просто-напросто уничтожены. Возможно вы не поверите, но за эти несколько месяцев мы провели невероятнейшие детективные расследования. Вот знаете ли вы, что один человек изобрел таблетки, которые при растворении могут заменить высококачественный бензин?

Ренделл ответил, что нечто подобное ему довелось слыхать, сколько себя помнит, только всегда оказывалось, что подобные открытия были чем-то несерьезным, скорее сенсациями, а не чем-то серьезным.

Джим Маклафлин тут же повел свое:

— Крупные корпорации всегда заботились о том, чтобы все считали, будто эти изобретения — просто ерунда. Но даю вам слово, подобного рода чудеса существовали и существуют до сих пор. Великолепной иллюстрацией моего утверждения и могут быть бензиновые таблетки. Неизвестный гениальный химик предложил формулу синтетического бензина, который со всеми необходимыми добавками можно было спрессовать до размеров небольшой таблетки. Вам было нужно всего лишь наполнить бензобак самой обычной водой.. бросить туда таблетку — и в вашем распоряжении 18-20 галлонов не загрязняющего среду бензина стоимостью в пару центов. Как вы считаете, неужто громадные нефтяные компании позволили бы пробиться таблеткам на рынок? Только не в течение жизни — их жизни — ведь это означало бы кончину триллионнодолларовой промышленности. И это всего один пример. А вот так называемые вечные спички. Была ли такая спичка, способная зажечься пятнадцать тысяч раз? Могу поспорить, что такая спичка имелась, только ее подмял под себя крупный бизнес. Мы же обнаружили много случаев, много больше.

Ренделл был по-настоящему заинтригован.

— Так что же еще? — не терпелось ему узнать.

— Нам стало известно о ткани — да, я имею в виду ткань для пошива одежды — которая никогда не изнашивается, — сказал Маклафлин. — Мы узнали про бритвенные лезвия, одного такого хватает на всю жизнь, его не надо затачивать. Имелось несколько штук резиновых шин, прошедших без износа по двести пятьдесят тысяч миль. Существовала специальная колба для электроламп, благодаря которой та могла гореть десяток лет без замены. Понимаете ли вы, что означают подобные вещи для нуждающихся семей? Вот только крупному бизнесу они не нужны. В течение многих лет изобретателей подкупали, обманывали, уничтожали физически — в паре случаев они попросту испарились — и нам кажется, что их просто-напросто убили. Мистер Ренделл, все это у нас задокументировано, все эти грязные игры мы изложили на белой бумаге — а хотите, сделаем на черной — и назвали «Заговор против тебя».

Ренделл повторил название, испробовав его на вкус.

— Годится, — пробормотал он.

— Но в тот же миг, как только выйдет наша Белая Книга, — продолжил Маклафлин, — крупный бизнес воспользуется любыми возможностями и способами, чтобы спрятать наши открытия от глаз широкой общественности. Потерпев неудачу в одном, они попытаются дискредитировать их. Вот потому я и пришел к вам. Я хочу, чтобы вы занялись «Рейкеровским Институтом» и нашей первой Белой Книгой. Я хочу, чтобы вы сообщили всем о наших изысканиях и открытиях — через заинтересованных конгрессменов, радио — и теленовости. через публикующую памфлеты и фельетоны прессу, через оплаченных спонсорами лекторов. Мне бы хотелось, чтобы вы предупредили всякую возможность осмеять или обесславить нас. Я желаю, чтобы вы прогремели с нашей книгой по всей стране, чтобы она стала такой же известной как «Звездно-Полосатый Флаг». Мы не из тех клиентов, которые сделают вас богатым. Но надеемся, что после того, как вы увидите, чем мы занимаемся, у вас появится чувство, будто вы влились в общественное движение, появившееся впервые за всю американскую историю и имеющее реальное значение.

Внезапно Ренделл понял, что этот проект затронул в нем какие-то струнки. Заняться им? Так, и каким образом браться за него? Он уже был готов прорабатывать детали, назначать встречи, главное, чтобы приготовился сам Маклафлин со своими крестоносцами. Тот отвечал, что все будут готовы в ближайшее время, еще до Рождества. Пока же, в ближайшие несколько месяцев, он со своими ветеранами будет в отъезде, чтобы открыть тайну прототипа автомобильного парового двигателя, не загрязняющего окружающую среду, фантастически дешевого, и который воротилы из Детройта скрывают от народа уже пару десятков лет. Помимо этого он займется проверкой данных и по другим изобретениям, которые подавляются другими легальными рэкетирами, стремящимися уничтожить Великую Американскую Мечту. Недавно стало известно, что самые главные из них — это страховые компании, телефонные монополии, юридические ассоциации и фирмы, производящие упаковки.

— Не думаю, чтобы какое-то время вы услышали обо мне и о моей команде, — сообщил Маклафлин. — Наша деятельность будет сугубо конфиденциальной. Мы собираемся действовать из укрытия. Необходимость этого я понял довольно скоро, иначе лобби воротил бизнеса и их марионетки в различных правительственных комитетах приложат все усилия, чтобы сесть нам на хвост и прищучить нашу деятельность. Раньше я верил, что подобная государственно-полицейская деятельность невозможна при правительстве, избираемом из народа и действующем на благо народа. Подобные разговоры казались мне младенческой паранойей, мелодраматичной бессмыслицей, не более. Но когда прибыль выступает синонимом патриотизма, для удержания этих прибылей годятся любые средства. На словах все делается на благо общества — на самом же деле, на общество плюют. Так вот, чтобы защитить это общество, чтобы выявить всяческую ложь и обманы, нам приходится действовать партизанскими методами. Во всяком случае, пока. Когда-нибудь мы сможем выступить в открытую, через вас, честно и откровенно, и тогда люди восторжествуют, а мы сможем поддержать их и дать им уверенность. Я буду с вами на связи, мистер Ренделл. Во всяком случае, постараюсь. Но, что бы там ни было, будьте готовы выступить с нами — и с вашей помощью — месяцев через шесть-семь, в ноябре-декабре, это окончательный срок.

— О'кей, — согласился Ренделл, испытывая душевный подъем, — через шесть-семь месяцев приходите. К этому времени я буду готов и буду ждать совместных действий.

— Мы надеемся на вас, мистер Ренделл, — сказал Маклафлин уже направляясь к дверям.

Период ожидания, связанный с Рейкеровским Институтом, совпал для Ренделла с началом перемен, заставивших забыть о прошлой жизни. В жизнь Ренделла ворвался «Космос Энтерпрайсез», международный конгломерат, ворочающий миллиардами и управляемый Огденом Тауэри III. Будто колоссальный магнит «Космос Энтерпрайсез» прочесывал Штаты и весь мир, выявляя и заглатывая относительно небольшие, но процветающие предприятия, укрепляя ими собственную программу по вложению капиталов в различные отрасли. Ведя разведку, куда бы зацепиться в области коммуникаций, команда Тауэри положила глаз на «Ренделл Ассошиэйтез» как на многообещающую рекламную фирму. Были проведены пристрелочные переговоры на уровне юристов. Соглашение было достигнуто на удивление скоро. Перед окончательным подписанием документов оставалась только личная встреча Тауэри и Ренделла.

И вот сегодня утром, очень рано, Тауэри лично потрудился прибыть в «Ренделл Ассошиэйтез» вместе со своими секретарями, чтобы закрыться с Ренделлом один на один в кабинете, обставленном мебелью XVIII века в стиле «Хепплуайт».

На вид Тауэри — легендарная в финансовых кругах личность — походил на процветающего хозяина ранчо. Усаживаясь в глубокое кожаное кресло, он положил на колени свой стетсон. Да, это был истинный оклахомец, цедивший слова сквозь зубы и привыкший, чтобы его во всем слушали.

Ренделл слушал своего гостя лишь потому, что видел в нем ангела свободы. По милости этого миллиардера буквально через несколько лет могла исполниться его самая сокровенная мечта — личный рай, личное счастье с зелеными деревьями, где нет никаких телефонов, есть только пишущая машинка и безопасность до конца дней.

Только в самом конце монолога Тауэри появился один неприятный — единственный по-настоящему пугающий — момент.

Тауэри напомнил Ренделлу что, хотя Ренделл, возможно, и станет совладельцем «Космос Энтерпрайсез», сам он сможет работать здесь только на условиях контракта, заключенного с ним на пять лет. Согласно этого контракта, у Ренделла будет право выбора: остаться в компании или же уйти с приличной суммой наличными и ценными бумагами, которые сделают его богатым и независимым.

— Все время, пока вы будете с нами, ваше дело остается вашим делом, — объяснял Тауэри. — Вы продолжаете заниматься им, как и до сих пор. Нам нет никакого смысла вмешиваться в приносящий доход бизнес. Я всегда придерживался политики невмешательства.

Но в этот момент Ренделл уже не слушал его. У него зародилось некое нехорошее предчувствие, и он решил испытать ангела свободы.

— Я принимаю ваше отношение, мистер Тауэри, — сказал он. — Насколько я понял из нашей беседы, мое предприятие может само решать, что предпринимать в связи с пожеланиями клиента, и корпорация «Космос» здесь не при чем.

— Абсолютно верно. Мы только просмотрим список ваших клиентов, ваши контракты. Если у нас не будет разногласий, поступайте как хотите.

— Ладно, только, мистер Тауэри, в просмотренных вами контрактах имеются не все клиенты. Появилось несколько новых, которые формально клиентами еще не стали. Я всего лишь хочу удостовериться, что мы будем работать с ними так, как захотим сами.

— Естественно. Почему бы и нет? — ответил на это Тауэри. Его кустистые брови поморщились. — С чего это вы взяли, будто нас это будет занимать?

— Иногда мы работаем с клиентами по таким соглашениям, которые могут показаться необычными, странными. Вот я и поинтересовался…

— Что же это могут быть за соглашения? — неожиданно перебил его Тауэри.

— Пару недель назад у меня была устная договоренность с Джимом Маклафлином относительно первого сообщения его Рейкеровского Института.

Тауэри уселся в кресле так, будто проглотил аршин. Он и так был высок, это было заметно даже тогда, когда он сидел. Внезапно его лицо сделалось как бы отлитым из бронзы — таким же темным и застывшим. Ковбойский сапожок стукнул по полу.

— Джим Маклафлин? — Тауэри произнес это имя как нечто непристойное.

— Да, и его… его Рейкеровский Институт.

Тауэри резко вскочил.

— Анархо-коммунистическое кодло, — свирепо рявкнул он. — Этот Маклафлин… Знаете, этот свой долбаный Институт он притащил из Москвы. Или вы понятия не имели?

— Мне так не показалось.

— Послушайте, Ренделл, уж я-то знаю. Это радикалы, тут нет никаких сомнений. Он собирается устраивать здесь беспорядки, мы же хотим погнать их к чертовой матери. И я обещаю, что так оно и будет. — Он покосился на Ренделла, потом на его лице появилась слабая улыбка. — Просто у вас нет той информации, которая имеется у нас, так что я могу понять ваше поведение. Теперь же я сообщил вам факты, и вам нет смысла забивать себе голову подобным дерьмом.

Тауэри сделал паузу, чтобы проследить за озабоченной реакцией Ренделла. После этого он совершенно неожиданно сменил свой напористый стиль и начал уже успокаивать:

— Да не беспокойтесь. Все будет так, как я и обещал. Никакого вмешательства в ваши дела — разве что мы обнаружим нечто, пытающееся помешать вам или делу «Космоса». Я уверен, что никаких больше проблем не возникнет.

Он протянул свою лапищу.

— Ну что, мистер Ренделл, договорились? Насколько я понимаю, вы уже часть семьи. Остальным займутся наши юристы. Недель через восемь мы могли бы все закончить и подписать наш договор. После этого я приглашаю вас на банкет. — Он подмигнул Ренделлу. — Вы собираетесь сделаться обеспеченным человеком. Богатым и независимым. Верю, что так оно и будет. Мои поздравления.

Вот как все это произошло, и уже после ухода Тауэри, сидя в своем поворотном кресле с высокой спинкой, Стив Ренделл понял, что у него нет никакого выбора. Прощайте, Джим Маклафлин и Рейкеровский Институт. Приветствуем вас, Огден Тауэри и «Космос». Совершенно никакого выбора. Когда тебе тридцать восемь, а чувствуешь себя на сорок лет старше, ты уже не играешь в честную игру, призом в которой — тот самый единственный в жизни шанс. И понятно какой он — свобода и деньги.

Момент был паскудный, один из поганейших за всю жизнь, и теперь Ренделл сидел с привкусом блевотины во рту. Он пошел в свою личную туалетную комнату и прополоскал рот, уговаривая самого себя, будто съел что-то несвежее на завтрак. Потом он вернулся к столу, хотя лучше ему не стало, и как раз в этот миг по интеркому с ним связалась Ванда, сообщая о междугородном звонке Клер из Оук Сити.

Именно тогда ему стало известно, что у отца случился удар, что сейчас его отвезли в больницу, и что никто не знает, останется ли отец в живых.

После этого день превратился в суматошный калейдоскоп: какие-то встречи и дела следовало отменить, заказать билеты, устроить личные дела, сообщить о случившемся Дарлене, Джону Хокинсу и Теду Кроуфорду; была куча звонков в Оук Сити и толчея в аэропорту Кеннеди.

И только теперь до него дошло, что в Висконсине ночь, что сам он находится в Оук Сити, и на него смотрит сестра.

— Ты что, задремал? — спросила она.

— Нет.

— Вот и больница, — показала она пальцем. — Ты даже не представляешь, как я молилась за папу.

Ренделла занесло вправо, когда Клер свернула машину на заставленный машинами паркинг, узкой полоской протянувшийся вдоль фасада Больницы Доброго Самаритянина. Она заметила пустое местечко и направила машину к нему. Ренделл вышел и потряс руками, чтобы расслабить мышцы. Стоя возле автомобиля, он только сейчас заметил, что это был блестящий новенький седан «Линкольн Континенталь».

Когда Клер подошла, он указал ей на машину:

— Шикарная тачка, сестренка. Как это тебе удалось спроворить на зарплату секретарши?

— Если тебе так уж хочется знать, то я получила ее от Уэйна. — широкое, веселое лицо Клер пересекла морщина.

— У тебя замечательный босс. Надеюсь, что его жена хотя бы наполовину так же щедра к приятелям мужа.

— Да, с тобой тут ухохочешься, — Клер хмуро глянула на брата.

После чего она поспешила к окружной дорожке, ведущей меж рядами дубов к входу в больницу, а Ренделл, которому стало стыдно за то, что бросил камнем в стеклянный дворец сестры, поплелся за ней.

* * *

РЕНДЕЛЛ СИДЕЛ В ОТДЕЛЬНОЙ ПАЛАТЕ, куда уже час назад из отделения реанимации поместили его отца. Он сидел на стуле с неудобной прямой спинкой, над ним на полке стоял неподключенный телевизор, и на стенке висела обращенная к кровати сепия в рамке — репродукция изображения Христа. Сейчас, практически полностью лишенный эмоций, одна нога на другой, он почувствовал, что правая нога затекла, и сменил позу. Ренделл чувствовал себя уставшим, и еще ему страшно хотелось курить.

С огромным усилием он попытался включиться в суету, происходящую у отцовской кровати. Но взгляд его, как бы притягиваемый магнитом, возвращался к кислородной палатке и лежащему внутри, покрытому простыней телу.

Самым потрясающим и ужасным был первый взгляд на отца. Ренделл входил в палату, храня в памяти образ отца, оставшийся после того, когда виделся с ним в последний раз. Его отец, преподобный Натан Ренделл, оставался импозантной фигурой даже в свои семьдесят с лишним лет. В глазах сына он всегда представлялся личностью, не менее величественной, чем патриархи со страниц Исхода или Второзакония. Подобно Моисею в его последние годы «глаза его были незатуманены, и силы не отпускали его». Его буйные белоснежные волосы покрывали крутой лоб, у него было длинное, с правильными чертами, открытое, всепрощающее лицо со спокойными синими глазами; вот разве что нос был кривоват. Ренделл никогда не помнил отца без глубоких морщин, которые покрывали его лицо и сейчас, но они лишь придавали ему значительности, хотя сам он никогда не был авторитарным типом. Преподобный доктор Ренделл обладал чем-то неуловимым, его окружала некая аура трудноопределимая, но в чем-то очень личная, таинственная и мистическая, уверяющая вас в том, что ее обладатель один из избранных, находящихся в постоянной связи с Господом Нашим, Иисусом Христом, посвященных в Господню мудрость и намерения. Его прихожане — методисты, во всяком случае, некоторые, верили, будто их преподобный Натан Ренделл обладает этими достоинствами, а через них верили в него самого и его Бога.

Таким был витражный образ отца, с которым Ренделл вошел в палату, но сейчас представление это рассыпалось на глазах. То, что Ренделл видел за пологом кислородной палатки, было развалиной, издевкой над человеческим существом, нечто похожее на ссохшиеся и морщинистые головы египетских мумий или же чудовищные людские оболочки в Дахау. Блестящие белоснежные волосы посеклись, потускнели и сделались желтыми. Лишенные разума глаза были полуприкрыты пронизанными сосудами веками. С лица были стерты всяческие эмоции, оно было запавшим и тусклым. Дышалось старику с трудом, в груди что-то хрипело. Казалось, что из всех возможных мест на теле торчат иглы и трубки.

Для Ренделла было ужасным видеть этого близкого, родного ему по крови и плоти человека, на которого он так надеялся, которому так верил и любил — сейчас же вынужденного вести столь беспомощное, растительное существование.

Но через несколько минут Ренделл собрал всю волю в кулак; борясь со слезами, он уселся на стул и за целый час даже не шелохнулся. Возле кровати суетилась медсестра со славянскими чертами лица, возможно полячка, все время она была занята трубками, висящими на штативах сосудами и настенными графиками. Через какое-то время, Ренделл не мог сказать точно — минут через тридцать или что-то около того — в сопровождении личной медсестры пришел доктор Морис Оппенгеймер. Солидный, полный мужчина, уже переваливший за свои средние лета, двигался с отработанной легкостью и уверенностью. Ренделла он встретил скорым рукопожатием, словами сочувствия и обещанием вскоре сообщить о состоянии пациента.

Какое-то время Ренделл следил за тем, как врач обследует его отца, а потом, уже совершенно обессилев, он закрыл глаза и попытался вспомнить соответствующую обстоятельствам молитву. Но в голову пришло только «Отче наш иже еси на небеси, да святится имя Твое…», а больше ничего он вспомнить не мог. Его мысли, перебирающие события сегодняшнего дня, совершенно неожиданно остановились на фантастической груди его секретарши Ванды, после чего вернулись ко вчерашнему вечеру, когда он целовал совершенно реальные груди Дарлены, но потом, устыдившись, Ренделл заставил себя подумать об отце в его нынешнем состоянии. Он вспомнил, что в последний раз проведывал отца и мать два года назад, а перед тем не виделся с ними тоже целый год.

До сих пор еще он испытывал уколы чувств, сохранившихся после этих двух приездов: отец был им недоволен. преподобный не одобрял разбитое супружество сына, его стиль жизни, его цинизм и неверие.

Вспоминая отцовское недовольство Ренделл про себя попытался оправдаться: Да кто такой отец, чтобы осуждать его, если по всем стандартам общества, его отец был неудачником, а сам он добился успеха? Но потом он продолжил свои размышления: сам он добился всего лишь материального успеха, разве не правда? Его же отец применял к сыну совершенно иные мерки, которыми его преподобный отец привык мерить себя и всех других людей, и, согласно этим стандартам, выходило так, что сын его испытывает нужду. И Ренделл понимал это. У его отца была одна человеческая черта, которой не было у сына: вера. Его отец верил в Слово, а через него — в гуманность и значимость самой жизни. У его же сына такой крепкой и слепой веры не было.

