"Око Гора" - читать интересную книгу автора (Терстон Кэрол)

1 Год второй правления Тутанхамона (1359 до н. э.)

День 16-й, четвертый месяц половодья


Меня напугал внезапный шум. Но не сказать, чтобы стук в мою дверь среди ночи был явлением необычным. Просто я сидел и записывал то, что разузнал несколько часов назад в Доме Украшения, и мысли мои были очень далеко от житейских забот. Удивился я, когда увидел громадного мужчину, стоящего между двумя нубийцами, которые держали в руках факелы, и в глазах у гиганта прыгали отблески пламени; он походил на разгневанного Анубиса[2], пришедшего отомстить негодяю, что осмелился оскорбить его мертвецов. Мой неспокойный посетитель даже не успел опустить кулак, собираясь снова забарабанить по двери.

– Приведи врача Сенахтенру, да побыстрее, – приказал он.

– Я – Сенахтенра, – ответил я, и поднял лампу, чтобы разогнать тени от его крючковатого носа и массивных бровей. И тогда я понял, что видел его и раньше, поскольку такое лицо, с белым шрамом, рассекающим бронзовую щеку и цепляющимся за неумолимый рот, забыть непросто.

– Тогда сейчас же идем со мной. Нельзя терять ни минуты.

– Сначала мне нужно взять сумку с лекарствами.

– Только не думай тянуть время, суну[3], – предупредил меня он, – иначе госпожу, которая этой ночью села на кирпичи, заберет Осирис[4]. Если это случится, клянусь тебе, ты пожалеешь, что в твоих дверях показался свет Амона[5].

Я придержал язык и пошел в дом – ведь только слабый хочет казаться значимым лишь потому, что таким не является. Я пополнил пакеты с травами, необходимыми для женщины в родовых муках, затем погасил весь свет, кроме лампы в святилище Тота[6], и поспешил к двери, где меня ожидали.

Мужчина зашагал быстро, избегая улиц и переулков, где даже в темноте, выпивая и болтая, толпился народ, радуясь известию, что молодой Земной Гор[7] взял Принцессу Анхесенамон Великой Царской Женой. Прошло почти три года с тех пор, как мальчик, ставший преемником Павшего Ахетатона, сменил имя и вернулся в город Амона, вернув Уасету принадлежащий ему по праву статус столицы империи. Прежде в моем родном городе стояло лишь зловоние голода и разрухи, а теперь тут закипела торговля и расцвела надежда. Дойдя до окраины, мы свернули к стене, окружавшей владения Амона, и, вопреки ожиданиям, мой молчаливый конвойный не пустился в обход великого храма, а прошел меж двумя башнями огромных ворот Осириса Аменхотепа и далее через двор к дорожке вокруг Священного Озера. И ни разу не остановился почтить бога, по земле которого мы шли.

Затем мы направились по тропинке, известной лишь жрецам, и я задумался, какому богатому хозяину понадобится обычный врач вроде меня, когда в его распоряжении – все высокопоставленные жрецы из Дома Жизни. Но я не стал расспрашивать самодовольного осла, которого за мной послали, ибо знал, что он не упустит возможности поставить меня на место. Пройдя через ворота в дальней стене, окружающей владения храма, мы погрузились во тьму, пока не добрались еще до одной стены, а затем – и до расположенной в ней сторожки караульного. Мой молчаливый спутник что-то крикнул, ворота распахнулись, и перед нами предстал величественный белый особняк – за свои двадцать два года я не видел ничего подобного. В свете факела он походил на трепещущую белую бабочку, распахнувшую крылья и парящую над цветочной клумбой. Когда мы приблизились к высокой средней части здания, на двойных дверях я увидел животных, символизирующих семерых богов сотворения, вырезанных по дереву и выложенных сердоликом, слоновой костью и черным деревом.

Мы вошли, и слуга провел меня через мрачную прихожую, освещенную лишь лампадами в многочисленных святилищах богов-хранителей домашнего очага, затем по длинному коридору, приведшему нас в просторную комнату с высокими потолками. Стены там были безупречно белыми. Так же, как и шесть колонн, растущих из бутонов лотоса и поддерживающих темные деревянные стропила, а там, наверху, был изображен небесный сад с цветными фигурами богов – все они танцевали и играли. Комната бесспорно отличалась изяществом, но больше всего меня зачаровало ощущение, что в ней бурлит жизнь, и в то же время чувствуется глубочайший покой; контраст этот рождал гармонию, а не противоборство или хаос.

Я все еще пытался раскрыть секрет этого парадокса, но тут у дальней стены комнаты с обитой скамьи поднялся мужчина и направился ко мне. Я дал бы ему лет тридцать пять, но из-под белой туники без рукавов видны были мускулистые руки, и казалось, что ему лет на десять меньше. Но не дом, не тонкая ткань и золотые браслеты, а именно манеры этого человека убедили меня, что между нами больше чем двенадцать-тринадцать лет разницы.

Лишь когда он прошел под лампой, подвешенной к одной из балок, я разглядел, что голова у него чисто выбрита. Тем не менее из-под длинного белого подола туники виднелись сандалии из красной кожи – еще один парадокс: редкие жрецы носят обувь.

– Ты врач Сенахтенра?

Я кивнул и сложил вместе ладони, не переставая смотреть в его глаза цвета послеобеденного неба.

– Повитуха моей госпожи и две прислужницы остались с ней, – сказал он мне без церемоний. – Остальных я услал. – Я поверить не мог, что такой человек позволит какой-либо из своих женщин, даже самой младшей наложнице, обойтись без заклинаний священников, и, как я полагаю, по мне это было видно. – Да, суну, слава о тебе идет впереди тебя, и дошла даже сюда. Но не преткнись о свою гордыню. Если тебе нужны какие-нибудь вещи или помощник, сообщи. Помимо этого прошу лишь воспринимать все, что произойдет здесь этой ночью, как видение, пришедшее во сне, как бесплотный свет Ра.

– Я отношусь так ко всем своим пациентам, мой господин. То, что тебе обо мне известно, идет из их уст, не из моих.

– Тогда иди к ней. И да направит тебя Амон, так же, как и моего ребенка. – Он кивнул слуге, ожидавшему в дверном проеме. – Пагош отведет тебя.

Я последовал за человеком, которого он назвал Пагошем, по лестнице в спальню дома, достойного даже богини, где жреческая госпожа лежала, свернувшись, как некогда в утробе матери. Подле лавки для родов, стоявшей в углу, ожидали две служанки, а у ложа с пологом сидела седовласая бабка, напевавшая унылую колыбельную.

Я подошел, она умолкла и приветствовала меня:

– Слава Амону ты пришел, суну. Я – Харва, повитуха Божественной Супруги Отца Божьего.

Это был неожиданный удар, словно в меня бросили палкой: мужчина, встретивший меня внизу, – жрец Рамос, смотритель земель Амона-Ра и всего того, что они дают, не говоря уж о преумножающейся золотой сокровищнице бога.

– Но я боюсь, что слишком поздно, даже для такого врача, как ты, – добавила она, – кто знает секреты самого великого Имхотепа[8], пусть ка[9] его живет вечно. – Повитуха украдкой бросила взгляд на вздутую фигуру беременной бегемотихи, стоявшую рядом в стенной нише, но госпожа, лежавшая на ложе, даже не двигалась, не вертелась, как делают те, чей ах спит, в то время как демоны Преисподней мучают тело. Шевелился лишь младенец внутри, вероятно, протестуя против длительного заключения.

– Попробую что-нибудь сделать, – пробормотал я, даже для вида не заглядывая в свои свитки, хотя и подписываясь на благоприятный исход: если у меня не получится, это будет настоящее преступление. Я приложил пальцы к кровеносному сосуду на шее госпожи, потом – на основание горла. И там я ощущал лишь легкую дрожь, похожую на шелест крыл мотылька теплой летней ночью. Тогда я понял, что она не родит вообще, тем паче – сидя на кирпичах, если я не укреплю ее сердце.

Я извлек из сумки пакет с сушеным языком гиены и велел одной служанке принести мне кувшин с пивом.

– А ты, – сказал я другой, указывая на таз, стоявший на жаровне в углу, – вылей это и наполни чистой водой. – Затем я положил руку госпоже на живот, чтобы уловить тот миг, когда мышцы начнут напрягаться. Когда из горла ее вырвался хриплый стон, я впервые посмотрел ей в лицо – и отдернул руку, как от огня.

Некоторое время я не мог отвести глаз от лица, которое, как я полагал, уже не увидишь в этой жизни, кроме как идущей по пилону перед храмом Ра-Хорахте[10]. Но на лице этой женщины лежала еще и тень ее царственного отца – в миндалевидных глазах и выступающей челюсти, и хотя я старался не доверять своим глазам, в глубине души я знал, кто она. Нефертити. Прекрасная. Дочь Аменхотепа Великолепного. Великая Царская Жена Еретика Эхнатона. Царица Двух Земель. А потом, ближе к концу, Нефер-неферу-атон Сменхкара, Гор на Земле.

Даже сейчас, без величественной синей боевой короны, с лицом, бледным, как покров, на котором она лежала, она обладала той же неземной красотой. Но она больше не была ни Царицей, ни Царем, и я даже не знал, как обращаться к ней в своих мыслях.

Зато я знал, что это не первый ее ребенок, так что причина, по которой он отказывается появляться на свет, в чем-то другом.

– Почему не зажгли фимиам, чтобы воздух благоухал? – спросил я у повитухи: после зловонных ритуалов, проведенных жрецами, побывавшими здесь до меня, щипало глаза, словно от дыма.

– Ее величество… – начала Харва, но осеклась. – Моя госпожа жалуется, что дым жжет ей глаза.

– Все равно зажги, – приказал я, дабы она поняла, что теперь я здесь главный. Потом я налил пива в свой бронзовый кубок, добавил меру измельченного языка гиены, размешал деревянной палочкой и убрал в сторону настаиваться. После чего натер руки содой, добытой в вади[11], и снова положил их на вздымающийся живот госпожи, в этот раз – для того, чтобы отыскать внизу изгиб головы ребенка.

Там, где я ожидал, головы не оказалась. Ягодиц младенца в том месте тоже не было, и мне этого хватило. Я достал из сумки кусок полого рога, вставил узкий конец роженице в губы и налил в него немного пива со снадобьем. Когда жидкость попала в горло, женщина поперхнулась, и глаза широко распахнулись.

– Лежи спокойно, госпожа. Я Сенахтенра, врач. – Она рассмотрела меня, потом взяла у меня кубок и выпила все. При следующих потугах она приподняла плечи и колени, но все так же безмолвно. – Крик не причинит боли, он может даже помочь, – сказал я ей, поскольку никак не мог облегчить ее страдания, не ослабив желания вытолкнуть ребенка. Напряжение постепенно спало, я ввел пальцы в родовые пути и обнаружил, что шейка достаточно широка, чтобы позволить младенцу пройти. Затем, держа одну руку на животе, а вторую внутри, я определил, что ребенок лежит внутри матери поперек.

– Давно она так? – спросил я у Харвы, оставив руку на животе госпожи, чтобы понять, насколько младенец может переместиться при следующих схватках.

Повитуха взглянула на водяные часы.

– Три или четыре часа. Я бы послала за тобой скорее, но жрецам необходимо было почитать свои свитки и пропеть молитвы над паленой шкурой барана, пытаясь вызвать Семь Хатхор[12], пока… – Она замолкла, опасаясь, что и так сказала слишком много.

– Тогда нет сомнений, что его хранит Исида[13], – прошептал я.

– Выслушай меня как следует, суну, – прошептала женщина, некогда Царица, стараясь приподняться на локтях. – Я наслышана о твоих умениях от рожениц – и не от простых крестьянок. Так что если тебе не удастся мне помочь, не думай, что останешься жить и сможешь рассказать кому-то об этом. Этот ребенок должен выжить, и он выживет.

– Тогда было б хорошо, если бы ты попросила Исиду присмотреть за ним еще немного, а я тем временем попытаюсь расположить его ноги так, чтобы он смог выйти на свет.

– Я не нуждаюсь в помощи других богов! – Прекрасная заявляла о своем бессмертии даже в агонии, общей для всех смертных женщин.

Я подождал, когда ее матка станет мягче, велел ей глубоко вдохнуть и, одной рукой поддерживая головку младенца, а другой его ягодицы начал поочередно надавливать и подталкивать голову книзу. Некоторое время мы трудились сообща, я понемногу поворачивал младенца, а схватки становились все сильнее. Мать так и не издала ни звука, хотя крик должен был раздирать ее глотку, и я начал восхищаться силой ее воли. Наконец по внезапному скользящему движению я понял, что младенец повернулся, и я положил руку на живот госпожи, готовясь нажать.

Уже через несколько минут я держал в руках крошечную девочку. Я вытер слизь с ее носа, засунул палец в рот, чтобы она задышала, ее грудка расширилась, и она тут же издала громкий недовольный вопль.

– У тебя дочь, – сообщил я матери, хотя после шестерых девочек, которых Нефертити родила от Еретика, тут нечему было удивляться.