Это так, папа, рассуждал Ренделл. Ты прав. Веры нет. Нет убеждений. Я ни во что не верю.

Да и как мог он верить в Доброго Боженьку? Само общество было беззаконным, лицемерным, прогнившим до мозга костей. Все люди — большинство из них — были хищниками, которые обязаны были таковыми оставаться, и тем самым выжить, либо же укрыться где-нибудь и тоже выжить. И человек уже никак не мог придумать себе сказочку о благословенных небесах над головой, равно как не надо было придумывать преисподнюю — она уже существовала на земле, с ее фальшивыми богами, способными превратить реальность повседневности в ничто, которое стало бы закономерным концом всех человеко-зверей. Все это напомнило Ренделлу старинное еврейское присловье на идише, которое кто-то рассказал ему очень давно: «Если бы Бог жил на земле, люди обязательно побили бы ему окна».

Черт, папа, неужели ты не понимаешь?

Хватит спорить, сказал Ренделл сам себе, — отец уже давным-давно утвердился в Нем. Хватит спорить с прошлым.

Он открыл глаза. Губы пересохли, легкие горели, начал побаливать позвоночник. Его тошнило от палатных запахов: лекарства, антисептики, умирающая плоть — типичная больничная вонь. Кроме того, он устал от внутренней напряженности и печали, от ничегонеделания и сознания этого ничегонеделания. Ренделл был расстроен навязанной ему ролью зрителя. Здесь для наблюдателей не было места. И он решил, что с него достаточно.

Ренделл поднялся со стула, собираясь сообщить врачу и медсестре, что покидает палату и будет ожидать с остальной семьей в комнате для посетителей. Но доктор Оппенгеймер был занят изучением анализов пациента, в это же время техник подкатил к кровати портативный кардиограф.

Прихрамывая, поскольку кровь еще плохо циркулировала в отсиженной ноге, Ренделл вышел из больничной палаты, прошел по коридору, где молодой человек в белом халате мыл пол, и добрался до комнаты ожидания. Уже у самого входа он закурил свою любимую английскую трубку из специальным образом обработанного вереска и несколько секунд жадно втягивал наркотизирующий дым, прежде чем вступить в обитель для скорбящих родственников. Он уже готов был войти, но на самом пороге задержался.

В комнате, освещенной трубками дневного света, оживленной веселенькими занавесками с узором из листьев, обставленной диванами, плетенными стульями, устаревшим телевизором и столиками, на которых стояли пепельницы и валялись потрепанные журналы, находились только его собственные родственники и приятели отца.

Клер сгорбилась на своем стуле, прикрывшись журналом по кино. Рядом с нею, снизив голос, звонил своей жене по таксофону бывший одноклассник Ренделла и выбранный его отцом новый пастырь местной методистской церкви — преподобный Том Кэри. Неподалеку от него, за столом, играли в джин-рамми Ред Период Джонсон и дядя Герман.

Ред Период Джонсон был лучшим приятелем преподобного Натана Ренделла. В незапамятные времена он основал «Рожок Оук Сити», общинную газету, выходящую шесть раз в неделю; он до сих пор оставался ее издателем и главным редактором. «Единственный способ, чтобы газета небольшого городка была на ходу, — говорил он как-то Ренделлу, — это следить за тем, чтобы каждый горожанин видел там свое имя хотя бы пару раз в год. Если вы придерживаетесь этого правила, вам уже нечего бояться конкуренции со стороны шикарных, но снобистских чикагских газетищ». Настоящее имя Джонсона, насколько помнил Ренделл, на самом деле было Лукас или Лютер. Несколько лет назад один из его репортеров стал называть его Редом, от слова Редактор, а когда это имя принялось, кто-то из ученых-грамматиков прибавил к нему еще и Период. Сам Джонсон был толстым шведом с рябым лицом и загнутым будто конец лыжи носом; его никогда не видели без толстенных очков с трифокальными линзами.

Напротив Джонсона неуклюже обмахивался картами дядя Герман, младший брат матери Ренделла. Он был похож на круглую вакуумную упаковку маргарина. Ренделл смог назвать одно занятие, за которое дядя Герман получал зарплату: какое-то время он работал в магазине по продаже спиртных напитков в Гэри, штат Индиана. После того, как магазин сгорел, дядя Герман перебрался в гостиную дома своей сестры. Это произошло, когда Ренделл учился в колледже, с тех пор дядя у них так и застрял. Он поливал газоны, отыскивал потерявшиеся мелочи, бегал по неотложным делам, смотрел футбол по телевизору и поедал домашние пироги. Отец Ренделла никогда не замечал его присутствия. Дядя Герман был для него воплощением той благотворительной деятельности, о которой часто говорил преподобный: «Если у тебя имеется два пальто, поделись с тем, у кого его нет; если у тебя есть еда — поступи так же.» Именно так преподобный и поступал, и все, аминь.

После этого Ренделл перевел взгляд на мать. Ранее он уже обнялся с нею и утешал, но недолго, так как та настаивала, чтобы сын поспешил к отцу. Сейчас же она дремала, забившись в угол дивана. Ей удивительным образом недоставало мужа, рядом с которым все привыкли ее видеть. У нее было доброе, полное личико, почти без морщин, хотя ей было немногим меньше семидесяти лет. Ее выглядящее бесформенным тело было одето в знакомое простенькое, чистое, поношенное платье из голубого хлопка; на ногах ортопедические башмаки с толстой подошвой, которые мать носила уже несколько лет.

Ренделл всегда любил ее, любил и сейчас: терпеливую, нежную, не лезущую вперед; никогда и никому она не сделала ничего плохого. Стив надеялся, что Сара Ренделл, уважаемая супруга уважаемого пастора имеет собственное положение в обществе. Внешне к своему взрослому сыну она относилась довольно-таки отчужденно, оставаясь при всем при том матерью. Едва ли он мог составить о ней представление, адекватное здешним ее отношениям, если не считать того, что помнил о ней с детских лет. Став мужчиной, повзрослев, Ренделл узнал ее в большей степени как человека, который умеет выслушать, отозваться на нужды другого, главным делом которого было находиться в самом нужном месте. Ее всегда смущали успехи сына в мире большого города, но втайне она им гордилась. Ее любовь к собственному сыну была непоколебимой, слепой, не знающей никаких сомнений и не задающей вопросов.

Ренделл решил присесть рядом с ней и подождать, пока она проснется.

Когда он пересекал комнату, голова Клер вынырнула из-за журнала.

— Стив? Где ты был все это время?

— Сидел с папой.

Ред Период Джонсон заерзал на своем стуле.

— Док ничего не говорил?

— Он был слишком занят. Как только он закончит, сразу же встретится с нами.

Резко отошедшая от дремоты Сара Ренделл отпрянула от боковины дивана, одновременно поправляя платье. Ренделл поцеловал ее в щеку и обнял одной рукой.

— Не бойся, мама. Все еще будет хорошо.

— Где жизнь, там и надежда, — ответила та. — Остальное же в руках Господних. — Она глянула на Тома Кэри, который как раз вешал телефонную трубку. — Разве не так, Том?

— Все именно так, миссис Ренделл. Наши молитвы будут услышаны.

Стив Ренделл заметил, что взгляд Кэри устремился к двери; он сам последовал за этим взглядом и схватился на ноги.

Кутаясь в свой халат, занятый какими-то своими мыслями в комнату для посетителей вошел доктор Оппенгеймер. Он порылся в карманах в поисках сигареты, вытащил одну и, только сунув ее в рот, как будто увидал всех присутствующих и ту напряженность, которая повисла в воздухе после его появления.

— Я надеялся, что смогу сказать вам что-либо новое, — проговорил доктор, не обращаясь ни к кому в отдельности, — но не могу, пока что не могу.

Жестом руки он попросил Ренделла сесть на место, сам же схватил стул, поставил его напротив дивана и плюхнулся на сидение, успев, наконец-то, прикурить, в то время как Клер, Джонсон, дядя Герман и преподобный Том Кэри сгрудились вокруг него.

— Так вот, говоря медицинскими терминами, мы сошлись вот на чем, — начал доктор, в большей степени обращаясь к Ренделлу и его матери. — Сегодня утром у Натана произошла внутричерепная закупорка сосудов непонятного происхождения. Удар был вызван тромбом в артерии — закупорка питающего мозг сосуда. Обычные последствия церебральных поражений такого типа — это потеря сознания, следствием же, в самом крайнем случае, может стать временная хемиплегия.

Он прервал свой доклад, чтобы затянуться сигаретой.

— Что такое хемиплегия? — спросил Стивен Ренделл.

— Односторонний паралич — лица, руки, ноги; чаще всего с той стороны, которая противоположна той доле мозга, где случился инсульт. В нашем случае — это левая сторона. Еще до того, как Натан впал в кому, на его левой половине признаки паралича уже отмечались, но все внутренние жизненно важные органы действуют. Ухудшения состояния не наблюдается. — Он поочередно оглядел все обеспокоенные лица. — Вот, пожалуй, и все на это время.

— Доктор, — нетерпеливо заметил Ренделл, — вы так и не сказали, как с отцом сейчас. Какие у него шансы?

Тот пожал плечами.

— Стив, я не могу предсказывать, поскольку не работаю Нострадамусом. Просто еще рано что-либо говорить. Положение у него критическое, отрицать не стану. Мы делаем все возможное. Если инсульт не осложнится, скажем, сердечным приступом, я бы дал ему хорошие шансы выбраться из этой передряги.

После этого он обернулся к Саре Ренделл:

— Сара, у вашего мужа отличная конституция. У него имеется желание жить. У него есть вера. Это не мелочи. Только я не могу скрывать от вас правду за розовыми очками. Сейчас он в тяжелейшем состоянии. Мы должны понимать это. Хотя, в нашем случае есть и свои положительные моменты. Пока что мы можем бодрствовать, следить и ждать. Многие люди, в том числе и знаменитости, были жертвами подобных церебральных ударов, но они выживали и после случившегося с ними жили обычной жизнью. Возьмем, к примеру, доктора Луи Пастера. В возрасте сорока шести лет он пережил удар и паралич, подобный тому, что у вашего мужа. Тем не менее, он выздоровел, продолжил свою научную и практическую деятельность и стал знаменитым. Это он выделил чистый возбудитель холеры, изучал сибирскую язву, стал пионером вакцинации, открыл способы лечения водобоязни и дожил до семидесяти трех лет.

Оппенгеймер затушил сигарету и поднялся с места.

— Так что, Сара, можно надеяться на лучшее.

— Я буду молиться, — твердым голосом заявила Сара Ренделл, в то время как Клер и Ренделл помогли ей подняться.

— Вы сможете сделать даже более того, — сказал доктор. — Сейчас вы отправитесь домой и поспите. Теперь самое главное — сохранить ваши силы… Клер, проследите, чтобы ваша мать приняла на ночь успокоительное, одну из прописанных мной таблеток… Стив, ты уж извини, что мы встречаемся в подобных обстоятельствах. Но, как я уже говорил, можно надеяться на лучшее, я же все время буду в контакте с больницей и специалистами. Если за ночь что-либо изменится, можете быть спокойны, со мной свяжутся. А завтра утром мы встретимся опять.

Врач взял Сару Ренделл под руку и повел ее к выходу, говоря ей что-то успокаивающее.

Все остальные пока оставались на месте. Дядя Герман топтался возле Ренделла.

— Что ты собираешься делать, Стив? Мы можем постелить тебе в твоей старой спальне.

— Спасибо, не надо, — быстро ответил тот. — Моя секретарша заказала мне номер в «Оук-Ритце». Я собираюсь звонить кое-куда и не хочу мешать вам отдыхать. — Он и вправду обещал созвониться с Дарленой в своей нью-йоркской квартире, потом хотел переговорить со своим адвокатом, Тедом Кроуфордом, относительно сделки с «Космос Энтерпрайс» и Тауэри, но весь день и вечер был настолько замотанным, что сейчас падал с ног. — Опять же, мне хотелось бы позвонить Барбаре и Джуди в Сан Франциско. Они всегда были близки с папой и, думаю, им следует…

— Господи, я же совершенно забыла сказать тебе, — перебила его Клер, пробившись поближе к брату. — Они здесь. Барбара и Джуди здесь, в Оук Сити.

— Что?

— Я совсем забыла. Прости меня, Стив, у меня в голове все перепуталось. Ничего уже не помню. Я позвонила им в Сан Франциско сразу же после того, как позвонила в первый раз тебе. Они так переволновались, что вылетели на восток первым же рейсом. Дядя Герман говорил мне, что они были здесь к обеду, приехали в больницу прямо из аэропорта. Они посидели с папой, немного подождали тебя, но Джуди что-то нездоровилось, так что Барбара забрала ее в гостиницу буквально перед тем, как я поехала встречать тебя.

— И где они остановились?

— В «Оук-Ритце», где же еще? Разве тут есть еще какая-нибудь приличная гостиница? — ответил на это дядя Герман. — Да, еще одно. Барбара передала, что хотела бы поговорить с тобой — если только не будет слишком поздно. Ей хотелось встретиться с тобой сразу же, как только ты приедешь из больницы.

Ренделл глянул на часы. До полуночи время еще оставалось, так что было еще и не поздно. Должно быть, Барбара не спит и ожидает его. Сам же он всем сердцем желал, чтобы этот чертов день уже закончился. У него не было никакого настроения встречаться с женой после такой долгой разлуки, но никакой возможности избежать этой встречи тоже не было. Опять же, его Джуди тоже была здесь, и ему захотелось увидать ее еще сегодня.

— Ладно, — сказал он, — кто подбросит меня до гостиницы?

* * *

ДВЕРЬ В ЕЕ НОМЕРЕ НЕ БЫЛА ЗАКРЫТА — Барбара ждала его.

— Привет, Стив, — сказала она.

— Привет, Барбара, — ответил он.

— Мне так жаль Натана, — сказала его жена. — Я люблю его как собственного отца. С хорошими людьми всегда так получается, разве не правда?… Ладно, чего это ты остановился на пороге? Проходи, Стив. Я рада, что ты смог заскочить к нам.

Она не собиралась целовать Ренделла, так что и он не сделал никаких попыток поцеловать Барбару и прошел за ней в гостиную. Комната была чистенькая, но совершенно безликая: сборище разномастных стульев, два кофейных столика, кушетка, открытый секретер, используемый вместо бара — на верхней полке несколько стаканов и непочатая бутылка шотландского виски. Было ясно, что жена его ожидала.

Прошедшая в центр комнаты Барбара была удивительно спокойна и собранна. С того момента, как они начали жить по отдельности, его жена почти что и не изменилась. Можно было сказать, что в чем-то даже стала лучше: ухоженные, блестящие волосы, одежда получше качеством и не такая заношенная. У Барбары были каштановые волосы и небольшие карие глаза на некрасивом лице; в ее тридцать шесть у нее была соответствующая фигура — грудь небольшая, бедра маленькие. Сейчас на Барбаре было шитое на заказ платье, копия чего-то очень дорогостоящего. Она выглядела истинной обитательницей Сан Франциско, по ней не было видно, что она чем-то расстроена, что само по себе было необычным.

— Мы сразу же отправились проведать Натана, — продолжила Барбара. — Представляю, Стив, как ты себя чувствуешь. Когда мы глядели на него, сердце кровью обливалось. Джуди так рыдала. Ведь мы его очень любим.

Возможно, Ренделл и ослышался, но все-таки он подумал, что Барбара все время акцентирует это «мы» — мы проведали, мы так любим. Сейчас в это мы была вмешана Джуди, так как все относилось лишь к матери и дочери, а ты чужак-муж-отец можешь валять отсюда. Барбара знала Ренделла довольно хорошо, знала его уязвимые местечки и этим мы проворачивала нож в ране; а может ее стратегической целью и было — напомнить, что дочка принадлежит матери, хотя, может ему так лишь показалось.

— Ужасная сцена, — заявил Ренделл, разглядывая жену в упор. — Ведь прошло уже столько времени. А ты, похоже, выкарабкалась.

— Где-то так, — усмехнулась Барбара.

— Как там Джуди?

— Сейчас уже в постели. Перелет дался ей тяжело, опять же, больница, так что ей захотелось отдохнуть. Наверное, она уже спит. Но тебя она видеть не хотела. Разве что завтра…

— Я хотел бы увидеть ее прямо сейчас.

— Как хочешь. не желаешь, чтобы я сделала тебе чего-нибудь выпить?

— Я думал, что мы могли бы вместе спуститься в бар. Он еще работает.

— Если ты не против, Стив, я бы лучше осталась. Так будет чуть душевнее. Я надеялась, что мы сможем немного поговорить. Обещаю, что много времени это не займет.

«Она хочет немного поговорить», — подумал Ренделл и вспомнил все их «недолгие» разговоры в прошлом. Кто-то — какой-то немецкий философ — говорил, что супружество — это один долгий разговор. Ренделлу хотелось, чтобы так оно и было: долгая, спокойная беседа, лишь бы не то, что было на самом деле — реальность бешеных перебранок, от которых оставалось чувство, будто его кастрировали. Барбара же считала, что в подобных «недолгих разговорах» она лечит свою словесную истерию.

— Как хочешь, — согласился Ренделл. — Смешай виски со льдом.

После этого он спокойно открыл дверь и зашел в спальню. Комната освещалась приглушенным светом ночника, стоящего на туалетном столике. Когда глаза привыкли к полумраку, Ренделл увидал дочь, лежащую на двуспальной кровати.

Он подошел к ней и опустился на колени. Девочка лежала, спрятав лицо в подушке; покрывало натянуто под самую шею. Шелковистые, слегка курчавящиеся светлые волосы разметались по подушке. Она спала и во сне была прекрасна — частичка его самого, которой исполнилось пятнадцать лет, ангел, единственное его произведение на этом свете, которым Ренделл мог гордиться. Он молча глядел на дочку: чистое, гладкое лицо, тонкий нос, полураскрытые губы, и слушал ее спокойное дыхание.

Поддавшись какому-то импульсу, Ренделл придвинулся поближе, склонился над дочкой и коснулся ее шеи губами. Когда он выпрямился, девочка открыла свои плотно сжатые веки.

— Привет, — пробормотала она.

— Здравствуй, моя дорогая. Сейчас я тебя оставляю, но хочу, чтобы завтра мы вместе позавтракали.

— Угу.

— А теперь спи. Завтра будем вместе. Спокойной ночи, Джуди.

Когда Ренделл поднялся на ноги, он заметил, что девочка вновь заснула. Какое-то время он еще постоял рядом с ней, а потом вышел из спальни. Сейчас гостиная была освещена поярче, он понял, что Барбара просто включила еще и бра. Интересно, зачем?

Барбара сидела на кушетке, опирая локти на подушке, лежащей у нее на коленях. В руке она держала высокий стакан с коктейлем.

— А вон и твой виски, — указала она на стакан, стоящий на дальнем краю кофейного столика.

— А сама что пьешь? — небрежно спросил Ренделл. — Колу со льдом?

— То же самое, что и у тебя, — ответила Барбара.

Ренделл посчитал, что не даст никаких поводов, если обойдет столик и возьмет стул, стоящий напротив жены. Уже много лет Барбара не выпивала с ним. На вечеринках она еще могла выпить один-два коктейля, но когда они оставались одни, виски с ним она пить отказывалась. Именно таким образом она его упрекала, давала понять, что ей не нравится, как он выпивает; для него же самого это был способ уйти, обособиться, порвать с женой всякую связь. Сейчас же она находилась здесь, и со стаканом виски в руках. Было это признаком оздоровления в отношениях или роковым знамением? Ренделл решил, что последнее, и держался настороже.