Я уложил младенца матери на живот, перевязал пуповину двумя мерами льняной нити и подождал, пока утихнет пульсирующая кровь. Затем ножом, который Харва высушила в пламени жаровни, я перерезал связь между ними – во всей моей врачебной деятельности это смущает меня больше всего, ибо с сего момента каждому человеку предстоит прожить целую вечность в одиночестве. Малышка прекратила плакать и задергала ножками, радуясь обретенной свободе. Когда я вытер ее насухо мягкой тканью, она затихла и уставилась на меня, не моргая и не сосредотачивая взгляд, как и все новорожденные. Потом я передал ее Харве и вернулся к матери.

– Оставь меня, суну, – проговорила госпожа жреца, отворачиваясь от меня. – Я свое дело сделала. – Эти слова меня удивили, но я не мог винить ее в том, что ей хочется отдохнуть.

– Но сначала надо извлечь пленку.

Нефертити больше не возражала, озадачив меня новой загадкой: почему она даже не посмотрела на свою новорожденную дочь. Возможно, стала опаслива, так как боги обделили ее как мать. Трех младших дочерей Еретика унес тот же мор, который забрал Тийю, мать Нефертити после брака. И словно этого было мало, так говорят еще, что ее старшая дочь бросилась в Мать-Реку, не желая родить собственному отцу еще одного ребенка, – но в эту историю поверили только после того, как ее одиннадцатилетняя сестра погибла при родах. Так что у Нефертити осталась лишь одна дочь, новая Царица Тутанхамона. И вот теперь появилась крошечная дочка жреца Амона.

Я вручил Харве пакет с порошком корня кессо, которым нужно будет потчевать госпожу, если та станет жаловаться на боли, а также велел повитухе кормить ее пореем, отваренным в козлином молоке, чтобы прекратить кровотечение. После этого велел позвать кормилицу младенца.

– Ани, пойди найди Мерит, – приказала Харва одной из служанок. – Скажи ей, суну желает с ней поговорить. – Когда появилась молодая женщина, она вскрикнула: – Мерит, снова дочь, как я и предсказывала.

Кормилица – ей было не больше восемнадцати, а то и меньше – взяла младенца на руки и дала девочке грудь.

– Твой ребенок здоров? – спросил я.

– Он ушел к Осирису две ночи назад, – прошептала та, не поднимая глаз.

– Мне очень жаль. – Но выбора у меня не было – следовало задать еще несколько вопросов. – Можешь описать, как это случилось, был ли у ребенка жар или…

– Харва сказала, что мой сын появился слишком рано. – Девушка моргнула, смахивая слезы, застилавшие глаза. – Он дышал с трудом… – Девочка заснула, и Мерит посмотрела на меня страдальческими глазами. – Она тоже слишком маленькая?

Я покачал головой:

– Ей лишь надо отдохнуть после долгого утомительного путешествия. – Молодая кормилица крепко держала младенца, пока я рассказывал, что всю воду для питья и купания необходимо наливать через тонкую ткань. Когда я отвернулся, чтобы собрать свою сумку, девушка, немного подождав, спросила:

– Это все?

– Ох-х, – выдохнул я, делая вид, что задумался. – Полагаю, тебе не сложно будет иногда обнимать девочку и играть с ней? – И тут же в ее глазах засветилось понимание и, наконец, радость.

– Я всегда буду делать точно так, как ты сказал, мой господин.

Я сложил ладони вместе и дотронулся кончиками пальцев до подбородка.

– Пусть боги дадут тебе крепкое тело, здоровые зубы, вечно молодые руки и ноги и долгую счастливую жизнь.

Вскоре я покинул дом Рамоса, и душу мою согревала мысль, что о ребенке, которому я только что помог войти в этот мир, будет заботиться девушка с сердцем, полным любви. Как я подозреваю, малышке мало что достанется от той, кто дала ей жизнь: амбиции ее матери, как известно, превосходят даже амбиции старой Царицы Тийи, Великой Царской Жены Осириса Аменхотепа. Равно как и от отца, управляющего растущим богатством Амона.

Интересно, как скоро он получит достаточную власть, чтобы исполнять все желания своей госпожи?

2

Кейт подняла голову и заметила, что в мастерской потемнело: светилась только лампа над чертежным столом, за которым она сидела, и огромный негатоскоп, висевший на стене за спиной. Окна, у которых стоял рабочий стол, выходили на восток, так что после обеда становилось мрачно и тоскливо. В ноябре, когда дни короче, серая завеса опускается даже раньше, чем в сентябре, когда Дэйв Броверман перевел Кейт в этот закуток. Она сощурилась и увидела все, как на старой фотографии, которой не хватало ни контрастности, ни четкости, – будто на сепии; к тому же на обоих этажах здания стоял плесневелый бурый запах, под стать названию – Денверский Музей древностей.

Кейт попыталась создать какой-то уют в этой комнате с высокими потолками, убрав запылившиеся черепки, оставленные ее предшественниками, на полки у дальней стены, и никогда не включала верхние люминесцентные лампы. Но, подобно злым духам, в которых верили древние египтяне, аура безуспешности, исходящая от всех этих небрежных попыток что-то сохранить, распространялась и на ее работу. Кейт не могла забыть, что все это барахло – здесь. Поэтому, не ставя никого в известность, она работала только с теми артефактами, которые могла починить. Для игрушечного льва с двигающейся челюстью понадобилось лишь найти новый кусок потрепанной бечевки, вставить деревянный штырек в обе части переломанной передней лапы и привязать нитку так, чтобы челюсть открывалась не слишком широко.

У нее просто сердце разрывалось от того, что не все можно спасти. Например, раскрашенную деревянную голову мальчика-египтянина. Гипс начал отслаиваться от дерева, и кто-то шприцем ввел в трещины клей, потом прижал хрупкие кусочки круглых щек на место – из-за этого осколки только больше растрескались. Но самое страшное, что все так и оставили, и прежде чем клей засох, он просочился через щели, потек по щекам и затвердел: некогда веселый мальчик стал казаться заплаканным. Иногда, рассматривая его, Кейт и сама начинала плакать.

– Я ему говорила, что сегодня уже все ушли, – пожаловалась Элейн, врываясь в полуоткрытую дверь мастерской и включая верхний свет. Кейт заморгала и уставилась в тусклый коричневый пол, чтобы глаза привыкли к жесткому слепящему свету.

– Я приехал всего на два дня, – объяснил мужчина, вошедший вслед за Элейн. – Распорядиться имуществом бабушки. Мне бы очень хотелось, чтобы вы осмотрели пару ее драгоценностей, и я бы знал, стоит ли тратить на них время. Разумеется, я заплачу за оценку. – Он подошел ближе и протянул руку. – Меня зовут Максвелл Кавано.

Кейт показалось, что она что-то упустила, но она, не задумываясь, пожала ему руку.

– Кейт Маккиннон, – представилась она. В отличие от густых каштановых волос, в бороде Максвелла Кавано проглядывали седые волоски. Она была аккуратно подстрижена, но все равно слишком сильно скрывала лицо.

Кейт посмотрела на Элейн.

– Можешь закрывать справочное бюро. Скажи, когда соберешься уходить. – Элейн, работавшая в музее на общественных началах, кивнула, но, выходя, строго посмотрела на посетителя.

– Я с удовольствием выполню вашу просьбу, – сказала Кейт, – но вообще-то вам лучше встретиться с Клео Харрис, нашим специалистом по искусству Ближнего Востока. Она эксперт по древним украшениям.

– Моя бабушка страстно интересовалась археологией, и мне кажется, что это украшение – египетское. – Мужчина залез во внешний карман простого твидового пиджака, который он носил с линялыми джинсами и белой рубашкой с расстегнутыми верхними пуговицами, и достал длинную нить бус. – Они… я подумал, что они могут оказаться древними, – добавил он, следя за ее реакцией.

Бусины были стеклянными, но Кейт с первого взгляда определила, что они не египетские и не старинные: она сама питала страсть ко всему, связанному с Древним Египтом. Именно поэтому и взялась за эту работу. А еще – из-за Клео, с которой в колледже они жили в одной комнате. С самого начала их обеих завораживала жизнь древних египтян, их знания и открытия, а не только ритуалы захоронения. Подруг, хотя и довольно разных, удерживали вместе их родители, которые давным-давно развелись. В один прекрасный момент девочки набрались друг у друга смелости и отказались поехать к своим отцам, которым, по большому счету, было все равно, и вместо этого провели каникулы в музеях: Кейт делала детальные зарисовки для «сборника артефактов» соседки по комнате, а Клео снабжала ее ответами на вопросы «где», «когда», «зачем» и «как». Теперь Клео стала признанным экспертом по старинным украшениям Древнего Египта, Турции и Месопотамии. А еще она была помешана на старомодной одежде, так что и Кейт была уверена на счет происхождения бус посетителя.

– Линии на толстых зеленых бусинах напоминают иероглифы, так что здесь вы правы – выглядят они египетскими, – согласилась она, – но для древних слишком симметричные и блестящие. – Кейт показала на маленькие белые бусинки, расположенные между зелеными. – А это, возможно, попытка изобразить стебель папируса, но камыш, который в свое время рос вдоль берегов Нила, был круглым. А эти бусины – в сечении треугольные, похожи на папирус, который выращивается у нас, обычно – дома в горшках, потому что иначе замерзает.

Кавано скептически повел бровью:

– Моя бабушка хорошо в этом разбиралась, уж не говоря о том, что интуитивно чувствовала подделку. Сомневаюсь, что ее бы привлекла безделушка для туристов.

У Кейт тоже были некоторые сомнения – вероятно, под «хорошо разбиралась» они понимали разные вещи. Давно известно, что люди редко бывают внимательными. А у Кейт увиденное смешивалось с ощущениями. Как тогда, летом, когда они с Клео отправились в Европу на корабле и она часами смотрела на сине-зеленую воду, кипевшую за кормой и расстилавшуюся до горизонта. Почему-то запах океана, этот аромат, не похожий на воздух в других местах, наполнял Кейт таким острым ощущением жизни, что каждый день ей снились рассветы, и она не пропускала ни одного восхода солнца. Ра-Хорахте.

– Я не говорю, что они совсем ничего не стоят, – ответила Кейт, стараясь не обидеть посетителя. По его лицу не удалось отгадать, хотел ли он поспорить, просто защищал свою бабушку или что-то еще. Но она уже поняла, что надо вести себя осторожно со всеми людьми – и с мужчинами и с женщинами, прячущими лицо за прическу или бороду. – Эти бусы – пример того, что мы называем египтоманией, и они вполне могут оказаться коллекционным экземпляром. Могу предположить, что они изготовлены в конце двадцатых – начале тридцатых, после того, как Говард Картер[14] открыл гробницу Тутанхамона. В то время все, от украшений до мебели, делали в египетском стиле. Декоративная кисть с бусинами внизу – хорошее сочетание стилей Египта и двадцатых годов, когда бусы носили вот досюда… – Кейт подняла их, чтобы показать это на себе. – С такими короткими свободными платьями. Возможно, их вашей бабушке подарил человек, которого она очень любила.

– Может быть, – пробормотал Кавано, вытаскивая из кармана что-то еще. Это украшение было завернуто в салфетку, которую он осторожно развернул, постепенно показывая другое ожерелье. Это, без сомнений, было из слоновой кости. Но внимание Кейт привлекли две бусины, выполняющие роль застежки – изящная голова барана из слоновой кости и тонкое овальное кольцо, которое надевалось ему на шею. Пока она их рассматривала, перед глазами запрыгали, перекрывая друг друга, удивительно знакомые образы, пока Кейт не переполнило, как бы это назвать… смущение?

Она подняла взгляд и обнаружила, что Максвелл Кавано смотрит на нее, словно ястреб.

– Что-то не так? – тихо спросил он.

Кейт покачала головой:

– Просто мне на миг показалось, что голова барана напоминает… даже и не знаю, что. Действительно очень красивая вещь. И очень старая. – Она протянула руку за бусами и заметила, что гость перевел взгляд за ее левое плечо.

– А что с ней случилось? – Он обошел Кейт, чтобы получше рассмотреть рентгеновский снимок.

– А почему вы уверены, что это она? – Кейт хотела узнать, случайна ли эта догадка.

– По форме тазовой полости, а также по светлым участкам в подвздошной кости. Это же мумия? Египетская? – Кейт кивнула. – Сколько ей?

– На гробе написано, что пятнадцать.

– Я бы сказал, скорее двадцать пять, но я спрашивал о том, как давно она жила.

Не каждый бы понял его вопрос, утешала себя Кейт, сдерживая старые привычки.

– Примерно 1350 год до нашей эры, плюс-минус двадцать пять лет. Конец Восемнадцатой Династии. А почему вы считаете, что ей двадцать пять? – поинтересовалась она, сгорая от любопытства.

– Во-первых, по окончанию большой берцовой кости. Я рентгенолог.

– О! – Да неужели? Кейт усомнилась, хотя бы потому, что всякий доктор медицины, которых она когда-либо встречала – а их было немало, – с порога заявил бы, что он доктор Кавано.