— Джуди спала? — спросила Барбара.

— Да, но на какой-то миг проснулась. Мы договорились, что вместе позавтракаем.

— Хорошо.

Ренделл сделал глоток из своего стакана.

— Ну, и как ей эта новая частная школа, единственная, которую ты выбрала для нее за пределами Окленда? Она…

— Никак, — отрезала Барбара. — Больше она там не учится, хотя ходила туда всего месяц.

— Тогда где она сейчас учится? — не смог скрыть удивления Ренделл.

— Сидит дома. Это единственная причина, почему я хотела встретиться с тобой сегодня. Месяц назад Джуди из школы отчислили.

— Отчислили? О чем ты говоришь? — Такого еще не случалось. Его Джуди была совершенством, вечной отличницей. — Ты хочешь сказать, что ее выгнали из школы?

— Я хочу сказать, что ее отчислили. Никаких испытательных сроков. Никаких отсрочек. — Она сделала паузу, чтобы акцентировать следующие слова:

— Наркотическая зависимость.

Ренделл почувствовал, как кровь хлынула в лицо.

— Черт подери, о чем это ты?

— Я тебе толкую про «скорость», «бенни», «бомбитас», «дикси», «кристаллы», «веселые бобы», «мет». Я говорю тебе про амфетамины, Стив. Их можно глотать, но ими же можно колоться. Джуди ходила там на голове, после чего директор вызвал ее на ковер, переговорил с ней, потом со мной, а потом ее просто выгнали.

— Ты хочешь сказать, что ей не дали возможности исправиться? Сволочи, ведь в наши дни такое может случиться с каждым ребенком; на него могли повлиять, в конце концов, он ведь мог просто попробовать…

— Стив, — перебила его жена, — она не пробовала. Амфетамины она принимала регулярно и уже сидела на крючке. И никто из ее школьных приятелей на нее плохо не влиял. Наоборот, именно она влияла на некоторых из них.

Ренделл потряс головой.

— Не могу поверить.

— Тебе лучше.

— Барбара, но ведь с ребенком, подобным Джуди, такого случиться просто не могло. Где была ты?

— А где был ты, Стив? — В этих ее словах не было ни тени ехидства, просто констатация факта. — Извини. Где была я? Почему не проследила за ней? В первую очередь, потому что не было тебя. Все так неожиданно. Итак, ты не прослеживаешь. Ты не следишь и не видишь. Кое-какие перемены были, только я связывала их с новой школой, трудностями в учебе, попытками найти новых друзей. Поначалу она была такой веселой и уверенной, потом несколько раз я замечала, что Джуди была раздраженной, она нервничала, потом вообще впала в депрессию ее ломало, как это у них называется — а под конец она совершенно замкнулась в себе. Потом мне неожиданно позвонили из школы, и я все узнала.

— Почему ты не позвонила мне, не дала знать?

Барбара поглядела ему прямо в глаза.

— Сразу я так и хотела, Стив, но потом решила, что смысла нет. Ведь и ты сам ничего сразу сделать бы не смог, тем более — в течение какого-то долгого времени. Я не видела никакой пользы в том, чтобы спутывать наши жизни вместе. Я не видела, как в подобную ситуацию могла бы вписаться Джуди. После чего я решила все делать сама, и делала все сама.

Ренделл схватил свой стакан и выпил его содержимое в один присест.

— Она и сейчас принимает наркотики? Ведь выглядит она так хорошо, совершенно непохоже, чтобы девочка была ими напичкана, или же…

— Нет, нет. Сейчас она уже возвращается к норме. Мы верим, что с крючка она спрыгнет. Самую лучшую помощь для Джуди я нашла в ее друзьях. Было трудно, просто ужасно, но сейчас она уже выкарабкивается. Догадываюсь, что она покуривает марихуану — совершенно случайно, где-нибудь на вечеринках — но ничего более серьезного.

— Понятно. — Ренделл поглядел на пустой стакан у себя в руке и поднялся с места. — Не беспокойся, посиди. Мне необходимо еще выпить.

— Извини, Стив, что все так получилось, а еще в такой день… Но мне не хотелось бы потерять возможность поговорить с тобой наедине.

Ренделл одним глотком выпил половину содержимого стакана.

— Да, конечно же, ты должна была мне сообщить. — Он вернулся на свой стул. — И как ты вытаскивала Джуди? Врачи?

— Вообще-то говоря, это был — да и остается — один человек. Психолог из Сан Франциско, специалист по сложным наркотическим зависимостям. Это доктор Артур Бурке. Он написал…

— Плевать мне на то, чего он там понаписывал. Джуди все еще ходит к нему?

— Да. И хотелось бы сказать, у него имеется клиника. Каким-то образом он даже понравился Джуди. Она привязалась к нему. Он довольно молод, усы, борода, и говорит только правду. Доктор Бурке уверен, что сможет не только вылечить Джуди, но даже и закрепить неприязнь к наркотикам.

Только сейчас Ренделл почувствовал, что спиртное ударило в голову.

— Так, — сказал он. — А теперь самое времечко вывернуть все так, будто во всем виноват я один. Вечно занятой папаша. Ergo. Дочь становится наркоманкой.

— Нет, Стив, это не твоя вина, и не моя, а может, виноваты мы оба. Вина в том, как повернулась жизнь, что случилось с родителями, что из всего этого досталось или же не досталось детям… И более того — над чем родители уже не властны — стиль жизни нынешнего общества, и то, какое будущее — или же его отсутствие — мы сами ожидаем. А ведь еще имеются бунты и бегства из дому, и желание найти где-нибудь мир получше, чтобы вдобавок ко всему расширить границы разума, выйти на другой уровень сознания, найти у себя в голове самую совершенную из планет. Вот почему ты берешь пригоршню таблеток и отправляешься в космический полет, и улетаешь, и если тебе повезет, кто-нибудь стягивает тебя с орбиты — пока не все еще потеряно, и сам ты еще не затерялся навеки. Так вот, доктор Бурке стащил Джуди с орбиты. Она вновь принадлежит человеческой семье и пересматривает всю прежнюю систему ценностей.

Ренделл поднес пустой стакан к лицу и потерся носом о холодное стекло. Глядя через него, он обнаружил, что Барбары перед ним уже нет. Он опустил стакан, тупо всматриваясь в опустевший диван.

— Стив, — раздался голос Барбары.

Он повернул голову и увидал, как жена возвращается на свое место с новой порцией виски в руке.

— Эй, а ты не слишком ли увлеклась выпивкой?

— Это только сегодня. — Барбара уселась. — Стив, кстати, сегодня мне хотелось бы сказать тебе еще кое-что.

— А разве на сегодня не достаточно? Про Джуди ты уже рассказала…

— Видишь ли, это касается и Джуди тоже. Знаешь, давай-ка я выложу побыстрее, и все будет кончено.

— Ладно, валяй, — Ренделл поставил стакан на стол. Выкладывай, что у тебя там еще на уме.

Барбара отпила глоток и вновь поглядела прямо в глаза Ренделлу.

— Стив, я собираюсь выйти замуж.

Он никак не отреагировал, хотя ее слова показались ему смешными.

— Ты выйдешь замуж, и тебя арестуют. — Его рот осклабился в злой ухмылке. — Я хочу напомнить тебе, дорогуша, что у тебя уже есть муж. А второй муж — это уже бигамия, и нашу Барби могут посадить в кутузку.

Ее лицо оставалось как и прежде каменным.

— Стив, только не надо шуток. Это серьезно. Это по-настоящему серьезно. Как-то мы разговаривали по телефону, и ты спросил тогда, встречаюсь ли я с мужчинами… Так вот, в последнее время, сейчас, я встречаюсь только с одним. Это Артур Бурке.

— Артур… Ты хочешь сказать… Психолог Джуди?…

— Да. Это замечательный человек. Ты на него очень похож. А я — я очень рада заботиться о нем. И, как я уже говорила, Джуди тоже. — Барбара поглядела на стакан у себя в руке, затем продолжила:

— Джуди нужны дом, семья, стабильность. Ей нужен отец.

Очень осторожно Ренделл взял стакан со стола, потом поставил его на место. Каждое слово он проговаривал очень тщательно:

— Я должен сообщить тебе одну новость, дорогуша. У Джуди уже есть отец.

— Да, конечно, у нее уже есть отец — ты. Она это знает. И Артур это знает. Только я имею в виду отца не по наименованию, а такого, который живет с ней под одной крышей, в одном доме, того — кто все время с ней. Ей нужна настоящая жизнь, внимание и любовь, которые она сможет получить только в полноценной семье.

— Я все понял, — сказал Ренделл. — И понял, что начинается промывка мозгов. Полноценная жизнь, внимание, любовь — все это дерьмо на палочке. Это все его словечки, его долбаная работенка, его дешевый способ подцепить для себя семейку и дочку, чтобы не растить ее с пеленок. Ладно, хочет он дочку, пусть себе сделает. Только мою девочку он себе не захапает. Нет, мамуля, только не мою Джуди!

— Стив, будь благоразумным.

— Выходит, ты все это заварила, чтобы спасти Джуди? Так вот в чем уловочка, а? Ты хочешь выйти замуж за этого парня ради Джуди, потому что девочке нужен отец?

— Это не самая главная причина. Я хочу выйти за Артура, потому что мне нужен муж. Муж, похожий на него. Я его люблю. И мне нужен развод, чтобы выйти за Артура замуж.

— Развод? — Спиртное и злость с новой силой ударили Ренделлу в голову. Он оттолкнул от себя стул. — Забудь об этом, ты ни черта не получишь.

— Стив…

Он попытался выпить из пустого стакана и направился к бару.

— Нет! — заявил он. — Я не отдам свою дочь, поскольку ее мать хочет затащить кого-то в свою койку.

— Не будь идиотом. Я не могу это обсуждать, когда ты нажрался и несешь чушь. Мне не надо никого затаскивать к себе в койку. Мужчина у меня уже есть. У меня есть Артур, и я хочу оформить наши отношения законным образом. Он же хочет иметь жену, жить в семье, и это же относится к Джуди. Если ты настолько озабочен ею, давай договоримся не строить нам преград. У тебя ведь была куча возможностей упросить нас вернуться. Только ты и пальцем не пошевелил. Когда же мы захотели уйти, ты начинаешь нас осуждать. Отпусти нас, пожалуйста.

Ренделл тянул свой виски.

— Так ты говоришь, будто Джуди хочет, чтобы этот твой хахаль стал ей отцом?

— Можешь спросить у нее сам.

— Не беспокойся, спрошу. И ты, выходит, уже барахталась с ним на травке. Может в этом-то все и дело?

Стоя возле бара с отсутствующим выражением лица и водя пальцем по краю стакана, Ренделл смотрел, как Барбара встает с места, чтобы взять пачку сигарет. Его глаза следили за женой, за передвижениями этого так хорошо ему известного женского тела. Сейчас же она отдает это тело другому мужчине.

По совершенно необъяснимой причине, а может и объяснимому — ну да, он слишком много выпил — Ренделл стал пробираться памятью назад, по развалинам их супружеской жизни, до того рокового момента, который так долго хоронился в закоулках сознания. Это случилось во время их последней совместной поездки за границу… Ночь в Париже, паршивейшая, отвратительнейшая ночь. Они с Барбарой уже легли в кровать, громадную двуспальную кровать, изголовье которой примыкало к стенке номера одной из самых фешенебельных парижских гостиниц. «Плаза Атени»? «Бристоль»? «Георг V»? Ренделл никак не мог вспомнить. Они лежали в кровати, холодность и чувство обиды вздымались меж ними кучей ненужного хлама, в то время, как каждый из них притворялся, что уже спит. А потом, где-то за полночь, из соседнего номера за тонюсенькой стенкой донеслись приглушенные звуки голосов, мужского и женского; слов нельзя было разобрать, а затем — скрип кровати женские вскрики и стоны, тяжелое дыхание мужчины, хрипы и скрипы страстные и возбуждающие быстрые звуки.

И когда он вот так лежал, прислушиваясь, каждый звучок был для него ударом кинжала, и Ренделл буквально истекал завистью и ревностью к этим приглушенным наслаждениям; а еще он истекал яростью, перемешанной с чувством вины по отношению к Барбаре — телу, лежащему рядом с ним на одной постели. Он не мог видеть ее, но знал, что она тоже вслушивается в темноту. И никто из них не хотел отступать. Звуки за стенкой насмехались над холодом их разделенных тел и лишь подчеркивали пустоту проведенных вместе лет. Ренделл ненавидел лежащую рядом женщину, ненавидел парочку за стеной с их бесконечными совокуплениями и единством, но более всего он ненавидел самого себя за невозможность любить свою спутницу. Как хотелось ему сорваться с этой постели, отделиться от Барбары — тела, от этого чудовищного номера и рвущих сердце звуков. И, тем не менее, он не мог. Он мог только ждать. А когда утихли последние вздохи и скрипы, последние всхлипы удовлетворенной страсти — за стенкой установилась тишина завершения, которая была еще даже более невыносимой.

Ночь все продолжалась, и вот тогда в его сознании промелькнули строки из стихотворения Джорджа Мередита, и от этих слов его прошибло ознобом:


— И потом, как делает то полночь,

Ее гигантское сердце из Памяти и Слез

Пьет бледный наркотик тишины и разбивает

Тяжкую меру сна; и они — с головы до ног

Недвижны были, глядя сквозь мертвый мрак годов своих,

Ползущие по пустой стене пустым напоминаньем.

Они лежали как фигуры, что можно видеть

На могилах семейных, и меч меж ними;

И ждали двое, что меч разделит все.


И в этой беспросветной темноте Ренделл понял, что и они с Барбарой лежат в такой же могиле. Эта мысль овладела его сознанием, пока не пришел сон — супружеская жизнь превратилась в ничто, их пребывание вместе невозможно. Этой ночью ему стало предельно ясно, что у них нет будущего. И он сам уже не мог, оставаясь честным, войти в это лежащее рядом тело и любить его. Возможно, что он мог притворяться. Может быть, он и способен бы был имитировать любовь. Но вот любить спонтанно, безудержно он уже не мог; Ренделл не желал даже тела Барбары. Будущее их отношений было безнадежно. И Барбара тоже должна была знать об этом. Этой ночью, прежде чем пришел сон, Ренделл понял, что вскоре все это обязано закончиться — падет тот меч, что разделяет, разрубывает все — и он молил, чтобы сама Барбара закончила с подобной ситуацией. Через несколько месяцев она выехала из их квартиры в Нью Йорке и, забрав Джуди с собой, отправилась в Сан Франциско.

Затуманенными алкоголем глазами Ренделл следил за Барбарой — как она ходит по комнате и курит, избегая встречаться с ним взглядом. Он же глядел на очертания ее груди под платьем, мысленно срывал с нее одежду, чтобы открыть знакомое, костлявое тело и пытался представить, как эта потасканная, побывавшая в других руках, никому не нужная плоть может возбуждать страсть у некоего типа по имени Артур, как она может стать источником страстных вздохов и эротического вожделения. Тем не менее, на самом деле все так и было. Странно, очень странно.

Ренделл отклеился от бара и направился к жене. Барбара в очередной раз глянула ему прямо в глаза.

— Стив, в последний раз прошу, — умоляюще сказала она. — Дай мне этот развод. Не надо мне мешать. Ведь меня ты уже не хочешь и уже никогда не изменишь своего отношения ко мне. Так почему бы тебе не отпустить меня на свободу, не ставя никаких преград, как поступают цивилизованные люди? Зачем нам воевать? Ведь это никак не отымет от тебя Джуди. Ты всегда будешь иметь возможность встречаться с ней. Об этом можно будет внести пункт в договор. Так что тебя еще беспокоит? Ведь должно же быть что-то еще? Может это окончательность? Или вся проблема в том, что ты никак не можешь согласиться с тем, что в чем-то проиграл? Что же это?

— Это Джуди. А больше ничего. Так что не будь смешной. Все дело в том, что мне не нужен кто-то чужой, растящий мою собственную дочь. Вот это и есть мое окончательное решение. И так будет до тех пор, пока ей не исполнится, по крайней мере, двадцать один год. Так что — никаких разводов. Пока что. — Ренделл помялся. — Вполне возможно еще, что ты и я мы — а вдруг мы что-нибудь еще придумаем да и сойдемся вместе.

— Нет, Стив, я тебя уже не хочу. Я хочу, чтобы ты дал мне развод.

— Ладно, но ты его не получишь.

Ренделл уже собрался было идти, но Барбара вцепилась ему в руку, заставив поглядеть ей прямо в глаза.

— Ну хорошо тогда, хорошо же, — воскликнула она ломающимся голосом. — Ты сам заставляешь меня делать то, чего мне делать не хотелось. Ты вынуждаешь меня изменить тебе, чтобы получить этот развод.

— Ты и так уже изменяешь мне, так что встретимся в суде, — заявил он. — И ты проиграешь, потому что у меня в руках все козыри: Ты сама ушла от меня. Ты не можешь уследить за нашей дочерью. Ты позволила ей присесть на колеса, позволила, чтобы ее выгнали из школы. Ты спуталась с другим мужчиной, занимаясь с ним сексом, в то время, как в доме находится пятнадцатилетняя девочка. Так что не надо тащить меня в суд, Барбара.

Ренделл ждал, когда же она взорвется. Но, к его изумлению, лицо Барбары оставалось спокойным, уверенным; в ее глазах даже было нечто, похожее на сострадание.

— Стив, — сказала она, — ты проиграешь. Только мне никак не хочется смешивать тебя с грязью. Я не собираюсь заниматься этим. Но во время судебного разбирательства мой адвокат вывернет тебя наизнанку, на людях, на глазах прессы, и судьи увидят правду — то, как ты поступил со мной и с дочерью. Узнают о твоей роли анти-мужа и анти-отца. О твоем поведении сейчас и в прошлом. О твоих беспорядочных связях. О твоем пьянстве. О девчонке, которую ты подцепил и с которой живешь сейчас в Нью Йорке. И ты проиграешь, Стив, может случиться, что тебе даже запретят видеться с Джуди. Надеюсь, что ты еще не настолько потерял голову, и не станешь упираться, чтобы это, не дай Бог, сделалось реальностью. Это будет самое глупое дело с твоей стороны — для всех нас, для Джуди. В конце концов, ты потеряешь ее окончательно, что бы там не постановил суд.

Ренделл презирал и ненавидел Барбару в эту минуту, и не за ее слова, а за ее уверенность, убежденность, а может быть, и за ее правоту.

— Ты шантажируешь меня, — заявил он. — Но когда я докажу на суде, что этот твой любовник, Артур Как-то-там, воспользовался своими отношениями с Джуди как с пациенткой, чтобы вползти в твою жизнь, что он обманул тебя и Джуди, судья не позволит тебе заниматься ее воспитанием.

Как бы извиняясь, Барбара пожала плечами.

— Посмотрим, — сказала она. — Подумай обо всем, Стив, но только на трезвую голову. И дай мне знать, что же ты надумал до того, как мы уедем. Если же ты не передумаешь, если все-таки решишь ставить палки в колеса, тогда я сама обращусь в суд, чтобы начать разводный процесс. Но молю тебя, чтобы до этого не дошло. Сегодня же вечером я буду молиться… — Она неожиданно прервалась. — Пошли уже спать. Завтра у тебя будет такой же тяжелый день.

Барбара направилась к двери, но Ренделл не собирался следовать за ней. Он воинственно спросил:

— Погоди, погоди, чего это ты начала? О чем ты будешь молиться сегодня вечером? Скажи-ка.