– Не правда ли, трудно представить, что она жила более тридцати трех столетий назад, и тем не менее сейчас она – перед нами! – Гость посмотрел на Кейт, и она заметила, что он изменился в лице, ожил. Особенно синие глаза. Не такие синие, как у Ташат, но похожи. Зрачки расширились, взгляд стал проницательным, что смутило Кейт, но она все же не могла отвести глаза. – Полагаю, этим и объясняются многочисленные повреждения, – добавил он, намекая, что ждет ответа.

– Не обязательно. На картонаже следов нет. Даже на деревянном гробу всего лишь в двух местах откололись кусочки краски, что было бы удивительно, если б его много передвигали или роняли. – Доктор Кавано снова повернулся к снимку и указал на более крупную из двух костей плеча Ташат. Левого.

– Видите вот эту бледную линию вдоль кости? Такой линейный перелом плечевой кости может случиться почти исключительно при жестком падении. – Он согнул левую руку и ударил по локтю ладонью правой. – Когда согнут локоть. Но у нее рука лежит вдоль тела, так что после того, как ее обмотали, она не могла удариться локтем так, как я только что показал. Это означает, что хотя бы этот перелом случился, когда девушка была еще жива. Ну или при мумифицировании – Он снова взглянул на Кейт. – Ведь вы это хотите узнать – были увечья нанесены перед смертью или нет? – Словно уже зная ответ, он снова повернулся к подсвеченному негативу. – Кончики пальцев правой руки затемнены, потому что она согнута и лежит так, что пальцы слегка загибаются, охватывая одну грудь, – заметил он, продолжая осмотр. – Левая рука лежит сбоку, но кажется, что она закрыта чем-то, что не пропускает рентгеновские лучи… если дело, конечно, не в технической неполадке.

Кейт такое даже в голову не пришло, но доктор Кавано, похоже, воспринял ее молчание как желание закрыть тему.

– Прошу прощения, все это крайне занимательно. Полагаю, я увлекся, – извинился он с кривой улыбкой. – Так что вы там говорили об ожерелье?

Не может быть, чтобы он не заметил лишнюю голову! Кейт пропустила ожерелье между пальцев, едва осознавая прикосновения скользкой и гладкой от времени слоновой кости, пока не коснулась резной головы барана. Она снова вернулась к ней взглядом, и снова ее поразила не подвластная времени красота, рожденная исключительной простотой.

– У вас есть предположения о том, как оно могло попасть к вашей бабушке?

Максвелл Кавано покачал головой:

– Я раньше его не видел – то есть пока она была жива. Я нашел в ящике клочок бумаги, но на нем было лишь одно слово, написанное ее рукой: «Асуан».

Голова барана не была похожа на египетскую, но в Асуане некогда был Первый Порог, один из шести бурных каскадов, через которые время от времени было не проплыть, пока на Ниле не построили дамбы. Хнум[15], мужчина с головой барана, был Богом первого Порога.

– Думаю, это может оказаться очень ценной вещью, – сообщила Кейт посетителю, – и вам непременно надо показать ее Клео Харрис, о которой я уже упоминала. Она лучший в стране знаток украшений из той части света.

– Да, я слышал, что кто-то тут хорошо разбирается в драгоценностях, – ответил он. – А вы уверены, что это не подделка и не копия? Когда я летел сюда из Хьюстона, я прочел статью о том, что сейчас развелось много поддельных нэцкэ – ну, вам это должно быть известно, маленькие резные фигурки из слоновой кости, которые японцы носили на кимоно. – Он дождался кивка. – Как я понял, слоновую кость вымачивают в чае, чтобы она выглядела очень старой.

– Эта вещь постарше любого нэцкэ.

– Больше четырехсот-пятисот лет? – спросил Кавано, очевидно проверяя ее.

Кейт кивнула.

– Я также думаю, что эти две части, образующие застежку, могут оказаться старше остальных, – добавила она, чтобы ему захотелось принести ожерелье еще раз. Клео будет в восторге от такой необычной иконографии. – Вещи из слоновой кости слишком ценны, их обычно не выбрасывают, даже если некоторые бусины потеряются. Возможно, ожерелье передавали из поколения в поколение, и по мере необходимости заменяли потерянные бусины новыми.

– Тогда, думаю, основной вопрос – кто? Или же – когда?

– Оба. – Кейт упомянула о Хнуме. – Но рога у него слегка волнистые и торчат в стороны. А тут на них только намек.

– А что насчет Амона или Амона-Ра? Его тоже изображали в виде барана?

Теперь она не спешила: Максвелл Кавано явно знал о Древнем Египте больше, чем показывал.

– Бараны считались символом мужского плодородия, так что рога всегда были большие, пусть даже прижаты к голове. А эта голова скорее стилизованная. Более абстрактная.

– Я так и думал, но разве это не говорит об обратном – что это не такая древняя вещь?

Подтекст, стоявший за его словами, задел Кейт за живое: это недалекое мнение о том, что древние абстрактные изображения примитивны.

– Нет, под абстрактностью я имею в виду отсутствие деталей, изображение лишь самого основного: вспомните, например, первые фигурки, символизирующие женское плодородие, на которых выделялись только груди и живот, а головки крохотные. – Она вдруг заметила в его глазах искорки веселья. – Просто эта голова не показалась мне стандартно египетской. Это говорит о том, что тут возможно влияние какой-то другой культуры, но я ведь не египтолог. Я уверена, что Клео разберется.

Она вернула гостю ожерелье: бусинки медленно легли ему в ладонь, и получился холмик из слоновой кости. Потом, словно приняв какое-то решение, он резко сжал пальцы.

– А что с головой у нее между ног? Есть версии о том, кто он?

Внезапно Кейт почувствовала себя воздушным шариком, который выпустили в облака. Максвелл Кавано подтвердил ее непрофессиональное мнение о том, что второй череп – мужской.

– Понятия не имеем, – призналась она. – Иногда мертворожденного ребенка клали вместе с матерью, погибшей при родах, иногда тело родственника или слуги помещали в гробницу фараона, хотя обычно – в другую камеру. Дэйв Броверман, директор музея, считает, что череп мог попасть сюда случайно. Он говорит, что в некоторых случаях лишние кости оказывались куриными. Остатки обеда бальзамировщика.

Доктор Кавано задумчиво посмотрел на нее:

– Я вижу, вы с ним не согласны.

– С тем, что одна и та же случайность повторяется снова и снова? Не согласна.

– А вы можете определить, заворачивали ее повторно, как тех фараонов, чьи гробницы и мумии были разграблены, или нет?