Она же открыла выходную дверь и ждала его. Ренделл поставил стакан на стол и подошел к жене.

— Так скажи, — настаивал он.

— Я… Я буду молиться… конечно же, за твоего отца. И за Джуди, как всегда молюсь. Но больше всего, Стив… я молюсь за тебя.

Господи, как он ненавидел эту святошествующую сучку!

— Свои молитвы можешь оставить себе, — дрожащим от ярости голосом заявил Ренделл. — Они тебе еще понадобятся в суде!

И, даже не оглянувшись, он вышел из номера Барбары.

* * *

УТРОМ ОН ПРОСПАЛ и поднялся с диким похмельем.

Стоя под душем, вытираясь и одеваясь, Ренделл решил, что испытывает похмелье не потому, что вчера пил. Обычно он выпивал гораздо больше и, тем не менее, просыпался без головной боли. Нет, сегодняшнее похмелье пришло откуда-то изнутри, причиной его был овладевший им стыд из-за собственного поведения с Барбарой вчера вечером.

Рассуждая объективно, он и сам мог понять, что ее желание разъехаться и развестись имело резон. Так же мог он понять и причины личного сопротивления этому. Тут вообще не было никаких вопросов, но если Барбара вновь выйдет замуж, он потеряет свою дочь. А эта потеря была бы для него невыносимой, там более, что в жизни у него было немного привязанностей. И все равно, он не дал Барбаре никакой альтернативы, сам же надеялся на какое-то компромиссное решение. Его жена не должна была выходить замуж за этого Артура, чтобы тот смог удочерить его Джуди. Ведь Барбара могла попросту жить с ним, как это уже происходило — а почему бы и нет? — ведь на дворе у нас двадцатый век. Тогда бы у Джуди не было нового отца, и она бы знала, что ее настоящий отец — он.

Нет, в суде он мог бы переиграть Барбару, непременно!

И все-таки, ему было стыдно за свое дурацкое, совершенно ребяческое вчерашнее поведение. Ведь это же он сам завел весь этот прибацанный спектакль. Какой-нибудь посторонний наблюдатель мог бы презирать его как сукиного сына и мерзавца, и осознание этого саднило душу Ренделла, потому что, на самом деле, он был выше этого. Ренделл чувствовал это кишками. Ведь по сути своей он был лучше, чем привыкли видеть его люди: в основе своей он был лучше того Ренделла, который приезжал к отцу в последние два раза или же устраивал вчера сцену с женой; он был тем хорошим Ренделлом, который встречался с замечательным Джимом Маклафлином из Рейкеровского Института. И в то же время — крысиные гонки походили на лошадиные бега: вас оценивали по поступкам, а не по чувствам; он же расталкивал всех локтями и вел бесчестную игру со всеми, с кем доводилось вступать в близкий контакт.

Конечно, нельзя сказать, что на него нельзя положиться. По рабочим делам, с деловыми партнерами — пожалуйста. Но вот в нерабочее время, с друзьями — тут он мог и подвести. Он обещал собственной дочери — что может быть важнее этого? — что сегодня они вместе позавтракают. Только он забыл об этом еще вчера вечером, попросив администратора, чтобы сегодня утром его никто не беспокоил никакими звонками, разве что позвонит доктор Оппенгеймер, будильника не выставил и, понятное дело, проспал.

Прежде чем позвонить дежурному, Ренделл набрал номер Барбары, чтобы узнать, а вдруг Джуди все еще здесь. Но на звонок никто не ответил. Тогда, уже в совершенно расстроенных чувствах, он уселся за свою яичницу с беконом и кофе и позавтракал в одиночестве. Только сейчас он заметил, что под утренней газетой для него лежит несколько сообщений. Видимо, принесший ему завтрак паренек нашел их под дверью.

Ренделл просмотрел доставленные ему записки. В первой говорилось, что из Нью Йорка ему звонила мисс Дарлена Николсон. Она же звонила и вчера вечером. После устроенной Барбарой сцены Ренделл вчера не был в настроении звонить в Нью Йорк, сейчас же он слишком спешил, чтобы звонить немедленно. Он пообещал себе, что позвонит Дарлене чуть попозже. Затем была записка от дяди Германа. Он приезжал на семейной машине, чтобы, как было условлено, захватить Ренделла в больницу, но ему не разрешили позвонить в номер. Это было три часа назад. Черт! Единственное, за что Ренделл был благодарен — от доктора Оппенгеймера никаких тревожных звонков не было.

Торопясь, Ренделл закончил завтракать, натянул пиджак спортивного покроя от «Бургунди» и спустился в фойе. Он был уверен, что найдет Джуди в больнице, но, чтобы подстраховаться и не разминуться с ней снова, подошел к стойке дежурного, нацарапал записку с извинениями за пропущенный завтрак и просьбой съесть вместе ланч. Попросив, чтобы записку положили в перегородку Барбары, Ренделл выскочил на улицу, в позднее майское утро, остановил такси и через минуту уже ехал в Больницу Доброго Самаритянина.

Прибыв на место, он поднялся в центральный холл, перескакивая через две ступеньки за раз, потом лифтом выехал на третий этаж, повернул направо и вышел в коридор. При виде матери, сестры и дяди Германа, скучившихся вокруг доктора Оппенгеймера у двери отцовской палаты, у него тревожно защемило сердце. Ред Период Джонсон и преподобный Том Кэри стояли в сторонке, увлеченные беседой друг с другом. Подходя к своим, Ренделл поежился. В этом сборище в коридоре было что-то неестественное и говорило либо об опасности, либо о каких-то переменах. В общем, что-то произошло.

Подходя ближе, видя, как увеличиваются их лица, разбирая их выражения, Ренделл пытался обнаружить в них признаки облегчения, радости или же скорби. Но ничего подобного не было. Вот это и было странным. Странным было и то, что Барбара с Джуди тоже отсутствовали.

Безо всяких извинений он врезался в толпу и перебил что-то говорящего врача:

— Как там папа? Что-то случилось?

Доктор Оппенгеймер сложил губы в свою самую очаровательную улыбку:

— Великолепные новости, Стив, самые лучшие из тех, на которые мы только могли надеяться. Твой отец пришел в себя в… где-то в шесть утра. Кардиограмма показывает явное улучшение. Давление упало до нормы. Левая сторона пока что частично парализована, и ему довольно трудно говорить. Тем не менее, это уже замечательно. Если никаких явных осложнений не произойдет, то все говорит о том, что твой отец пошел на поправку.

— Ф-фу, — облегченно вздохнул Ренделл. — Слава Богу. Он сразу же обмяк, как будто с плеч свалилась громадная тяжесть. Он склонился к матери и поцеловал ее, затем поцеловал Клер, которая тут же заплакала, и улыбнулся дяде Герману. Повернувшись к врачу, Ренделл схватил его за руку. — Замечательно! Это просто чудо! — заявил он. — Даже и не знаю, как вас благодарить.

Доктор Оппенгеймер понимающе кивнул.

— Спасибо, Стив, но в большей мере тут заслуга вашего отца. Я только что объяснял вашей матери, что быстрота и степень его выздоровления находятся в его собственных руках. Медицина свое сделала. После того, как его переведут домой недельки через три-четыре — мы начнем проводить комплекс физиотерапии. Для этого в доме следует оборудовать место. Если он будет сотрудничать с нами в этом, выздоровление пойдет еще скорее. Наша цель — вернуть ему самостоятельность и способность ходить. И, как я уже говорил вашей матери, решающим фактором остается состояние духа вашего отца, его желание, его воля к жизни.

— Он никогда и не терял их, — заметил на это Ренделл.

— Правильно, — поддержал его Оппенгеймер. — Но следует помнить, что до сих пор с ним ударов не случалось, а его будущее зависит от того, чтобы состояние его духа не изменилось.

— На Кресте Иисус чувствовал себя брошенным всеми, тихонько заметила Сара Ренделл. — И он умер. Но все равно, он восстал из мертвых, чтобы спасти всех нас.

— С Божией помощью, — подпел ей дядя Герман.

Сара Ренделл глянула на брата.

— Господь поможет Натану. Он заслужил эту помощь, Герман.

Смущенный набожным камланием, пусть даже исходящим от его собственной матери, Ренделл отделился от нее и подошел к врачу.

— Я бы хотел увидать папу. Можно?

— Ну, вообще-то говоря, ему бы следовало как можно больше отдыхать. Но если буквально на минутку, то можно. Вполне возможно, что вечером вы проведете с ним больше времени.

Ренделл вошел в палату к отцу.

Кислородная палатка была открыта, над кроватью, скрывая отца, склонилась медсестра. Услышав, что кто-то зашел, она обернулась.

— Я только хотел поглядеть на него, — робко начал объясняться Ренделл. — Он спит?

— Он дремлет. Пока с ним все в порядке. Мы им очень гордимся.

Ренделл подошел к кровати. Исхудавшая голова старика лежала на подушке. По сравнению со вчерашним днем, на отца глядеть было не так страшно. Глаза его были закрыты. На лицо вернулся румянец. Отец мирно похрапывал.

— Он выглядит гораздо лучше, чем вчера, — шепнул Ренделл через плечо.

— Значительно лучше, — согласилась с ним медсестра.

Повернувшись к отцу, Ренделл был изумлен, заметив, что тот глядит на него невидящим взглядом.

— Привет, па, это я, Стив. Тебе уже лучше. Ты уже выздоравливаешь.

В глазах старика мелькнуло узнавание, его губы искривились. Ренделл быстро наклонился и поцеловал отца в лоб.

— Ты уже выздоравливаешь, папа, — повторил он. — Мы молились за тебя, и наши молитвы были услышаны. И я тоже буду молиться за тебя…

Голос Ренделла дрогнул, когда он увидал, как уголок отцовских губ поднялся кверху, немножечко, чуть-чуть, но пошел вверх, и дальше Ренделл уже ничего не собирался говорить, так как не совсем был уверен в отцовой улыбке — то ли она была благодарностью за молитвы, то ли знаком сомнения в том, что его сын способен за кого-то молиться. Стивен догадался, что отец видит его насквозь, как это было всегда, и как будет в будущем; что он благодарен за откровенную заботу о себе, но сомневается в неожиданном благочестии.

Улыбка, такая же таинственная, как и на лице Моны Лизы, исчезла, но причины ее появления, равно как и значение, так и остались невыясненными. И вообще, была ли она улыбкой сожаления? Сожаления не к сыновнему фальшивому благочестию и набожности, но сожаления (и это от человека, знающего Ренделла как облупленного, а так же знающего, что вера, преданность и убежденность в чьем угодно всегда одерживали победу) к ребенку, у которого не было ничего, кроме безбожного скептицизма, который никогда не познает страсти любви, мира и понимания.

Ренделлу так хотелось поговорить об этом, попробовать как-то объясниться, но отцовы веки закрылись и послышался храп.

Не говоря ни слова, Ренделл отошел от кровати и возвратился в коридор. Доктор уже ушел, ведь у него имелись и другие обязанности. Все остальные собрались кружком возле входа в комнату ожидания, улыбаясь и оживленно болтая.

Ренделл спросил у Клер о своей жене и дочери. Оказывается, те приходили рано утром, услышали добрые новости, проведали папу и ушли куда-то с полчаса назад. Когда мать перебила их, чтобы пригласить сына домой на ланч, Стивен объяснил ей, что уже договорился с Джуди, но пообещал прийти домой на обед, после которого все должны были вновь приехать в больницу.

Так как домой возвращаться было не нужно, Сара Ренделл с дядей Германом решили задержаться в больнице. Клер сказала, что ей лучше всего будет поехать на работу, но пообещала матери, что отпросится пораньше, чтобы помочь ей с обедом дома.

— Подбросить никого не надо? — спросила Клер.

Ред Период Джонсон сказал, что ему будет лучше возвратиться в редакцию газеты. Там всем заправлял его старший сын, но Ред сам любил приглядывать за работой. Сама редакция находилась неподалеку, так что ехать было не нужно. Что же касается Тома Кэри, то он решил возвратиться в церковь. Там его ждали какие-то дела с прихожанами, письма, на которые следовало ответить, недописанная проповедь.

— Я предпочитаю пройтись и подышать свежим воздухом, — сказал Кэри. — Так что, спасибо, Клер, я пойду пешком, — и обратился к Ренделлу:

— А ты, Стив? Как ты насчет того, чтобы немножко пройтись? Ты же помнишь, что церковь буквально в паре кварталов от гостиницы.

Ренделл поглядел на часы. До ланча с Джуди у него еще оставалось сорок пять минут (конечно, если она получила его записку).

— Ладно, — сказал он. — Присоединяюсь к обществу Анонимных Пешеходов.

* * *

ВСЕ ТРОЕ ШЛИ УЖЕ МИНУТ ДЕСЯТЬ, и прогулка доставляла им удовольствие. В воздухе уже не чувствовалось сырости, светило яркое солнце. Высокие вязы и раскидистые дубы были покрыты раскрывшимися почками и молодыми листьями, которые радовали глаз различными оттенками зелени. Ребятишки носились на велосипедах, собаки гонялись за кошками; полная женщина, обвешанная гирляндами прищепок, вывешивала белье на дворе, она приветливо помахала рукой Джонсону и Кэри.

По контрасту с мрачным каменным каньоном центрального Манхеттена, где жил Ренделл, это место, небольшой городок в штате Висконсин, казалось ему раем — Элезиумом. Только так казалось сердцу, подернутому налетом ностальгии. Разум был не настолько затуманен, это Ренделл понимал хорошо. Окружающее напомнило Ренделлу, что он бывал в различных далях, многое видал и прожил, чтобы оценить монотонность жизни и ограниченность возможностей провинциальной общины. Вся жизнь здесь проходила среди компромиссов. Сам он мог бы выжить в тех или иных экстремальных ситуациях, но только не здесь. Его беспокойный характер мог найти выход в Нью Йорке, в условиях миллионной толчеи, или же уединиться — один или с другими людьми, где-нибудь в совершенно немодной французской провинции, чтобы высоко парить со своими овеществленными мечтами, и такие представления вскоре сделаются реальностью, лет через пять, когда «Космос» и Тауэри выдадут ему чек на два миллиона долларов.

Сейчас же он не спеша шел с Редом Периодом и Томом Кэри и прислушивался к оживленному монологу Джонсона. Тот вспоминал о первых днях своего знакомства с преподобным Натаном Ренделлом, о лучших временах их дружеских отношений и славных рыбалках на озерах.

Сейчас же Ред Период Джонсон распространялся о некоторых начинаниях Натана по творению добрых дел.

— Знаете, большинство людей задумывают творить добро, но по ходу дела увязают в болоте повседневности, — говорил Джонсон. — Но только не отец Стива. Нет, джентльмены. В этом плане наш преподобный отец — личность уникальная. Как только у него появляется идея совершить какое-нибудь доброе дело неважно, каким бы странным или непривычным оно не было, клянусь Господом, он берется за него и действует. То есть, хочу сказать, он всегда находил способ его сделать. Натан один из немногих, которые делают то же, что и проповедуют.

— Ну да, Натан в особенности, — вступил в разговор Кэри.

— Так произошло и в том случае, когда ему как-то вздумалось посоперничать со мной в деле издания газеты. Ты помнишь те времена, Стив? Помнишь этот его еженедельник — черт, как же он назывался? — сейчас подумаю…

— «Добрые Вести на Земле» — подсказал Ренделл.

— Правильно, сынок. Он назвал его « Добрые Вести на Земле», именно так переводится слово «евангелие», которое означает «благая весть». Теперь, спустя какое-то время, видно, какая это была прекрасная идея, как это было здорово. И у него ведь был кураж, смелость; впрочем, ее Натану не занимать. Так ты помнишь отцову газету, Стив?

— Да, помню.

Они неспешно шли под теплыми солнечными лучами, и теперь Джонсон обратился уже к Кэри.

— Это все правда, Том, клянусь жизнью. Стив может подтвердить. И это скажет тебе о моем друге Натане больше, чем что-либо остальное. Было это уже лет и лет назад, однажды мы слушали радио. Была такая программа, одна из многих, о малоизвестных религиозных деятелях в истории, которые совершали необычные вещи. Эта конкретная программа рассказывала о жизни доктора Чарльза М. Шелдона из Центральной Конгрегациональной Церкви в Топеке, штат Канзас. Ты когда-нибудь слышал о нем, Том?

— По-моему, да. Имя знакомое.

— Я бы не удивился, даже если бы ты о нем и не слышал, — продолжил Джонсон, — потому что в тот день ни я, ни Натан о нем тоже не знали. Только доктор Шелдон существовал на самом деле. Если не веришь мне, можешь справиться в библиотеке. Он приехал в Канзас и основал свою церковь в Топеке. Где-то в 1890 году, когда, насколько мне помнится, Шелдону исполнилось тридцать три года, он задумался о воскресных вечерних службах. И вот тут в голову ему пришла идея. Вместо проповедей он придумал историю в двенадцати частях, каждая из которых заканчивалась в самом напряженном моменте, и начал читать их своим прихожанам одну за другой, раз в неделю. Впоследствии идея эта превратилась в книгу, по-настоящему великую.

— Разумно, — прокомментировал его слова Кэри. — О чем же в ней рассказывалось?

— В ней говорилось о молодом священнике, который был шокирован творящимся в мире беспределом, тем, как ведут себя люди, и который попросил у своей паствы пообещать ему в течение года поступать так, как в подобных обстоятельствах поступил бы Иисус. Эта его история сделалась очень популярной, и в 1897 году доктор Шелдон издал ее в виде романа, называвшегося «По Его следам». По некоторым сведениям было продано тридцать миллионов экземпляров этой книги, включая сюда и переводы на сорок пять языков. Роман сделался крупнейшим бестселлером в истории после Библии и Шекспира.

— Фантастика! — воскликнул Кэри.

— Ты прав, фантастика. Но потом случилось еще нечто более фантастическое. Через три года после выхода книги к Шелдону пришел хозяин «Топека Кэпитал», ежедневной газеты, выходившей тиражом около 15000 экземпляров, и спросил его: «Не желали бы вы в течение недели издавать „Кэпитал“, как мог бы это делать Иисус Христос?» Доктор Шелдон принял вызов. Он хотел доказать, что газета может быть порядочной, честной и предлагать читателям добрые новости вместо дешевых сенсаций, оставаясь при том коммерчески успешной. И вот, на целую неделю доктор Шелдон занял место главного редактора в качестве доверенного лица самого Иисуса Христа.

Ренделл покачал головой.

— Мне всегда казалось, что уже одно это отдает сенсацией.

— Вовсе нет, — живо возразил Джонсон. — Ход был необычный, но лишь как проявление добродетели.

— И что же было дальше? — заинтересовался Кэри.

— Ну, понятное дело, доктор Шелдон видел все стоящие перед ним практические проблемы, — продолжил Ред Период. Он понимал, что Иисус никогда не видал автомобиля, паровоза, телефона, парового пресса, электрического освещения, газет, печатных книг. Он прекрасно понимал, что Иисусу были неизвестны и сама Христианская Церковь, воскресные школы, мировое сообщество или же демократия. Но доктор Шелдон знал про то, что никогда не менялось с времен Христа. Ему пришло в голову, и он принял это как руководство к действию, что в своем мире Христос видел и понимал стремление к доброте, точно такое же, как и во времена Шелдона. Вот почему играющий роль Иисуса Христа — издателя Шелдон установил в газете несколько новых правил. Все скандалы, обманы и преступления газетой игнорировались. Все редакторские и репортерские материалы теперь следовало подписывать. На первое время все материалы о добрых поступках и добрых намерениях должны были выноситься на первую полосу. Но все это было еще цветочки! Доктор Шелдон заявил, что мог бы отказаться от рекламы спиртных напитков, табака и аморальных развлечений. Более того, сотрудникам газеты в пределах города было приказано не пить, не курить, не ругаться. Ага, Том, ты вот спрашивал, что же было дальше? А дальше случилось, что ежедневный тираж «Топека Кэпитал» под конец экспериментальной недели редакторствования доктора Шелдона возрос до 367 000 экземпляров. Шелдон доказал, что добрые, благие вести могут продаваться так же хорошо, как и плохие.