– Возможно, вам самому захочется ответить на этот вопрос. – Кейт показала на скамью у окна, где Ташат лежала во всей своей вечной красе.

Доктор Кавано двинулся за Кейт через комнату молча, ничего не сказал он и когда осматривал картонаж, вновь и вновь возвращаясь к маске, закрывающей голову и плечи, – к сияющему лицу, обрамленному прямой челкой и каскадом волос, прямых и черных, как сажа.

Нарисованное лицо Ташат было необычайно живым – живее любого погребального портрета, что Кейт когда-либо видела, даже из того периода, который называли Золотым Веком египетского искусства, когда в моду вошел более естественный стиль. Маска должна была походить на лицо под ней, чтобы блуждающая душа Ташат могла каждую ночь находить свое тело, – и в то же время она была бесконечно пленительной и вселяла в Кейт уверенность, что второй череп оказался на этом месте не случайно.

Тело Ташат было плотно обернуто тканью, внешние слои которой скреплены гипсом и покрыты лаком, чтобы не пропускать влагу, а сверху разрисованы цветными картинками, обрамленными золотыми лентами, имитировавшими льняные бинты, находящиеся под ними – по мнению Кейт, эти рисунки отображали важнейшие события короткой жизни Ташат; надо только понять, как их расшифровать. Клео стояла на том, что это всего лишь вариации стандартных тем религиозного символизма, связанные с загробной жизнью, но Кейт они напоминали призрачные сюжеты Поля Дельво[16], бельгийского сюрреалиста, который изображал, например, обычную улицу, на которой что-то не сочеталось со всем остальным, и это заставляло зрителя рассматривать рисунок еще раз. На картонаже Ташат эту функцию выполняли крошечные фигурки, втиснутые в любое свободное пространство неправильной формы, словно дополнения орнамента. Но их еще можно было читать как пиктограммы, особенно одну – ступенчатый иероглиф, символизирующий богиню Исиду: он повторялся снова и снова, иногда сам по себе, иногда на спине маленькой белой собачки, словно седло на лошади. Правда, египтяне не ездили на лошадях. По крайней мере, тогда.

– Это называется ожерельем Амарны, – сказала Кейт, нарушив тишину и показав на расходящиеся лучами ряды голубых васильков и зеленых листьев. – Одна из причин, по которой мы считаем, что она жила во время или сразу после правления Эхнатона, фараона, объявившего вне закона всех богов кроме Атона[17], полного лика солнца. Эхнатон построил новую столицу в Ахетатоне – нынешней Тель-эль-Амарне. Нам доподлинно известно лишь то, что она была дочерью привратника великого храма Амона и женой представителя фивейской знати.

– А эти иероглифы ни о чем вам не говорят? – Кавано показал на столбец символов, проходящий по центру картонажа Ташат.

– Это что-то вроде эпитафии, стихи из «Книги Мертвых», которую египтяне называли «Книгой выхода в день». – Кейт начала переводить стих по памяти, глядя ему в глаза: – Когда я умру, пусть капли крови на моих губах будут сладкими, как ягоды. Мне не надо слов утешения. Подари мне волшебство, огонь того, кто за границами колдовства. Произнеси заклинание хорошей жизни.

У него шевельнулись губы, словно он хотел что-то сказать, но ему мешал собственный кадык. Он сглотнул, покачал головой, снова сглотнул, и Кейт поняла: он почувствовал – как и она в свое время, – что любые мыслимые слова бледны по сравнению с этими. Впервые Максвелл Кавано не знал, что сказать.

И в этот миг Кейт забыла, что он принадлежит к той кучке интриганов, что принесли ей столько горя, и пришла ему на выручку.

– Такие сандалии появились в Фивах примерно в середине XIV века до нашей эры, – сказала она, показывая на маску на ногах Ташат, напоминавшую папье-маше. – Это в очередной раз подтверждает ее происхождение.

У подошвы сандалий, похожих на рассеченный лист пальмы, был низкий боковой скос, как нос у туфли, и переплетенный ремешок, который поднимался от большого пальца ноги и соединялся буквой Т с ремешком, обхватывающим подъем ноги.

– Думаете, она была его единственной женой? – спросил Кавано, не поднимая глаз.

– У мужчины могло быть столько жен, сколько он был в состоянии содержать. Поскольку у представителей ее класса картонаж, наложенный поверх бинтов, в основном был полный, а не просто маска на голове и на ногах, можно предположить, что Ташат была чей-то младшей женой, возможно – одной из нескольких.

– Может быть, он не хотел иметь трех или четырех жен. – В уголках его губ заиграла улыбка.

– С чего вы решили?

– Есть что-то в ее глазах, или, может, губы… или и то, и другое, если у меня не слишком расшалилось воображение. Подозреваю, такое может произойти, если на нее долго смотреть.

– А что… с ее глазами? – настаивала Кейт, стараясь не давить.

– Ну просто у нее такой взгляд… – Он запнулся, подыскивая подходящее слово. – Назовем это любопытством смышленого человека, плюс… ну, я не уверен… но мне за ее серьезной внешностью видится искорка озорства. Словно она улыбается в душе. – Гость обернулся к Кейт со скромной улыбкой. – Надеюсь, вы не заявите, что это какой-нибудь стилизованный портрет, который в те времена надевали на всех женщин.

Кейт заметила, что уголки его губ поползли вверх, а от внешних краев глаз веером разошлись морщинки. Потом расправилась складка на лбу, а щеки поднялись в классической улыбке Дюшенна[18], – единственной из нескольких детально описанных улыбок, которая, насколько известно, порождает счастливые эмоции, или, по крайней мере, хорошее настроение – еще один важный признак для Кейт, помимо бороды. И к тому же он хорошо читает рентгеновские снимки. Ведь смог определить по черепу пол, можно сказать, бросив всего один поверхностный взгляд, хотя, возможно, взгляд был не таким поверхностным, каким доктор Кавано его изобразил.

– Нет, она именно такая, – ответила Кейт, и тут из-за двери показалась голова Элейн.

– Я все закрыла и готова идти.

– Хорошо, мы тоже уходим. – Кейт направилась к шкафу за курткой, а по пути выключила негатоскоп, и изображение потемнело.

Вместе они прошли по коридору к главному выходу через холл, и охранник запер за ними дверь. На улице было очень темно и морозно.

– Вечно забываю, насколько холодно тут бывает в ноябре, – пробормотал доктор Кавано в воротник. – А в Хьюстоне все еще приходится включать кондиционеры.

– Я слышала, сегодня может пойти снег, – заметила Кейт, пытаясь придумать, как бы спросить, не согласится ли он на сделку – Клео оценит его ожерелье из слоновой кости в обмен на профессиональное описание рентгена.

Они уже почти дошли до стоянки, когда Кавано сбавил шаг и протянул руку, чтобы остановить Кейт.

– Слушайте, я знаю, как можно многое понять о ней, не тронув и волоска ни на одной из голов. – От его дыхания в холодном ночном воздухе образовалось облачко. – Давайте я опишу этот способ, а вы расскажете мне побольше о… – Он осмотрелся, словно что-то искал. – Тут стоять слишком холодно. Может, пойдем куда-нибудь, выпьем кофе или пива? Конечно, если дома вас никто не ждет.

Кейт кое-кто ждал, и он вовсе не обрадуется, если она снова придет поздно. Но такая возможность выпадает не каждый день. Сэму придется подождать.


Итальянский ристоранте «У Винса» специализировался на неаполитанской пицце. Все остальное, как неоднократно повторял ей Винс, – подделка, недостойная этого названия. Он поздоровался с посетителями из-за кассового аппарата и предложил выбрать столик.

– Около камина вас устроит? – поинтересовался доктор Кавано.

Кейт кивнула и направилась через зал, с радостью отметив, что занят всего один столик. Она не хотела упустить ни одного слова.

Максвелл сел, окинул взглядом интерьер – красные кирпичные стены и клетчатые скатерти, – потом заметил:

– Пахнет тут здорово. Есть хотите?

Она решила, что это просто вежливость.

– Нет, спасибо, я выпью стакан вина. Красного домашнего.

Подошел Винс и принял заказ. Когда он ушел, доктор Кавано откинулся на спинку, словно ожидал, что беседу начнет она. Но Кейт молчала, и тогда заговорил он:

– Именно из-за такой погоды я уехал из Мичигана после ординатуры.

Такое совпадение про Мичиган было чересчур, но Кейт не хотела отвлекаться от вопроса, ради которого они сюда пришли. К счастью, официантка быстро принесла напитки, Максвелл налил пива в замерзшую кружку, попробовал и взглянул на Кейт.

– Если вы не египтолог, зачем вы изучали тот снимок?

Кейт заметила тенденцию, что ее собеседник не сразу реагирует на то, что его удивляет: сначала голова между ног Ташат, потом работа Кейт в музее. Мужчина осторожный, и когда они выходили из музея, он, очевидно, повел себя импульсивно. А теперь, похоже, засомневался.

– Я занимаюсь иллюстрациями, которые потом будут выставляться вместе с мумией, – ответила она. – Что представляет собой тело Ташат сейчас, под картонажем, как она могла выглядеть при жизни, воссоздам объемную голову, если получится снять достаточно точные мерки, чтобы сделать копию ее черепа. К сожалению, сначала я должна полностью представить все, что случилось, прежде чем смогу нарисовать. С Ташат никак не получается. – Кейт умолкла, ожидая реакции, а потом сделала решительный шаг. – Я медик-иллюстратор, работаю в музее временно, помогаю Клео Харрис, своей школьной подруге.

Максвелл даже начал заикаться:

– Вы в… доктор медицины?

Кейт не намеревалась рассказывать первому встречному, почему ушла из медицинского института, – особенно кому-то из них. Факт, что это было ее решение, роли не играл; значение имело лишь то, что Кейт попыталась добиться того, что для нее было действительно важно, и не добилась. Даже пять лет спустя оставалось ощущение, будто она попала в засаду – в основном потому, что Кейт была уверена: ей удастся обойти своего старого врага так же, как она делала это в колледже, – изучить классную комнату и управлять ситуацией, чтобы можно было слушать в каждый момент времени только один голос. Так и было, пока не начались групповые походы в больницы. Вот тогда-то Кейт и поняла, что никогда не сможет доверять себе – быть уверенной в том, что не пропустила ничего важного: слишком уж много событий происходило одновременно. Было слишком шумно. Одних стараний оказалось недостаточно. Наконец пришлось признать, что она не справляется.

– Нет, – ответила Кейт, решив сказать правду, но не всю. – Я знаю, что у многих медицинских иллюстраторов степень есть, но у меня хорошая база по физиологии, к тому же я рисую, сколько себя помню. – Максвелл смотрел на нее, как кошка на птицу, не мигая и абсолютно неподвижно. – Я поступила в медицинский институт, – продолжала она, – проучилась два года, но тогда иллюстрации пользовались большим спросом, и я решила, что этим и буду заниматься.

Кавано не сводил с нее глаз. Потом молча поднял стакан и выпил половину. Кейт уже сталкивалась с таким поведением. Испугавшись, что Максвелл пойдет на попятный, она ухватилась за первое, что пришло в голову.

– Вы учились в Энн-Арборе? – Он кивнул, не сводя взгляда с собеседницы. – Это просто странное совпадение. Рентген Ташат делала группа из стоматологического института в Энн-Арборе в конце шестидесятых – они тогда повезли с собой переносной аппарат, чтобы исследовать влияние генетики на расположение зубов нубийских детей. Работники Египетского музея в Каире попросили их приехать через год и сделать рентгеновские снимки мумий царей, чтобы попробовать проследить родственные связи на основе расположения зубов и черепно-лицевого строения. Помимо этого они исследовали и несколько мумий, пролежавших на чердаке лет тридцать, в основном это были жрецы и государственные чиновники Нового Царства. Среди них была и Ташат.

– А как она туда попала?

– Она – не важная персона, и Министерству древностей нужны были деньги для обустройства музея в Каире, так что они предложили взять ее на неограниченное время в обмен на непременный бакшиш. Если учесть, насколько Каир загрязнен, возможно, здесь ей лучше. – На самом деле Кейт была не слишком в этом уверена, особенно если вспомнить бюджетные ограничения, которыми ей все время тыкал в лицо Дэйв Броверман, объясняя, что они не могут приобрести нужное оборудование, – уж не говоря о том, чтобы сделать томограмму Ташат, которая могла бы решить почти все проблемы.

– Хорошо. – Доктор Кавано подался вперед, словно принял решение. – Поскольку вы знакомы с тем, о чем я собираюсь говорить, будет только легче. Можно называть вас Кейт? – Она кивнула. – Я уверен, что вы знаете, что скан томограммы показывает поперечное сечение без теней от окружающих тканей или костей. Мы можем также сделать трехмерные изображения целого органа или одного зуба. Именно это я хотел бы попробовать сделать с Ташат.

– Послушайте, доктор Кавано…

– Макс.