Ренделл положил руку на плечо Джонсону и обратился к Тому Кэри:

— Но это еще не конец истории, Том. В газетном бизнесе эксперимент был воспринят как неудача. Говорили, что газета в те дни была излишне религиозной, глупой, напыщенной, в материалах была сплошная вода, а временное повышение тиража случилось только из-за того, что это было новинкой. Опять-таки, дополнительный тираж печатался в Нью Йорке и Чикаго. Если бы Шелдон занимал редакторское кресло еще пару недель, газета непременно бы обанкротилась.

— Все это лишь рассуждения, — не теряя доброй веры, заявил Джонсон. — Фактом остается то, что это сработало. Читатели не воспротивились тому, что впервые морали придали большее значение, чем разврату. И вот тут я возвращаюсь к сути дела. Конкретно же, когда Натан Ренделл услышал про Шелдона, он вдохновился и самому сделать то же самое.

— И он сделал? — спросил Кэри. — Что-то я такого не помню.

— В это время ты находился в Калифорнии или где-то еще, — ответил Джонсон. — Ага, Натан долго вынашивал свою идею, и, в конце концов, как всегда деятельно, начал выпускать еженедельную газету под названием «Добрые новости на Земле», объявив при этом, что станет ее редактировать и издавать, как это мог делать Иисус Христос. Натан принялся за дело используя мое оборудование, некоторых моих сотрудников, приняв помощь родителей, чьи дети посещали воскресную школу — и адресовал газету всем желающим. Знаешь, он довел тираж до, погоди, дай-ка вспомнить — приблизительно сорока тысяч экземпляров. Он получал письма издалека: из Калифорнии и Вермонта, некоторые были даже из Италии и Японии. Это было большое дело, а могло бы стать и большим, только вот у Натана не хватило сил и времени исполнять роль Христа-редактора, выполняя при том свои обязательства перед семьей и общиной.

Они дошли до остановки на углу улицы. Ред Период Джонсон развел руками:

— Здесь я вас оставлю. — После этого он повернулся к Ренделлу:

— И все равно, Стив, когда я думаю о всех тех вещах, которые твой отец совершил за всю свою жизнь, в которые вкладывал всю свою душу, я вспоминаю «Добрые новости на Земле» и тот успех, который они имели. Он мог добиться успеха в любом деле. Сейчас же самая благая весть на Земле это та, что он, слава Богу, собирается остаться с нами еще на долгое время, и каждый из нас — любой человек в Оук Сити вынесет из этого пользу. — Он крепко пожал руку Ренделла. Я так рад видеть тебя снова дома, Стив. Вечером увидимся в больнице. И с тобой, Том.

И он пошел своей раскачивающейся походкой вверх по улице, направляясь к красному кирпичному зданию, где помещалась редакция. Некоторое время Ренделл и Кэри следили за ним, потом перешли улицу и продолжили свой путь к центру и гостинице.

Они молчали, потом Кэри заговорил:

— Забавную историю про твоего отца рассказал Ред.

— Все это самая настоящая ерунда, — заметил на это Ренделл без тени злости.

— Ерунда? — не понял Кэри. — Ты хочешь сказать, что Ред Период все это сочинил — про твоего отца и «Благие новости на Земле»?

— Да нет, не выдумал, — терпеливо объяснял Ренделл. Это правда, что мой отец издавал эту прибацанную газетенку. Только вот его последние слова, про то, что она имела ошеломительный успех, то это — как говорят здесь, в Оук Сити — он пудрит тебе мозги. Да, тираж достиг сорока тысяч. Только ведь это было бесплатное издание — отец раздавал его задаром. Не думаю, чтобы эту смешную газетку по всей стране купила хотя бы сотня человек. И в редакцию никто не обращался. Тех немногих, которые действительно хотели как-то помочь, отец отправлял восвояси, ведь Иисус ни в чьей помощи не нуждался. И никто не хотел читать только лишь хорошие новости, да они и не были такими. Потому что реальный мир крутится совершенно иначе. В отцовой газете было полно людей, возлюбивших других людей, занимающихся благотворительностью, чьи молитвы получили отзыв. Жвачка с блевотиной! Черт, ведь и сам Христос не стал бы делать газетку подобного рода в своей Галилее. И апостолы бы не стали, и евангелисты! Все эти древние иудейские и христианские авторы жили в мире падших женщин, насилий в храмах, бичеваний, распятий, тяжкого, рабского труда — короче, обычной жизнью с ее темными и светлыми сторонами, а не с одним только благом и добром. Что же касается бюджета нашей семьи, то для него «Благие новости на Земле» были вовсе не благими. После пяти или шести номеров газета перестала выходить вообще. Но вовсе не потому, что отец был настолько занятым, как романтизировал это Ред Период Джонсон, а потому что это разоряло семью. На этот проект отец выкинул все семейные сбережения, до последнего цента.

— Но ведь эти деньги, — обеспокоено переспросил Кэри, были его собственными?

— Нет, — ответил Ренделл. — Это были мои деньги.

— Понятно.

Ренделл глянул на приятеля.

— Не пойми меня превратно, Том. Я вовсе не выражал недовольство этим его предприятием. Просто, в своей жизни к этому времени я прошел такую стадию, когда если кто-то выдает сказку за действительность, у меня это вызывает лишь досаду и зевоту. Я устал от вранья, полуправды, излишней восторженности и преувеличений. Черт, а ведь всем этим я и сам занимался половину своей жизни. И вот теперь, все больше и больше, подобно обращенному в пуританство своднику, я все сильнее интересуюсь верностью фактической информации, хотя бы ее правдоподобием. Я стремлюсь к разоблачению слухов и жульничества. При этом мне много кое-чего приходиться узнавать о других, и потому-то долгое время я одинок. Поэтому я пробую измениться и сам.

— А не слишком ли ты жесток к себе?

— Нет. Как не был я жесток и к своему отцу. Я очень уважаю своего старика, честное слово. Я знаю его добрые стороны так же хорошо, как и ты сам. Просто в нем нет пресловутого стержня. Он честный и порядочный человек, каким я сам в чем-то быть никогда не смогу. Но в то же самое время мой отец является — и всегда был — самым непрактичным человеческим существом. Он живет в особом состоянии, называемом эйфорией, и может отвечать лишь за нечто великое — ты уж прости меня, Том — за какое-нибудь громадное райское дерьмо, пренебрегая при этом множеством имеющихся у него возможностей, чтобы помочь детям здесь, на земле.

— Я извиняю тебя, — улыбнулся Том, — но…

— Погоди. Только не говори мне, что у преподобного Натана Ренделла имеется нечто такое, чего нет ни у кого из нас — будто он обладает секретом счастья и умиротворения — в то время как все мы — остальные — отверженные. Впрочем, в каком-то смысле, так оно и есть. Он всегда был удовлетворенным, а его сын, к примеру, не был. Но почему? Потому что у отца всегда была его вера, не задающая вопросов преданность и доверие — вот только во что? — в невидимого Священного Автора Благих Вестей, Всепрощения и Хэппи-Эндов? Но я не могу играть в подобный самообман. В ранней юности меня до живого достало высказывание Менкена, который насмехался над всеми мифами, после чего я уже всегда следовал его сокращенной версии Символа Веры и Заповедей: «Я верю, что лучше говорить правду, чем лгать. Я верю, что лучше быть свободным, чем рабом. И я верю, что лучше знать, чем оставаться в невежестве». С тех пор я верил в то, что мог видеть сам, или в то, что другие могли доказать, что видели — после чего я и сам мог поверить в это. Это стало моим кредо, и признаюсь тебе, Том, такое не всегда приятно. Но в этом смысле я уже не смогу изменить себя. Скажу тебе еще кое-что — хотя и не собирался — я завидую своему отцу. Уж лучше слепо верить…

Он повернулся к другу, чтобы проследить за его реакцией, но тот глядел прямо, по его лицу было видно, что он глубоко задумался.

Ренделлу хотелось знать, что же такое — невысказанное — лежит у товарища на душе. Хотя по окончанию колледжа они избрали в жизни столь разные пути да и вообще имели мало общего, отношение Ренделла к Тому Кэри не менялось. Вместе они готовились к поступлению в Висконсинский университет и какое-то время делили комнату в общежитии. После получения дипломов Ренделл отправился в Нью Йорк, а Том Кэри, подчинившись зову свыше, продолжил свое обучение в Фуллеровской Богословской Семинарии в Калифорнии. Через три года он закончил ее, получив степень бакалавра богословия. Впоследствии, после дополнительной учебы, он женился на красивой брюнетке из Оук Сити, за которой в годы обучения в колледже ухаживал еще Ренделл, и сделался пастором в небольшом приходе южного Иллинойса.

Поскольку Кэри часто бывал в Оук Сити, навещая овдовевшую мать и родственников, его связи с семьей Ренделла только укрепились, в особенности же — с отцом Стива, которым он прямо-таки восхищался. А затем, года три назад, в связи с тем, что паства пожилого священника увеличилась, а силы его убывали, преподобный доктор Ренделл вызвал молодого Кэри и предложил ему должность второго священника с оплатой намного большей, чем тот получал в Иллинойсе. Кэри взял на себя некоторые из самых рутинных обязанностей, тем более, что Первая Методическая Церковь расширила свою социальную деятельность среди неимущих. Помимо этого, Кэри было обещано, что когда старый священник уйдет в отставку, молодой богослов займет его место.

Том Кэри немедленно принял это предложение и возвратился в родной город с женой и шестью детьми. Сейчас он уже мог бы занять место преподобного Ренделла. Правда, для слуги Божия он казался очень молодым. Кэри был невысок, но атлетически сложен, с короткой прической, курносый, светлокожий — ходячая картинка Американского Бойскаута. К своим обязанностям от относился очень серьезно, был человеком прямым, начитанным, интеллигентным, всегда готовым помочь. Бог не проповедовал его устами — скорее уж преподобный Натан Ренделл, но не Господь. Кэри от всего сердца ненавидел и презирал адские огонь и серу и всегда оставлял за собой последнее слово.

И вот теперь он заговорил — спокойно, раздумчиво:

— Ты говорил о слепой вере своего отца, Стив, о его вере, не задающей вопросов, и о том, что ты ему завидуешь. Я как раз размышлял об этом — обсуждая эту проблему сам с собой, хотя мог бы поговорить и с тобой. — Он смочил языком пересохшие губы. — Ты заметил, что более всего на свете предпочитаешь истину. Но, может быть… ты просто не хочешь слышать правду…

Ренделл замедлил шаг и спросил:

— Правду о чем, Том?

— О слепой вере твоего отца. Ты же знаешь, как я был близок с ним в эти последние несколько лет. Если быть честным, в его мировоззрении я заметил значительные изменения. Ты-то мог этого и не увидать, так как в последнее время тебя долго здесь не было, но, тем не менее, это произошло. Твой отец никогда не терял веры. Об этом нечего и говорить. Скорее, можно сказать, что за эти несколько лет события в мире и поведение людей его веру поколебали — но не сильно.

Вот такого Ренделл никак не ожидал услышать и потому не смог скрыть удивления:

— Его веру во что? Понятно, что не в Господа и Его Сына. Тогда во что же?

— Это очень трудно объяснить в деталях. Я бы сказал так — поколеблена не его вера в Господа, но в буквалистическую истину новозаветного канона, в церковные догмы, в уместности служения Иисусу на земле в свете нынешних проблем, в возможность применения Христова учения в наше время с его быстрыми переменами и прогрессирующей наукой.

— Том, то есть ты говоришь, будто тебе кажется, ты чувствуешь, что отец потерял веру в Слово, или, как минимум, утратил часть этой веры?

— Это всего лишь мои подозрения, которые я тщательно скрываю.

Ренделл был потрясен.

— Если то, что ты говоришь — правда, то это ужасно, совершенно ужасно. Получается, что всю свою жизнь он посвятил служению чему-то бесплодному, и прекрасно понимает это.

— Может статься, Стив, что сам он воспринимает это не совсем так. Но может быть и так, что твой отец не вполне понимает, не сопоставляет самого себя с подобными нелегкими чувствами. Лично я понимаю это просто — применяя мудрость традиции, твой отец пытался разрешить множащиеся проблемы человека современного, живущего в ХХ веке, обитающего в микрокосме нашего общества. Но, мало того, что сам метод не срабатывает, так все больше и больше людей начинает отворачиваться от Послания Божия. Мне кажется, что в эти последние несколько лет он был сбит с толку, смущен, в чем-то даже напуган — в конце концов, это его обескуражило и заставило сделаться упрямым. Полагаю, что доктор Оппенгеймер с его великолепной наблюдательностью в какой-то степени понял это. Вчера днем, после того, как твоего отца уже поместили в больницу, я пил с доктором кофе. Нас было только двое. Я поинтересовался, был ли удар результатом того, что преподобный взвалил на себя слишком много работы. Доктор Оппенгеймер поглядел на меня и ответил: «От переработки чаще всего случаются сердечные приступы, но не церебральные инсульты. Эти случаются от разочарованности». Нужно ли что-либо прибавлять?

Ренделл отрицательно покачал головой.

— Нет, ты и так сказал достаточно. Сейчас же меня беспокоит вот что: сможет ли мой отец выздороветь без этой своей гарантированной на всю жизнь, нерушимой твердыни слепой веры?

— Может случиться так, что выздоровление укрепит его веру. Могу повторить, устои его веры весьма сильны. Кое-какие трещины стали заметны только сейчас.

Вдали уже показалось здание «Оук Сити Ритца». Ренделл достал свою трубку, набил ее табаком, раскурил.

— Ну а ты сам, Том? Есть ли в тебе заметные трещины?

— Только не в моей собственной вере в Верховное Бытие или же в Его Сына. Но имеется и кое-что иное. — Том Кэри потер свой гладковыбритый подбородок и медленно продолжил, как бы взвешивая каждое слово:

— Более всего меня беспокоят, скажем так, представители или посланники Спасителя. Они подкуплены и с потрохами продались идее материализма. Как можно установить Царство Божие на земле, если хранители его сделали своими идолами богатство, власть и материальный успех? Обескураженные священники опустились до того, что стали по-новому интерпретировать, модернизировать, делать пригодной для нынешнего времени веру, рожденную в древние времена. Они очень плохо понимают социальные сдвиги, быстроту мировых коммуникаций, они с трудом воспринимают мир, дрожащий перед лицом водородной бомбы и притом посылающий человека к звездам. В этом новом мире, где Вселенная становится транслируемым по телевидению фактом, где смерть сделалась всего лишь биологической необходимостью, очень трудно сохранить незыблемую веру в некий аморфный Рай. Слишком много взрослых людей познали реальность — как ты сам — чтобы некритично воспринимать жизненное кредо, требующее веры в Мессию, чудеса и все такое прочее. Большая часть современных молодых людей слишком уж независима, они образованы и скептичны, чтобы с уважением глядеть на религию, кажущуюся им такой старомодной, наполненной дурацкими сказками и одурманивающей. Те из молодых, кто желает чего-то сверхъестественного, находят увлечение и развлечение в астрологии, колдовстве, философиях Дальнего Востока. Мечтатели-идеалисты лучшее забвение находят в наркотиках, и материализм городского конгломерата они отвергают в пользу идиллической коммуны.

— Ну хорошо, Том, а где же пресловутое возрождение религии среди молодежи в последние годы? Тысячи последователей «Иисусова Народа» или же «Чудес Иисусовых» вернулись к знакомой вере отцов, обратились к Христовым идеям любви и братства. Я сам видел их, и во всех этих своих рок-операх, мюзиклах, дисках, в книгах, газетах, на всех своих плакатах и знаменах они прославляют Иисуса. Разве это не говорит о чем-то?

— Немного говорит, — улыбнулся Кэри, — но не сильно. Лично я никогда не считался с подобным возрождением. Все это так, будто молодежь — во всяком случае, какая-то часть вступила на какой-то новый путь. Только, боюсь, это ненадолго. Ведь это дорога, ведущая вспять во времени; они ищут мира и покоя в ностальгичной античности — вместо того, чтобы эту древность переделать, модернизировать и перенести из прошлого в настоящее. Этот их путь не имеет ничего общего с долгосрочной верой. Их Христос — это один из «Битлз», это Че и, наконец, Братан. Нет, Стив, нам нужен Христос понадежней, и нам нужна улучшенная Церковь. Любое возрождение может расти в силе и быть осмысленным только тогда, когда оно будет связано с уже имеющейся Церковью.

— Ну хорошо, — задал вопрос Ренделл, — почему ей этого не удается?

— Дело в том, что уже существующая Церковь с этими людьми никак не связана, как, впрочем, и с другими нашими современниками. Просто Церковь уже не держит руку на пульсе времени, она не может привлечь к себе и удержать большее число людей. Ограниченность христианской церкви, ее медлительность в определении и преодолении текущих земных проблем, глубоко беспокоит меня. И сейчас я признаюсь в греховных мыслях. Я открыл, что сам начинаю задавать вопросы, связанные со своим служением.

— И ты не видишь никакой надежды?

— Надежда всегда теплится. Только, может быть, уже слишком поздно. Полагаю, что единственная надежда сохранить организованное христианство остается в росте реформированного, или как еще его называют, радикального или подпольного церковного движения во всем мире. Будущее ортодоксальной религии вполне зависит от роста влияния и силы священнослужителей, подобных Мартину де Фроому, протестантскому революционеру из Амстердама…

— Да, я читал о нем.

— Подобный де Фроому священнослужитель не прикован к прошлому. Он верит в то, что Слово следует перечитать, пересмотреть, переоценить. Он верит в то, что нам следует перестать акцентировать идею того, что Христос был не только реальным человеком, но и Мессией, Сыном Божьим. Такой священнослужитель считает, будто такой Иисус, равно как и суеверия, связанные с евангельскими чудесами, Вознесением и всеми событиями после Воскрешения из мертвых, разрушают действенность Нового Завета и ограничивают активность самой Церкви. Де Фроом настаивает, что самое важное в евангелиях — это изначальная мудрость Христа. Кто Он — Сын Божий, Человеческий или даже миф — неважно, самое главное, вытащить Его и приписываемое Ему послание из первого века нашего летоисчисления, напитать их новой жизненной силой, оформить современным языком и применить эту мудрость на практике в нашем, двадцатом веке.

— Как один человек может совершить это?

— Толком не знаю, — развел Кэри руками, — но де Фроом чувствует, что такое возможно. Мне кажется, что он повторяет мысли Дитриха Бонхоффера, который, вопреки собственному консерватизму, пытался вернуть церковь в реальный мир, стараясь облечь это в программу гуманитарной деятельности и социальной работы. Де Фроом утверждает, что Слово, изложенное современным языком, терминами и понятиями, следует ввести по всему миру в гетто и дворцы, в ООН, атомные электростанции, в правительственные учреждения и тюрьмы; оно должно быть распространено через иерархов всех христианских церквей, с амвонов всех конгрегаций для миллионов людей. Если это будет сделано, Слово заработает, и тогда вера и религия останутся живыми, а вместе с ними выживет и цивилизация. Без проведения такой вот духовной и церковной революции де Фроом видит смерть религии, веры и, в конце концов, самого человечества. Возможно, он и прав. Только сам он представляет меньшинство, а государственная Церковь в лице Мирового Совета Церквей в Женеве и Католической Церкви, представляемой Ватиканом, сопротивляется всяческим болезненным переменам, пытаясь подавить де Фроома и других мятежников и сохранить status quo. Церковники чувствуют себя безопаснее, оставаясь в первом веке нашей эры. Но вот их паства — нет. В этом-то и заключается проблема. Вот почему, как заметил еще твой отец, а теперь вижу и я, каждый год сообщается о новых и новых вакансиях на церковной службе. Через десять лет, если так пойдет и дальше, я буду проповедовать в пустом храме.

— Том… И сам ты ничего сделать не можешь?

— Находясь внутри системы, скорее всего — нет. Если же выйти из нее — тогда возможно. Но я и сам становлюсь излишне радикальным. Для меня самого, для многих из нас, из того, что религия впала в застой, есть только один выход, и я задумываюсь о нем. Я думаю о том, чтобы оставить церковь. Иногда мне кажется, что можно сделать гораздо больше доброго, занимаясь светским образованием или же социальной работой и реформами. Я чувствую, будто по-настоящему смогу оказать помощь в людских потребностях, даже если помогу решить такие житейские проблемы для немногих. Не знаю. Пока что я не знаю, что мне делать.

— Надеюсь, — на ходу ответил ему Ренделл, — что пока что ты не уйдешь, во всяком случае, не сразу. Это говорит мой эгоизм, но боюсь, что твой уход разобьет сердце моего отца.

Кэри пожал плечами.

— Стив, разве можно разбить уже разбитое сердце? Если я все-таки решусь уйти в отставку, это произойдет лишь тогда, когда твой отец выздоровеет и будет иметь достаточно сил.

На перекрестке они остановились. Кэри продолжил свой монолог:

— Если же церковь не сумеет перестроиться, то ее может спасти только одно. Чудо! Как и евреи, которые во времена рождения Христа ожидали прихода Мессии, который бы спас их от римского гнета, и которые отвергли Его, не спасшего их и даже умер на кресте, неспособный спасти даже самого себя, сейчас мы нуждаемся в истинном Мессии. Вот если бы Христос смог прийти к нам вновь и повторить свое послание — то самое послание, которое не было услышано во время Его первого прихода в Иудею…

— Какое за послание ты имеешь в виду?

— Веровать. И еще — прощать. Две совершенно новые концепции для первого века нашей эры; две концепции, которые должны быть обновлены в двадцатом веке. Если бы Христос вернулся на землю с этим посланием — тогда, я думаю, правительства и люди смогли бы поглядеть друг на друга и начать делать нечто имеющее смысл в отношении рабства, бедности, материализма, несправедливости, тирании, ядерного Армагеддона. Второе Пришествие — любое его знамение, могло бы вызволить надежду и спасти мир. Но, как я уже говорил, это должно иметь форму чуда. А почему бы и нет? Только вот кто верит в чудеса, когда пришла эра компьютеров, науки, телевидения и лунных ракет?… Ага, вот и твоя гостиница, Стив. Извини, что вынудил тебя выслушивать все это. Спасибо за внимание. Для меня это тоже нечто вроде терапии, а ты — один из немногих агностиков, которым я могу доверять и перед которыми могу высказаться. Вечером встретимся.

Он ушел, а радость и возбужденное состояние Ренделла, вызванные тем, что отец остался жить, тоже понемногу испарились. Он чувствовал себя беспомощным, тем более, вспомнив про ленч, который надеялся съесть с дочерью. Джуди была еще одной потерянной личностью, утратившей веру, с кошмарами, заменившими мечты, и ей нужно было намного большее, чем просто отец, который бы спасал ее. Джуди тоже нуждалась в чуде. Только вот кто в наше время скоростей мог такое чудо сделать?

* * *

ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ В ПОЛУПУСТОМ КАФЕ, примыкавшем к фойе «Оук-Ритца», только через полчаса.

Прийдя в гостиницу, Ренделл позвонил в номер Барбары, и ему ответила Джуди, говоря, что уже собралась идти на ленч. Ренделл ждал ее в кафе, и она извинилась за опоздание, сразу же настояв на том, чтобы пойти в ресторан, где подают натуральную, экологическую пищу. Ее приятели всегда питались в подобных заведениях, там подавали проросшие зерна, соевые бобы, морковные пудинги, травы, мед — в общем, ей хотелось идти только туда. Она не могла подозревать, что в Оук Сити таких ресторанов не окажется, так что, скрепя сердцем, согласилась, что небольшое количество нездоровой пищи ей не повредит.

Ренделл уже покончил со своим горячим мясным сэндвичем и теперь глядел, как его дочь доедает свой сэндвич с яичным салатом и допивает лимонад. В глазах Ренделла Джуди была совершенной красавицей. Ее кожа была без малейшего изъяна, ее лучистые глаза, прямой, тонкий нос и полные губы делали ее абсолютно невинным, девственным созданием, непривычным к реалиям обычной жизни. Но ее вполне взрослое тело в обтягивающей белой блузке и синих джинсах противоречило начальному впечатлению о ее детскости.

Невозможно было поверить, что это юное создание, прожившее на земле только пятнадцать лет, дитя по своей природе, отказывающееся питаться едой, отравленной прибавлением консервантов, эмульсификаторов или пестицидов, внутривенно и подкожно травило свое тело коварными и жестокими наркотиками. Ренделл решился заговорить с дочкой о них.

В эти полчаса, прошедшие после их встречи, после того, как она легонько вывернулась из объятий отца и не поцеловала его, Джуди вела себя на удивление нервно и отстраненно. Их разговор тоже был каким-то рваным. То Джуди начинала говорить про очистительный эффект натуральной пищи, то вдруг перескакивала на открытие ею творчества писателя Алана Уоттса и тут же (совершенно не интересуясь мнением отца, в этом Ренделл не сомневался) упомянула, как ей нравится преподаватель французского в ее новой школе.

Совершенно неожиданно, чтобы перебить их некоммуникативную беседу, Джуди спросила у Ренделла о его работе. Понимая, как мало это интересует дочь, он отвечал ей коротко, в основном напирая на модную рок-группу — «Шипастые Шины» рекламной раскруткой которой занималось сейчас его агентство. Он совсем уже было собрался рассказать дочери о встрече с Джимом Маклафлином и про деятельность Рейкеровского Института (как же, ведь «рейкер» по-английски «грабли»), так как чувствовал, что вот это ее заинтересует и прибавит отцу веса в ее глазах, но вовремя удержался. А удержался потому, что вспомнил (с гадким чувством) о предстоящем разрыве с Маклафлином, так что было бы трудно оправдаться перед Джуди.

Девушка отодвинула тарелку и промокнула губы бумажной салфеткой.

— Ну, а что на сладкое? — с деланным энтузиазмом спросил Ренделл.

— Мне бы и хотелось, — ответила Джуди, — но, боюсь, что не влезу в недавно купленные джинсы. Но я скажу. Если тебе так уж хочется, то я бы выбрала шоколадное молоко.

Ренделл попытался вспомнить, точно ли это было шоколадное молоко, которое они с Джуди обычно пили по утрам в воскресенье, когда ей было лет девять-десять, и они вместе завтракали. Но вспомнить не смог.

— Как раз о нем я и подумал, — выкрутился Ренделл и пошел заказать коктейль официантке.

Он возвратился, сел напротив дочери, и теперь был уже его ход. Ему хотелось встретиться с ней не только затем, чтобы съесть вместе ленч, но и узнать, что его Джуди думает о решении своей матери взять с ним развод, а потом выйти замуж по-новой. Ему было очень трудно перейти к этой теме, он сильно рисковал, но другого шанса могло бы и не представиться. Ренделл решился. Кроме того, ведь оставался еще и вопрос наркотиков. Его нужно было решить тоже.

Не прошло и часа, как он сказал Тому Кэри, что больше всего его интересует правда.

Значит, будем выяснять правду.

— Джуди, мы еще не говорили о твоей новой школе, и…

Девушка встрепенулась, и было видно, как она насторожилась.

— …и мне бы хотелось знать, что же там все-таки произошло. Я слышал, что тебя захватили с какими-то наркотиками.

— Я так и знала, что мать тебе должна наболтать. Если бы тут появилась Стена Плача, она бы и про нее тебе накапала.

— Ну ладно, что же ты хочешь сказать?

— А что тут говорить. Меня засекли. Других, чаще всего, не засекают. Тупоголовые свиньи из директората побоялись, что я смогу испортить остальных — смешно, я испорчу остальных — девять десятых из них уже давно подсели на иглу или колеса. Но руководство приказало мне свалить, хотя я и была самой способной во всем классе.

Ренделл попытался, чтобы в тоне его голоса прозвучал Строгий Родитель и Неодобряющий Поведение Дочери Отец:

— Но почему сразу жесткие наркотики? Джуди, неужели для тебя это столь важно?

— Да ничего особенного-то и не было. Все было, как бы, ну… попробовать, испытать, вот и все. Это было мое собственное желание, что-то, сидящее во мне, а больше и ничего. Мне хотелось испытать собственные чувства. Ну, понимаешь — в голове прочистить. Некоторые не могут управляться с этим. А я чувствовала, что смогу. Да и вообще, там той дозы было всего-ничего.

Ренделл никак не мог решиться продолжить эту их беседу. Ему предстояло вступить на более скользкую почву. Но он все же рискнул:

— А что ты скажешь про этого доктора Бурке, который наблюдал тебя? И вообще, как идут дела?

Ренделл сразу же заметил, как ощетинилась девушка.

— Даже и не знаю, что тебе и сказать, — ответила она вроде бы безразлично. — Так себе, коротышка. Хватит тебе?

— Ты не ответила, какие у вас с ним успехи?

— Если ты имеешь в виду, притормозил ли он меня, то мать говорит, что ему удалось снизить мою скорость до тридцати миль в час. — Она глянула на отца, после чего с некоторой долей дерзости прибавила:

— Если тебе интересно знать, как у меня с наркотиками, то сейчас я чистенькая.

— Рад слышать это.

Официантка наконец-то принесла им коктейли. Джуди отпила глоток и с широкой улыбкой победительницы объявила, что вкус самый тот.

Вот только Ренделлу не хотелось закрывать тему.

— Этот доктор Бурке, — начал он, — лично тебе он нравится?

Глаза девушки заблестели.

— Старина Артур? О, это свой чувак. Одна его борода уже кайф. Правда, в половину его слов я не врубаюсь, но он старается. Клевый парень!

Тут Ренделл почувствовал себя озадаченным и не в своей тарелке.

— А ты знаешь, что твоя мать собирается выйти за него замуж?

— Ну, ей же будет лучше. Я так думаю, что он и так половину времени снимает ее. — Джуди оторвалась от своего коктейля, но, увидав лицо отца, смутилась. — Ну, я не имею в виду… ты уж извини, если…

— Ничего страшного, — уклончиво ответил Ренделл. — Вот только, как-то непривычно слышать от тебя жаргон.

— Ну, извини… Честное слово, извини… Я… я знаю, что она собирается за него.

Оставалось еще одно, самый главный вопрос.

— Меня интересует, а как сама ты относишься к этому. Что ты почувствуешь, когда твоя мать выйдет замуж за доктора Бурке?

— Во всяком случае, мать от меня отвяжется.

— И это все, что ты испытываешь?

Похоже, что Джуди была сбита с толку.

— А что ты еще хочешь узнать?

Ренделл уже видел, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, так что никакого риска и не было.

— Джуди, — спросил он, — а как бы ты отнеслась к тому, если я стану возражать против того, чтобы твоя мать вышла за Бурке?

Девушка нахмурила брови.

— Ну… Это сложный вопрос. Ну… я имею в виду… впрочем, что будет зависеть от моего ответа? Да и вообще, с чего это ты станешь протестовать? Вы с мамой живете порознь вот уже десять миллионов лет. И не знала я, что тебя она каким-то образом волнует.

— Даже если я не забочусь о ней, Джуди, я беспокоюсь о тебе. Во всем том, что произойдет, больше всего меня волнуешь ты.

— Я… — Джуди не могла подобрать подходящее слово; она выглядела в одно и то же время и озабоченной, и довольной. Я рада.

— Ты говоришь так, будто не знаешь, как много ты для меня значишь.

— Да нет, мне кажется, что знаю, только — как бы это тебе сказать — я недостаточно вижу тебя, как будто ты очень и очень далеко, а вокруг меня слишком много новых людей.

— Я понял, Джуди, — кивнул Ренделл. — Только мне хотелось, чтобы и ты знала, что я испытываю. Вся штука в том, что у твоей матери и у меня имеются собственные проблемы, но они не твои, и мы с ними сами справимся. У меня же только одна задача — видеть тебя счастливой.

— Я буду счастливой, — быстро сказала девушка и схватила свой кошелек. — Будет лучше, если я уже пойду. спасибо за ленч, и…

— К чему такая спешка?

Джуди посмотрела на выход.

— Мама уже складывает вещи. Теперь, когда дедушке уже получше, она хочет, чтобы мы вернулись в Сан Франциско. Мы еще успеваем на самолет, вылетающий из Чикаго. Ей не хочется, чтобы я пропускала занятия с Артуром… с коротышкой.

— Думаю, она права.

Джуди застыла на месте.

— Ладно, до свидания, — сказала она, переминаясь, — и еще… ага… еще раз спасибо за ленч… и я очень рада, что дедушке стало лучше.

Ренделл глядел на нее и не мог найти нужные слова. Уже только подписывая чек официантке, он сказал:

— Да-да, до свидания, Джуди.

И больше ничего. Девушка направилась к выходу из кафе, а Ренделл бессмысленно пересчитывал сдачу. Внезапно, краем глаза он увидал, как Джуди останавливается, разворачивается на месте и бежит назад.

Она склонилась над его стулом, а он, все еще не веря, поднял голову.

— Что бы там ни было, па, — чуть не плача, сказала Джуди, — ты навсегда мой отец.

Она склонилась еще ближе, ее длинные волосы щекотали его лицо. Джуди поцеловала Ренделла в щеку.

Он поднял руку, чтобы погладить ее по лицу, и чувствовал, что и сам чуть не плачет.

Джуди выпрямилась, в ее глазах стояли слезы.

— Я люблю тебя, па, и всегда буду любить.

Затем она отстранилась от него, побежала к выходу, и вот ее уже не видно…

Ренделл просидел на стуле еще минут пять. Потом он закурил трубку, вышел из кафе и поднялся по лестнице в гостиничное фойе. Он не знал, то ли вернуться к себе в номер, то ли пройтись. Вдруг он услышал, как кто-то называет его фамилию.

Ренделл направился к стойке администратора.

— Мистер Ренделл, — вновь позвал клерк, держа в руке телефонную трубку. — Мы вас разыскиваем. Вам звонит мисс Ванда Смит из вашего нью-йоркского офиса. Она говорит, что это очень срочно. Можете пройти в телефонную будку на другом конце фойе, а я сообщу оператору, чтобы он переключил разговор туда.

* * *

СТИИВЕН РЕНДЕЛЛ СИДЕЛ В КАБИНКЕ телефонной будки и ждал, но, как только услышал голос своей секретарши, его голос тут же сделался напористым:

— Что случилось, Ванда? Мне передали, что ты должна сообщить мне нечто важное.

— Все правильно. Тут вам было несколько звонков… Только для начала… тут все хотят знать, как там ваш отец и вы сами.

Ренделлу очень нравилась эта пышущая здоровьем негритянка, которая вот уже три года была его преданной секретаршей и поверенной во многих делах. В то время, когда он принял ее на работу, Ванда брала уроки сценречи, так как желала стать актрисой. Уже тогда она утратила свое южное растягивание окончаний, заменив его легким театральным акцентированием, но потом девушка настолько влилась в работу «Ренделловской Ассоциации», что через некоторое время оставила всякую мысль о сцене. И ее прелестный южный выговор ушел тоже не до конца. Равно, как не потерялось ее стремление оставаться независимой. Иногда это доводило Ренделла до белого каления, как и в случае нынешнего телефонного разговора. Глядите-ка, ей надо знать про отца и про него самого, прежде чем сообщить деловые новости. Но Ренделл знал Ванду, как знал и то, что ее уже не изменишь. А более всего он знал, что не поменяет секретаршу ни за какие коврижки.

Поэтому он рассказал ей о результатах своего посещения больницы вчера вечером и сегодня утром.

Теперь же, все еще закрытый в затхлой телефонной будке, Ренделл заканчивал свой рассказ:

— Вот, пожалуй, и все, Ванда. Если ничего нового не случится, отец выздоровеет — кризис уже миновал. Вот только до какой степени — сказать не могу.

— Я рада за вас, босс. Вы не хотите, чтобы я передала эти новости кому-нибудь еще?

— Думаю, что можно. У меня нет возможности звонить. Можешь сообщить Дарлене. А еще… — Ренделл задумался. Еще были Джо Хокинс, его помощник, и Тед Кроуфорд, его волшебный законник. Им тоже захочется узнать, как у него дела. — Полагаю, что ты захочешь рассказать их Теду и Джо. Ах, да, и передай Теду, что, как только я вернусь, первым делом займусь договором с «Космосом» и Тауэри. Передай, что я вернусь дня через два-три и сразу же свяжусь с ним.

— Будет сделано, босс. Только надеюсь, что с вами мы увидимся в Нью Йорке уже завтра. Потому-то я и звоню.

«Ну, наконец-то, — подумал Ренделл. — Ванда созрела.»

— Уже завтра? — переспросил он. — Ладно, дорогуша, вываливай.

— Босс, у меня для вас два срочных сообщения. Во всяком случае, тот, кто их оставил, считает, будто дело никак не терпит отлагательства. Если бы ваш отец все еще находился в критической ситуации, то ни за что бы не стала вас грузить. Но вы сказали, что ему уже лучше, и вот я думаю, что сообщить можно.

— Я слушаю, Ванда.

— Снова звонил Джордж Л. Уилер — помните такого? — религиозный издатель, я уже рассказывала вчера, когда звонила вам в аэропорт. Когда я сказала ему, что никак не могу с вами связаться, он настоял на том, чтобы я обязательно вас нашла. Вы собираетесь позвонить ему?

— Честно говоря, нет.

— Ладно, но если время у вас найдется, то поговорить с ним может бы и стоило. Рекомендации у него самые шикарные. Я уже кое-что для вас просмотрела: «Дан энд Бредстрит», «Кто есть кто в Америке», «Паблишерз Уикли». Его «Мишшиэн Хаус» — это номер один по изданию Библий. Все остальные издательства — «Зондерван», «Уорлд», «Харпер энд Роу», Оксфорд, Кембридж — далеко позади. Уилер владеет всем, чем угодно, плюс еще и Библией. Это он спонсировал преподобного Захери в его турне по Австралии, опять-таки, в Белом Доме с ним очень считаются. Тридцать лет назад он женился на какой-то высокопоставленной даме из Филадельфии, у него два сына, и сейчас ему 57 лет — все это из «Who Is Who». «Мишшиэн Хаус» он унаследовал от отца вот уже двадцать лет назад; их головной офис здесь, в Нью Йорке, а филиалы открыты в Сиэттле, Нешвилле, Далласе и Чикаго.

— Прекрасно, Ванда, может хватит? Ну ладно, он позвонил снова. На сей раз он сказал тебе определенно, чего же он хочет?

— Он желает встретиться с вами завтра утром, как можно пораньше. Он так настаивал, что, в конце концов, мне пришлось рассказать ему, где вы, и что у вас стряслось. Он отнесся сочувственно, но опять повторил, что встреча с вами завтра утром имеет жизненное значение. Он попросил меня вызвонить вас и сказал, что если вы полетите только ради этой встречи, то все переговоры закончатся уже до полудня, и вы сможете вернуться к отцу в тот же день. Я сделала все так, как вы проинструктировали меня вчера — сказала, что попробую вас найти, но гарантировать успех не могу.

— Ванда, относительно этой встречи… Уилер сказал хотя бы, в чем суть беседы?

— Да, он проговорился, что речь пойдет о том, чтобы вы занялись рекламной кампанией новой Библии.

— И это все?… — кисло заметил Ренделл. — Тоже мне, дело. Сколько их уже наиздавали! Кому она нужна?

На другом конце линии стало тихо, потом Ванда заговорила снова:

— Я так подумала, что, возможно, это и будет вам нужно, босс. — Ванда снова замолчала. — Я тут просматривала заметки. На сей раз Уилер сказал еще кое-что. Он хочет занять вас на целый год. Еще он сказал, что на этом вы заработаете сумасшедшие деньги, намного большие, чем смогла бы заплатить любая другая компания. Еще он упомянул, что это добавит вам престижа. Помимо этого, он сообщил, что хочет на месяц-другой отправить вас в Европу, все за его счет, и что вы найдете эту поездку чрезвычайно увлекательной для себя. Вся загвоздка в том, что в Европу надо отправляться чуть ли не немедленно.

— Зачем американскому издателю Библий посылать в Европу специалиста по рекламным кампаниям и связям с общественностью?

— Вот это и меня заинтриговало тоже. Я попыталась было выяснить, но он отмолчался. Он даже не сказал, куда именно в Европу вам надо ехать. Мы тут переговорили с Джо Хокинсом, и он со мной согласился. Раз на вас так нажимают, могут быть крупные перемены.

— Какие там еще перемены, — фыркнул Ренделл. — Тоже мне дело, устраивать шумиху вокруг еще одной Библии! Милая моя, да я сам вырос с Библией под боком, и со вчерашнего вечера мне все торочат о ней… Так что, у меня нет никакого желания возвращаться к этому.

Но Ванда не отступала.

— Мы тут все решили, что со старой версией это никак не связано. Тут что-то другое. Джордж Уилер напомнил мне, что бы я обязательно передала вам намек относительно того, с чем будет связан этот новый проект.

— Какой еще намек?

— Евангелие от Матфея, глава 28, стих 7. — Ванда сделала паузу. — Полагаю, вы сейчас не вспомните за всеми вашими пертрубациями. Помните, вчера я уже читала вам этот фрагмент. Там говорится: «И пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых и предваряет вас в Галилее: там Его увидите…» После чего Уилер вновь напомнил мне, что вы будете иметь дело со Вторым Воскрешением.

Ренделл и вправду вспомнил. Эти слова напомнили о таинственной обмолвке Уилера, что Ренделл нужен ему для рекламирования Второго Воскрешения.

Как и в первый раз Ренделл был заинтригован: черт подери, о чем это Уилер хотел сказать?

Довольно большую часть своей жизни Ренделл провел под сенью последствий Первого Воскрешения. Так что ему от Второго — каким бы оно там не было?

И в то же время, сегодня утром был его отец, только-только пришедший в себя, со своим сожалеющим взглядом. Как будет радоваться отец, узнав, что сын его избран для участия в работе с Доброй Книгой, для доброго дела. Сколько сил придаст это ему! И еще, этот религиозный проект мог бы стать целебным и для мечущегося сознания самого Ренделла, до сих пор испытывающего стыд оттого, что сам согласился отвергнуть другое доброе дело — Рейкеровский Институт, взамен которого было сделано столь выгодное для его эгоистичного самолюбия предложение от «Космос Энтерпрайсез».

Ренделл колебался, раздумывая, но это продолжалось недолго. Его сердце не лежало к рекламированию всякой чепухи. Со всеми насевшими на него проблемами он никогда не мог бы быть поглощен до остатка рекламированием по всему свету столь неуместного для современности товара как Библия, пускай и даже и совершенно новая.

— Ты уж извини, Ванда, — совершенно неожиданно для себя Ренделл открыл, что говорит это, кривя рот, — но я просто не могу найти никакой практической причины терять время на эту завтрашнюю встречу с Уилером. Будет лучше, если ты позвонишь ему и объяснишь…

— Босс, я все же покажу вам еще одну практическую причину в пользу этой встречи, — перебила его Ванда. — Причину, имеющую к вам самое прямое отношение. И вот это подводит меня ко второму сообщению, которое я должна вам передать. Сразу же после того, как позвонил Уилер, был и второй звонок. На линии был Огден Тауэри III из «Космос Энтерпрайсез».

— Ого!?

— Мистер Тауэри хотел, чтобы вы знали, что Джордж Л. Уилер его близкий приятель, и то, что он сам порекомендовал Уилеру нашу фирму. Мистер Тауэри приказал мне немедленно передать вам, что этот проект, новая Библия издательства «Мишшиэн Хаус», тот самый проект, в котором, как он рассчитывает, вы примете активнейшее участие, должен расцениваться вами как огромная честь. Босс, он говорил это так, будто и для него самого это чрезвычайно важно. — Ванда сделала паузу. — Вот это и есть тот практический повод, из-за которого вам следует встретиться с Уилером завтра утром.

— Н-да, у такого повода имеется бо-ольшущий смысл, — медленно сказал Ренделл. — О'кей, полагаю, выбора у меня нет. Тогда позвони Уилеру и сообщи ему, что завтра я встречусь с ним в одиннадцать утра у него в офисе.

Вешая трубку, Ренделл ненавидел себя более, чем когда-либо. Вот уже второй раз за последние пару дней он позволил, чтобы Тауэри выкручивал ему руки. Но этот раз будет и последним. После встречи с Уилером, после того, как он сам устроит свои дела с Тауэри, уже никто не сможет выкручивать ему руки. А может, все эти небольшие унижения, мелкий шантаж и были ценой за устроение его будущей независимости.

Ренделл вышел из телефонной будки, пытаясь продумать, что делать теперь. Барбара и Джуди уехали. Надо будет дать указания своему адвокату, чтобы тот не допускал никаких возможных действий по разводу. Что же касается сегодняшнего дня, обязательно следует быть на обеде у матери — с Клер и дядей Германом. После обеда они все поедут в больницу проведать отца и еще раз переговорить с доктором Оппенгеймером. Если все будет хорошо, а Ренделл чувствовал, что так оно и будет, можно будет вылететь последним, дешевым, рейсом из Чикаго и отправиться навстречу — как же это называл Уилер? — ага, Второму Воскрешению.

Он размышлял над упомянутым секретным проектом, предложенным ему издательством «Мишшиэн Хаус» и попытался вспомнить намек Уилера. Так. «И пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых…»

Вот только, черт подери, что это может означать? Ладно… Глава «Космос Энтерпрайсез» настоял на том, что дело важное. Значит, оно важное. Хотя, с другой стороны, в Ренделле в первый раз в данном случае взыграло любопытство. Он заинтересовался чем-то, и неважно, что это было на самом деле, но оно обещало — Воскрешение.

* * *

СИДЯ ЗДЕСЬ, ЗА ГРОМАДНЫМ СТАРИННЫМ ДУБОВЫМ СТОЛОМ, занимавшим центральную часть конференц-зала на третьем этаже здания «Мишшиэн Хаус», Стивен Ренделл обнаружил, что никак не может сконцентрироваться на текущих делах.

Он прислушивался к приглушенному шороху движения множества нью-йоркских машин по Парк-Авеню, располагавшейся далеко внизу за громадным панорамным окном, что находилось перед ним через стол. Его глаза отдыхали на строгих очертаниях дедовских, помнящих времена Революции часов, висящих на стене. Было без четверти двенадцать. Это означало, что они разговаривали — а если точнее, Ренделл лишь слушал — уже более получаса. И за все это время он не услышал ничего такого, что бы его заинтересовало.

Делая вид, что внимательно слушает, Ренделл исподтишка рассматривал собравшихся и помещение, в котором проходила встреча. Более всего оно напоминало переделанную гостиную жилой квартиры, чем конференц-зал делового офиса. Стены покрыты со вкусом подобранными панелями. На полу ковер цвета темного какао. По низу одной из стен шли полки, заполненные богато оправленными Библиями и толстыми томами религиозного содержания, в основной массе напечатанными, как мог понять Ренделл, в издательстве «Мишшиэн Хаус». В углу стояла стеклянная горка, представляя всем заинтересованным разнообразие распятий, медальонов и других предметов культа. Неподалеку от нее, на отдельном столике, на подогреваемом подносе стоял кофейник.

Ренделл пришел на эту встречу сам. Джорджа Л. Уилера, хозяина апартаментов и президента «Мишшиэн Хаус», сопровождали пять его подчиненных. Прямо перед Ренделлом сидела одна из секретарш Уилера, дама почтенного возраста, в которой все выдавало благочестие; взгляд на нее настолько напоминал про церковь или там про Армию Спасения, что по сравнению с ней ты сразу же чувствовал себя ничего не стоящим и греховным. Секретарша озабоченно стенографировала в блокноте, лишь изредка поднимая голову.

Рядом с ней сидела еще одна женщина — помоложе и поинтересней. Ренделл даже помнил, как ее зовут: мисс Наоми Данн, заместитель Уилера по административной работе. Ее каштановые волосы были туго стянуты на затылке. На вид она казалась болезненной; у нее были неопределенного цвета, сероватые глаза, тонкий, прямой нос и плотно сжатые губы. На вас она глядела взглядом фанатички, как бы осуждая за то, что вы не священник, миссионер или, по крайней мере, человек набожный или полезный делу Божию; так что под этим взглядом любой не связанный с церковью человек испытывал чувство вины. Наоми Данн носила очки в роговой оправе и вслушивалась в каждый звук голоса Уилера так, будто тот вещал с горы Синай или же декламировал Нагорную проповедь. При этом она ни разу не встретилась с Ренделлом взглядом.

Трое остальных сотрудников «Мишшиэн Хаус» были людьми молодыми: редактор, книжный график и менеджер по книгопродаже. Их было трудно отличить друг от друга: каждый с консервативной прической, чисто выбрит, у каждого на лице выражение ни о чем не говорящей серьезности. И у всех троих — соглашательская, неземная улыбка. За все время продолжительного монолога Уилера никто из них не проронил ни слова.

А в нескольких футах от Ренделла в кресле разместилось крупное тело Джорджа Л. Уилера, чей рот не закрывался.

Это был могущественный приятель Тауэри, гигант в издании американской Библии, поэтому Ренделл присмотрелся к нему более тщательно.

Уилер был мужчиной впечатляющим, весом в пару сотен фунтов, высоким лбом и шапкой седых волос. У него было румяное округлое лицо, а два одинаковых кружка на круглом лице были золотой оправой его очков. Его нос картошкой посапывал во время разговора, кроме того, Уилер имел привычку неосознанно почесываться: голова, за ухом, обе стороны носа, под мышками — эти его жесты были такими же естественными, как и привычка самого Ренделла отбрасывать волосы, даже если те и не падали на глаза.

Одет Уилер был в дорогой, совершенно новый костюм, и только галстук-бабочка выдавал в нем торговца. Это был атласный галстук с металлическим проволочным каркасом, похожий на те, в которых ходили из дома в дом коммивояжеры, пытающиеся спихнуть вам какую-нибудь ерунду для вашей спальни.

Ренделл уже давным-давно утратил нить монолога Уилера, но не потому, что в речи издателя его ничего не интересовало, а потому что громогласная манера говорить и монотонность быстро утомляли. Уилер говорил так, будто самого его интересовало исключительно личное словоизвлечение, а не обычная беседа. И его голос, такой нудный — на что же он был похож? — ну да, на мерное покачивание бредущего верблюда.

За столом произошло какое-то шевеление, и до Ренделла дошло, что Уилер дал знак Наоми Данн, которая тут же вскочила с места и направилась к столику, на котором стоял кофейник. Обрадованный хоть каким-то разнообразием, Ренделл проследил за ней. До сих пор ему не доводилось видеть ног мисс Данн. А они были очень даже ничего, фигуристые. Кроме того, она семенила, покачивая тугой попкой. Когда же она подошла к Ренделлу, он отметил еще и небольшие, тугие яблочки грудей, надежно закрепленные бюстгальтером под льняной блузкой.

Наоми Данн нависла над Ренделлом.

— Могу ли я подлить вам кофе, мистер Ренделл?

— Да, немножко, — согласился он.

Она выполнила свои обязанности хозяйки перед гостем, затем налила кофе Уилеру и обошла вокруг стола. Ренделлу было чертовски интересно, а какова она в постели. Подобные ей манерные дамочки в свои тридцать с лишним иногда превращаются в диких кошек! Хотя, в отношении Наоми Данн Ренделл и сомневался. Уж слишком мнила она о себе, слишком ориентировалась на карьеру. Совершенно неожиданно для себя он даже не смог представить ее раздетой — это было настолько же невозможным, как и представить одетой Дарлену.

В Нью Йорк Ренделл вылетел поздно вечером и уже в час ночи был на месте. Его «роллс-ройс» с шофером ожидал его в аэропорту. Возвращаясь в город, он сильно надеялся застать Дарлену уже спящей. От напряжения последних двух дней: визитов в больницу, встреч с женой и дочерью, семейством и отцовскими друзьями Ренделл настолько устал, что желал лишь одного зарыться носом в подушку и закрыть глаза. Но, возвратившись домой, он застал Дарлену вовсе не спящей — благоухающая духами и совершенно голая она ждала его под покрывалом на кровати. Так что спал он совсем чуть-чуть. Вместо сна был час-другой мурлыканья Дарлены, сожалеющей, что она совершенно потеряла Ренделла; ее руки ласкали его, ее молодые, длинные ноги сначала оплели его, а затем поднялись вверх, и он вошел в нее, после чего она показывала всякие акробатические штучки из репертуара гейш, а он наконец кончил, после чего почувствовал себя выжатым как лимон и до смерти опустошенным.

Но рано утром, слегка освежившись, испытывая нервическую тревогу, но в то же время и любопытство, вызванные связями Уилера и его таинственными намеками, он прибыл в «Мишшиэн Хаус», оживив все свои чувства. Вся его отупленность куда-то испарилась, зато до мозга костей его пронзала готовность действовать. правда, потом эта готовность тоже исчезла, поскольку то, что Ренделл до сих пор услышал, было многословной экспозицией, касавшейся узкоспециальной области книгоиздательства и рутинных действий по введению в действие нового проекта.

Последние сорок пять минут были посвящены обсуждению попыток вдохнуть душу в дохлую рыбину. Пять издателей — Уилер в США и ведущие издатели Библий в Великобритании, Франции, Германии и Италии — объединяли в настоящее время свои возможности, чтобы преподнести миру совершенно новую международную Библию — даже не полную Библию, а пока что лишь Новый Завет. Этот Новый Завет будет заново переведен и содержать эксклюзивную, до сих пор никогда не публиковавшуюся информацию, полученную из новейших археологических открытий и до сих пор еще неизвестную общественности. Эта книга должна была сделаться окончательным Новым Заветом, самым совершенным за всю историю христианства, и это издание должно будет заменить не только Новый Завет в версии Библии короля Иакова, но и Пересмотренной стандартной версии, Новой Английской Библии, Иерусалимской Библии, равно как и всякой другой, имеющейся в мире.

Последняя версия христианского Писания — Ренделл попытался вспомнить его наименование и вспомнил только после тяжких умственных усилий — Международный Новый Завет, как называл его Уилер, готовилась к изданию вот уже шесть лет. Одно только американское издание Уилера потребовало затрат в 2, 5 миллиона долларов. Сюда включалась стоимость нового перевода, подготовка печатных форм — в количестве трех штук, корректура, специальная индийская бумага, различные виды переплетов — от ткани до марокканской кожи, а вскоре к этому прибавятся и расходы на рекламную кампанию. Когда в 1952 году фирма «Томас Нельсон и сыновья» выпустила «Пересмотренную Стандартную Версию», на одну рекламу было затрачено 500 тысяч долларов. На рекламную кампанию своего Международного Нового Завета Уилер запланировал потратить в два раза больше.

Улучшенные экземпляры Международного Нового Завета, предназначенные для критиков религиозной литературы, священников, теологов, руководителей средств массовой информации, заправляющих общественным мнением. и глав правительств (включая и Президента Соединенных Штатов Америки) уже печатались в Германии, в Майнце. Сейчас, после шестилетней подготовки, проводившейся в абсолютной тайне, пришло время сделать последний шаг — развернуть гигантскую рекламную кампанию, но основывающуюся не на дутых фактах, а на реальности, что и должно было гарантировать Международному Новому Завету успех. После того, как в конце июля — начале августа новая Библия будет отпечатана, на всю рекламную кампанию оставалось всего два месяца, если не меньше. Каждый из издателей в своих странах выполнял отдельные фазы заранее разработанного процесса. Все они согласились на то, что их американский партнер станет их главой по связям с общественностью и по рекламе, принимая во внимание, что американцы всегда были специалистами в этом деле.

— И вот теперь, мистер Ренделл, — продолжал свой монолог Уилер, и Ренделл с трудом попытался сконцентрировать внимание — еще до того, как вы пришли сюда, я говорил о предлагаемых вам условиях, самой крупной, как мне кажется, плате за рекламные услуги, и вы отметили, что данные условия вас устраивают. В свою очередь, как я уже тоже говорил, мне хотелось бы, чтобы вы на два месяца отправились в нашу штаб-квартиру в Европу, чтобы там поработать с нашими ведущими сотрудниками для разработки сценария рекламной кампании, которая, с понятными модификациями, смогла бы проводиться во всех пяти странах. Когда это будет сделано, вы сможете вернуться в Нью Йорк и работать только с персоналом своей фирмы, «Ренделл Ассошиэйтес», делая упор только на американском издании, в то время как наши европейские партнеры будут работать по составленным вами наметкам. Но, как я уже тоже упоминал, время не ждет. Необходимо, чтобы вы сразу же приступили к своим обязанностям и как можно быстрее выехали со мной в Европу. Через неделю — в пятницу, 7 июня — отсюда в Саутхэмптон отходит лайнер «Франс». Эти пять дней плавания понадобятся вам, чтобы сориентироваться во всех аспектах предстоящей работы. Итак, мистер Ренделл, теперь вы в курсе. У вас есть вопросы?

Ренделл рывком поднялся со своего места, какое-то время поразмахивал трубкой и встретил взгляд издателя.

— Один вопрос, мистер Уилер, — сказал он. — Всего один, но ключевой.

— Да, конечно.

Ренделл чувствовал, как все присутствующие глядят сейчас на него, но он знал, что обязан сказать и сделать то, что собирался.

— Я так думаю, что всех существующих версий Библии и так достаточно. Так зачем же кому-то захотелось публиковать еще и новую?

Уилер засопел, почесал макушку и ответил:

— Мне казалось, что я изложил это вам достаточно ясно. Позвольте вкратце повторить. Библия — это откровение нашего Господа. Тем не менее, мы не можем позволить себе относиться к ней, как к чему-то антикварному. Для каждого нового поколения она обязана оставаться живой. Потому и необходимы ее современные переводы, ведь языки все время изменяются, старые слова обретают иное значение, в массовое сознание все время приходят новые слова. Далее, археология приносит нам невероятные находки древних папирусов, пергаментов, надписей на камнях и керамике, которые придают новое значение и понимание древнегреческих Писаний и позволяют нам взглянуть по-новому на времена первых христиан. В то время, как новые открытия в науке и археологии ближе подводят нас к евангелиям, в оригинальной версии написанным в первом веке нашей эры, мы, для большей точности, вынуждены вновь переводить их и осовременивать и наши версии Нового Завета. Другим фактором, понятно, становится лучшая их читабельность. Большинство людей имеют собственные Библии, но какое-то количество покупают для подарков. Вот почему мы и осмеливаемся выпустить в свет иную версию Нового Завета, так как желаем изменить типографское оформление, комментарии, переплет или формат.

— Все это для того, чтобы побольше продать? — спросил Ренделл и сел.

— А почему бы и нет? — беспокойно почесываясь, ответил Уилер. — Вам следует понять, что, хотя сами мы и верим в Добрую Книгу, но включены в такой род бизнеса, где имеется куча конкурентов. Понятное дело, что новая версия выпускается ради увеличения объемов продаж, ради нашего заработка.

— Сказано достаточно честно, — перебил его Ренделл. — И все-таки я все еще не удовлетворен вашим ответом на свой вопрос. Видимо, это моя оплошность. Я задал его недостаточно четко. Позвольте сейчас задать вам провокационный вопрос, это своеобразная проверка на вшивость. Почему вы потратили эту кучу денег на издание Международного Нового Завета? Назовите мне причины выхода в свет столь дорогостоящего Нового Завета, особенные причины. Возможно, такой причиной было желание предложить лучший перевод, какую-то свежую информацию для комментариев или, там, новый алфавитный указатель. Или вы предлагаете более эстетичный переплет или типографское исполнение? Если это и есть все ваши причины издания новой Библии, то, честно говоря, я не вижу ничего, что мог бы продать. Во всем этом я не вижу дела для себя. И не вижу ничего такого, ради чего стоило столько времени хранить тайну. Да и вообще, зачем устраивать шумиху вокруг издания Нового Завета, тем более, в наше время растущих беспорядков, социальной напряженности и колоссальных перемен? Вы упомянули, что публикация этой Библии может продаваться как совершенная новинка, что здесь дело не в одной только рекламе. Извините, мистер Уилер, но пока что я не услышал ни единого факта, который бы можно было расценивать как абсолютную новость. Я хочу быть с вами честным до конца, и мне не хотелось бы, чтобы вы тратили свои деньги понапрасну. Основываясь на всех сообщенных вами фактах, здесь нет ничего, что бы я смог сделать для вас и для этого вашего Нового Завета. Вы не нуждаетесь во мне, равно как и я сам не нуждаюсь в работе подобного рода. И я просто обязан сказать: мне следует отказаться от вашего предложения.

В зале воцарилась глухая тишина. Ренделлу было плевать на то, как отреагирует на его слова Наоми Данн или остальные. Но он был уверен, что они до смерти были перепуганы этими lese majeste. Ну и черт с ними!

Джордж Л. Уилер оказался в затруднительном положении, и потому почесывался особенно энергично.

— Мистер Ренделл, мне сказали — Огден Тауэри заверял меня — что на вас можно рассчитывать.

— У него не было никакого права так говорить.

— Но, насколько я понял, он — его «Космос Энтерпрайсез» — владеет вашей фирмой.

— Пока что еще нет, — резко заметил Ренделл. — Пока что я рассчитываю на себя самого. Возможно, что я не всегда имел возможности поступать так. Бывало, что я хватался за любую оплачиваемую работу. Но больше такого не будет. Сейчас я собираюсь принимать только такие предложения, которые бы стоили труда, времени и самоотдачи, но во всем том, о чем вы рассказали пока, я лично не вижу ни малейшей причины терять время и силы.

Он уже начал отодвигать стул, чтобы уйти, как вдруг Уилер хлопнул ладонью по столу.

— Минуточку, мистер Ренделл. Я… я не сказал вам… я действительно не сказал вам всего.

— Почему же?

— Потому что был связан обязательством хранить тайну. В течение всех шести лет наш проект был совершенно секретным для всех — если не считать посвященных и работающих внутри проекта. Я не имею права открывать вам всю правду, и вы должны знать об этом. Но, как только вы согласитесь на сотрудничество, я смогу рассказать вам все.

Ренделл покачал головой.

— Нет, боюсь, что лично я буду придерживаться противоположного принципа: пока не буду знать всю правду, на согласие пойти не смогу.

Несколько томительных секунд Уилер глядел на Ренделла, после чего хрипло заметил:

— Это ваше последнее слово, мистер Ренделл?

— Это мое обязательное условие.

Уилер кивнул, давая понять, что на уступку идет с большим трудом.

— Хорошо.

Он повернулся к Наоми Данн, поднял палец, а та в знак понимания прикрыла глаза. Тут же она коснулась руки пожилой секретарши, дала знак трем другим мужчинам, и они синхронно поднялись.

Уилер проигнорировал их убытие, но подождал, пока дверь, ведущая в конференц-зал, не закроется, и только после этого повернулся к Ренделлу.

— Очень хорошо, мистер Ренделл. Мы одни, нас здесь только двое. И я решил рискнуть. Сейчас я собираюсь поделиться с вами тем, что знаю.

Ренделл отметил, что манера поведения Уилера изменилась, а вместе с ней стал другим и голос издателя. Теперь это уже не был самоуверенный святоша, назначивший себя Хранителем Книги Книг. Перед ним сейчас был бизнесмен, торговец, импресарио на арене, пытающийся всучить вам товар. Куда-то исчез и «верблюжий» голос. Он стал мягким, более управляемым и четким, равно как и речь сделалась более осмысленной.

— Я уже говорил, что наш проект вот уже шесть лет хранится в тайне, — сказал Уилер. — Вас не удивляет, почему?

— После того, как выслушал вас, нисколько. Мне казалось, что это игра, издательские заморочки, чтобы из совершенной банальности выродить нечто сногсшибательное.

— Вы ошибались, — очень просто сказал Уилер. — И ошибались чертовски. Сейчас же я собираюсь наставить вас на путь истины. Мы нагромождали меры секретности, потому что знали, что сидим на динамитном ящике, придерживая крышку на самой горячей, самой увлекательной истории всех времен. Я не хочу показаться вам экстравагантным, мистер Ренделл, не хочу преувеличивать. Хотя, в какой-то мере это и так.

При этих словах утреннее любопытство Ренделла опять встрепенулось. Он ждал продолжения.

— Но если правда как-то просочится наружу, — продолжил Уилер, — это сможет нас разорить, уничтожить все наши громадные вложения, во всяком случае, серьезно нам навредить. Мы испытываем давление снаружи, но там никто не знает правды. Все церковные организации по всему миру подозревают, будто нечто готовится, только они не имеют понятия, что же это на самом деле. К тому же у нас имеются враги, жаждущие узнать то, что известно нам, что мы собираемся издать, для того, чтобы иметь возможность исказить и выставить в ложном свете содержание нашего Международного Нового Завета и тем самым попытаться его уничтожить. Вот почему мы связаны тайной, как связаны подобной тайной наши сотрудники по всей Европе. Когда же сейчас я приоткрою вам истину, вы станете первым человеком вне проекта, кто узнает основные факты.

Ренделл опустил трубку.

— За что же мне такая честь?

— Первое, я хочу, чтобы вы были с нами, ибо вы последнее звено в достижении нами успеха, — ответил Уилер. — Второе, взвесив все возможности, мне показалось, что я достаточно изучил вас, чтобы знать — вам доверять можно.

— Но мы же буквально только что встретились. Как же вы можете меня знать?

— О, про вас я знаю много кое-чего, мистер Ренделл. Я знаю, что вы сын священника со Среднего Запада, хороший человек из хорошей семьи. Мне известно, что вы взбунтовались против ортодоксальной религии, и что сейчас вы ни во что не верите. Я знаю, что у вас есть жена и дочь-подросток, и что живете вы раздельно. Знаю, как и где вы живете. Мне прекрасно известно, что у вас было множество подружек, но к нынешнему времени осталась только одна. Знаю, что вы крепко пьете, но до алкоголизма еще далеко. Мне известно…

Ренделл нахмурился и перебил:

— А не слишком ли вы рискуете, мистер Уилер?

— Совсем наоборот, — быстро ответил тот. — Я рискую не слишком потому, что рад был узнать о вас еще одно. Мне известно, что, несмотря на интимные отношения с различными женщинами, несмотря на выпивку, вы никогда не обсуждали собственные дела с посторонними и никогда не предавали клиентов. Вам случалось проводить крупнейшие кампании в стране, но вы всегда хранили полнейшую секретность. Вам можно доверять, так как вы отделили свою личную жизнь от деловой. У ваших клиентов никогда не было причины потерять к вам доверие. Вот почему и я сам решил положиться на вас.

Ренделл, скорее, был раздосадован, чем польщен.

— Мистер Уилер, я не привык, чтобы кто-либо копался в моем белье.

Тот, как бы извиняясь, склонил голову.

— В обычных условиях подобные методы можно было бы и осудить, только сейчас у нас довольно-таки редкое исключение из правил. Вы должны понять, если крупный конгломерат собирается купить фирму за пару миллионов долларов, тем более, если конгломерат при этом приобретает несомненный организаторский и творческий талант, то, прежде чем это произойдет, к такому таланту следует хорошенько присмотреться.

— Тауэри, — пробормотал Ренделл.

— О, это мой близкий друг. Он успокаивал меня на случай необходимости зайти в разговоре с вами столь далеко. Ведь я надеялся, что мне не придется посвящать вас в такие подробности. Но, поскольку такая необходимость возникла, он заверял меня, что вам доверять можно. Так что теперь я ввожу вас в игру и крупно рискую сам. Я не буду посвящать вас сейчас в детали и скажу лишь то, что собирался сказать. Это не займет и пяти минут. Думаю, этого будет достаточно. — Он внимательно оглядел Ренделла и продолжил:

— Мистер Ренделл, скажите честно, а какое дело заинтересовало бы вас по-настоящему, взволновало и заставило бы действовать?

— Конкретно сказать не могу. Я очень устал, и потому… — Голос Ренделла дрогнул, после чего он сказал очень просто:

— Я бы хотел заняться чем-то таким, во что бы верил сам. Он помолчал и прибавил:

— Чем-то таким, о котором бы весь мир узнал, что в этом нет подделки.

Уилер отреагировал на его слова довольной улыбкой.

— Прекрасно. Я уже говорил вам, что сейчас мы занимаемся величайшей новостью для всех времен и народов. И я же говорил, что, рассказывая о ней, я не буду преувеличивать. Так вот, сможет ли взволновать и увлечь вас эта самая невероятнейшая новость?

Ответной реплики он не ожидал.

— Несколько лет назад одна из ведущих рекламных фирм провела опрос среди самых знаменитых журналистов страны. Их попросили подумать над тем, какое событие, имеющее или не имеющее знамение научной вероятности, могло бы стать величайшим событием нашего века. Ответов было много и самых различных. Часть журналистов отдало свои голоса за открытие лекарства против рака. Другие голосовали за некий курс лечения, способный продлить человеческую жизнь до сотни лет. Некоторые считали, что такой новостью станет известие о высадке на Земле инопланетян или же сообщение о полете к другой планете и обнаружение там разумной жизни. Какая-то часть опрошенных считала, что таким событием станет день, когда станут реальностью Соединенные Штаты Мира. Только известно ли вам, какую из новостей большинство журналистов посчитало важнейшей из всех возможных? Они отдали свои голоса за Второе Пришествие!

— Второе пришествие? — обескуражено переспросил Ренделл.

— Да, да, известие о том, что Иисус Христос вернулся на Землю. Если Христос вернется на землю лично, во плоти, если завтра Он докажет реальность Воскрешения, если Он завтра придет к нам — это и станет, посчитали журналисты, величайшим событием наших времен.

Стив Ренделл, как по спине пробежал холодок.

— Что вы хотите этим сказать, Мистер Уилер?

— Я говорю вам, друг мой, что это уже произошло. Правда, не в прямом, а в переносном смысле. Сейчас мы работаем, мы имеем дело с величайшим событием нашего времени.

Ренделл подался вперед.

— Продолжайте.

— Так слушайте, — не заставил себя ждать Уилер. — Шесть лет назад известнейший итальянский археолог, профессор Августо Монти из Римского университета, вел раскопки неподалеку от Остиа Антика, в развалинах древнего города Остия, крупного торгового морского порта Древнего Рима первых веков нашей эры. Профессор Монти надеялся открыть все что угодно, способное доказать нам правдивость истории Спасителя, изложенной в книгах Нового Завета. И как раз тогда, в результате настойчивости, проблеска гения или удачи, он и нашел то, что надеялся найти. Он открыл ее — истину, окончательную истину!

У Ренделла перехватило дыхание.

— Какую… окончательную истину?

— При глубинных раскопках он обнаружил развалины древнеримской виллы первого века нашей эры, принадлежащей богатому торговцу. Пробив стенку tablium'а, кабинета, где хозяин хранил свои рукописи и свитки папируса, профессор Монти и сделал свое потрясающее открытие. Все богословы и ученые прошлого всегда говорили, что подобное открытие невозможно, оно просто невероятно во влажном итальянском климате, впрочем, как и где-либо еще. Но это случилось, открытие было сделано, и сейчас его истинность доказана с помощью всех известных нам научных методов. Профессор Монти раскопал обработанный древнеримский камень, собственно говоря, гранитное основание статуи, которое было выдолблено изнутри, а затем эта полость была тщательно замаскирована. Внутри этого тайника в течение девятнадцати столетий хранились два документа. Самый короткий, сохранившийся похуже, состоит из пяти кусков пергамента того типа, на котором писали римляне первого века. Собранные вместе, эти фрагменты оказались черновиком написанного по-гречески официального рапорта некоего Петрониуса, капитана гвардии Понтия Пилата, направленного главе преторианцев, Луцию Аэллию Сеяну, который правил всей римской империей от имени цезаря Тиберия. Документ большего объема, сохранившийся лучше, состоит из двадцати четырех довольно крупных кусков папируса, покрытых арамейским письмом. Содержание его, вероятнее всего, было надиктовано в Иерусалиме евреем — главой будущей христианской церкви перед его казнью, состоявшейся в 62 году нашей эры.

Возбуждение Ренделла еще более усилилось. Он придвинулся к Уилеру.

— Что… скажите же… что было в этих документах?

Глаза Уилера сияли.

— Величайшая новость наших времен, событие, которое потрясет всем христианским миром, которое станет причиной возрождения человечества в религии и возвращения веры. Вновь открытые папирусы — находящиеся теперь в наших руках это утраченный источник синоптических евангелий, так называемый «документ Q», пятое, но по-настояшему, первое и оригинальное евангелие — Евангелие от Иакова — написанное самим Иаковом, Иаковом Юстом, младшим братом Иисусовым. Это описание жизни реального Иисуса Христа, когда Он ходил по земле как человек среди людей, описание того, как Он вел себя в качестве человека и Мессии в первом веке нашего мира. И вот теперь нам все это известно!

Уилер ожидал реакции Ренделла, но тот не мог сказать ни слова.

— Прочитав же перевод этих манускриптов, вы будете ошеломлены еще сильнее, — с горячностью продолжил Уилер. — Их содержание способно полностью перевернуть мозги. Теперь мы уже по-настоящему знаем, где Иисус родился, где Он учился, как Он рос, как молился над могилой отца после смерти Иосифа, чем Он зарабатывал на жизнь перед своим служением, детали пропущенных лет от двенадцати до тридцатилетнего Его возраста — короче, все. Все! Иисус существовал! И даже, если бы возникли сомнения в этом фантастическом христианском источнике, древнейшем известном нам источнике — ведь он написан, якобы, обращенным в христианство иудеем — все равно, у нас будет иметься подтверждение служения нашего Господа, его существования и Распятия, полученное из нехристианского источника — из рапорта римского солдата, докладывающего из оккупированной Палестины своему начальству в Риме о мятежнике, так называемом Мессии — из Пергамента Петрониуса. Но самое замечательное, мистер Ренделл, даже не это. Самое интересное и примечательное я оставил напоследок. Эта часть моего рассказа будет наиболее невероятной.

От изумления Ренделл опять не мог сказать ни слова.

— Так вот, слушайте, — дрожащим от волнения голосом вел Уилер. — В 30 году нашей эры, в Иерусалиме, Иисус не умер на кресте. — Уилер сделал паузу, чтобы еще сильнее подчеркнуть последующие слова:

— Он остался в живых и прожил еще девятнадцать лет.

— Прожил… — еле слышно только и смог сказать Ренделл.

— Петроний доложил начальству, что Иисус был распят, объявлен мертвым и снят с креста для последующего погребения. Но Иаков Юст открыл, что брат его не испустил дух на кресте, что Иисус жив и дышит. Иаков не говорит, выжил ли Он благодаря Божьему провидению или искусству врачевателей. Он сказал лишь то, что Иисус выздоровел и скрытно продолжил свое служение в Палестине, в других римских провинциях, а в конце концов перебрался для проповеди в Рим — в Рим! — в девятый год правления императора Клавдия, в 49 году нашей эры, когда Иисусу должно было исполниться пятьдесят четыре года. И так продолжалось до тех пор, пока не произошло истинное Воскрешение из мертвых и Вознесение. Вы понимаете, о чем я говорю? Можете ли вы оценить все последствия подобного открытия?

Стив Ренделл покачивался на своем стуле, слишком потрясенный, чтобы адекватно воспринять услышанное.

— Но разве… может ли это быть правдой? Не могу поверить. Должно быть, здесь какая-то ошибка. Вы полностью уверены?

— Мы абсолютно уверены. Каждый фрагмент каждого документа вне всяких сомнений аутентичен. Теперь мы знаем правду! Наконец-то у нас есть Слово! И мы передадим его всему миру в нашем Международном Новом Завете. Мы воскресим для человечества истинного Иисуса Христа, реального Спасителя, когда-то жившего на земле и живущего в нас сейчас. Вот почему этот тайный проект, над которым мы работаем в Амстердаме, и носит данное ему имя. Стив, способны ли вы поверить в Воскрешение Два?

Ренделл закрыл глаза. Под веками кружилась светящаяся карусель, несущая образы как его собственного прошлого, так и настоящего. Ренделл узнавал человеческие образы на этой карусели в связи с отношением к этому самому сенсационному открытию за девятнадцать столетий людской истории. Он видел, насколько они все потрясены и возбуждены воскрешением веры в значимость жизни. Его отец. Его мать. Сестра Клер. Том Кэри. И над всем этим — он сам. Он видел тех, чья вера пошатнулась или же была надщерблена, видел и тех, кто — подобно ему самому — веру утратили и были для нее потеряны. И он видел Того, кто близился к этому кружащемуся, выталкивающему из себя колесу отчаяния, Того, кто так долго был мифической, притворной, сказочной фигурой. Сын Господа Нашего, Иисус из Назарета, наконец-то мог стать известным всему человечеству. Евангелие от Иакова могло бы возродить послание любви и мира Спасителя, успокоить и исцелить Свою человеческую семью.

Невероятно, невероятно! Из всех чудес, которые Ренделлу довелось видеть, о которых ему довелось слышать в жизни, ни одно не было столь изумительным. Добрые вести на Земле.

Могло ли такое быть на самом деле?

О чем это Уилер спрашивал его? Да, может ли он поверить в этот проект, в это «Воскрешение Два»?

— Не знаю, — медленно ответил Ренделл. — Это что-то такое… такое, во что мне ужасно хотелось бы поверить, если я еще способен во что-либо верить.

— Но хотите ли вы попробовать, мистер Ренделл?

— Попробовать? Что, распространять Слово? — рассуждал Ренделл, подымаясь с места, но ничего не видя перед собой. Поймите, если Он здесь затем, чтобы спасти нас, то, полагаю, я здесь затем, чтобы стать спасенным. Когда мы начнем?