– Макс, – согласилась она. – Это было давно, лет пять назад, так что я не в курсе возможностей самых современных сканеров. – Кейт убрала волосы с лица и попыталась сбавить скорость. – Вы не против, если я задам несколько вопросов?

– Давайте, – пригласил он.

– Есть ли вероятность, что удастся определить, какие повреждения были нанесены до смерти?

– Только если обнаружим свидетельства первичной костной мозоли. Иначе мы не сможем определить, отсутствует нарастание новой кости из-за того, что девушка умерла сразу, или из-за того, что кости были сломаны после смерти.

– Я имею в виду, способны ли новые сканеры выявить нарост новой кости, который старые могли упустить?

Максвелл помедлил.

– Возможно.

– А насчет второго черепа: был ли он обернут до того, как его положили у Ташат между ног?

– Да, наверняка. Вопрос в том, какого контраста мы добьемся. Вдруг вам захочется использовать снимки как иллюстрации. Мумию я ни разу не сканировал, но если это важно, я могу кое-что почитать. Надо?

Она кивнула.

– Это будет весьма убедительным аргументом против случайности. – Макс ожидал следующего вопроса, но Кейт задумалась над тем, как подойти к самой больной теме – деньгам.

– По меньшей мере, – продолжил он, – необходимо узнать, свидетельствует ли та тень на правом бедре о повреждении или об инфекции. Возможно, она появилась просто в результате сканирования портативным аппаратом. – Об этом Кейт даже не задумывалась, что лишний раз подтверждало необходимость в оценке эксперта вроде Максвелла Кавано.

– Проблема в том, доктор Кавано…

– Макс.

– Я сомневаюсь, что наш директор согласится отправить ее…

Макс покачал головой:

– Я предлагаю сделать это здесь, в рентгенологической лаборатории, которую я иногда консультирую. Чтобы вы и кто-нибудь из музейных работников помогли нам разобраться в том, что бы мы ни обнаружили.

– Я думала, вы пробудете в городе недолго.

– Я вполне могу остаться еще на некоторое время, или вернуться попозже. – Макс не сводил взгляда с ее лица. – Музей никаких затрат не понесет, кроме стоимости перевозки по городу, если вас беспокоит именно это. – Он сделал паузу, чтобы посмотреть, изменило ли что-нибудь его заявление, а потом добавил: – Кейт, мне действительно хотелось бы этим заняться. Это одностороннее предложение, я ничего не прошу взамен.

Кейт было неудобно спрашивать, но такой интерес к женщине, жившей почти три тысячи лет назад, казался ей необычным.

– Почему?

В камине щелкнуло полено, и Макс посмотрел в огонь, потом перевел взгляд на Кейт.

– Полагаю, моя бабушка была вроде тетушки Мейм[19], и однажды на рождественские каникулы она свозила меня в Египет. Мы ездили вдвоем. Мне было двенадцать, но я, как и многие дети, заразился этим еще до поездки. Мечтал стать египтологом, часами рассматривал изображения мумий и рисунки из гробниц. Книгу «Боги, гробницы и ученые»[20] я прочел раз пять, от корки до корки. – Он задумчиво улыбнулся, а потом повел плечом, словно смахнув воспоминания. – Назовем это ностальгией, шансом вернуться в то время моей жизни, когда все еще не было настолько закостенелым.

– Когда… почему вы все-таки не стали египтологом?

– Полагаю, мой интерес к мумиям перерос в нечто другое. Меня до сих пор интересуют тела, но – живых людей. Я захотел понять, что лежит в основе нашего существования – как работает мозг, а об этом органе египтяне говорили мало. Насколько я помню, они считали, что ум находится в сердце. – Кейт наконец позволила себе улыбнуться, но Макс еще не договорил. – Послушайте, вам не известны возможности последних сканеров, а я не знаю, что с человеческими костями может произойти за три тысячи лет. Я даже не помню, какие внутренние органы во время мумификации оставляли, а какие извлекали.

– Это несложно. Я могу вам все напомнить в пятидесяти словах или и того меньше. В тот период, о котором идет речь, жрецы Дома Украшения вставляли в левую ноздрю длинный инструмент, похожий на ложку, и пронзали пористую решетчатую кость, чтобы проникнуть в полость черепа. Стоит упомянуть, что нос при этом не уродовался. Некоторые ученые считают, что той же узкой ложкой они вычерпывали мозг, но мне кажется более правдоподобным, что мозг размешивали, чтобы сделать его жидким, а потом просто выливали. – Кейт показала чуть ниже и левее пупка. – Приблизительно в этом месте делали надрез, чтобы извлечь легкие, печень, почки, желудок и кишечник. Но сердце оставляли. Чтобы Осирис, когда придет время судить умершего, сравнил вес сердца с весом пера истины. – Она подняла руку, убирая за ухо капризную прядь. – После этого тело укладывали на наклонный стол, чтобы вытекла жидкость, и засыпали натром – кристаллами солей натрия и кальция, в основном – карбоната натрия. То же самое делали и с внутренностями. Так они лежали сорок дней.

– Я думал, семьдесят.

– Я еще не закончила. После того как тело пролежит сорок дней в натре, его омывали пальмовым вином, закрывали надрез на животе и запечатывали смолой. В рот клали кусочки пропитанной маслом ткани, и по клочку ткани – на каждый глаз, прежде чем закрыть веки. Ноздри запечатывали воском, после чего надевали украшения – кольца, браслеты, венки из цветов – и курили благовония, чтобы символически восстановить тепло и запах тела. Затем наконец начинали обмотку: сначала оборачивали пальцы рук и ног по одному, потом руки и ноги. Если это был мужчина, пенис тоже обматывали отдельно. Разумеется, в эрегированном положении.

Макс даже не пытался сдержать улыбку.

– Почему у меня такое впечатление, что ваш интерес – не такой уж поверхностный?

Кейт не хотела, чтобы новый знакомый счел ее безумной последовательницей «нью-эйджа», склонной подогнать все под какую-то одну незрелую теорию, типа нумерологии, но, с другой стороны, надо было опробовать предположения на человеке, чьи познания не так глубоко уходят в гуманитарные науки. Достоинством Клео была гибкость, но ее логика зачастую была нелогична, так как она могла принимать или просто игнорировать то, с чем Кейт смириться не могла.

– Я думаю, рисунки на картонаже Ташат, а возможно – и на ее гробу, могут кое-что рассказать. Например, лодка под парусом – это иероглиф, обозначающий юг, поскольку на Ниле обычно дует северный ветер, благодаря которому можно плавать против течения. Предположим, что Ташат по какой-то причине пришлось путешествовать вверх по реке. Разумеется, это стало бы важным событием в ее жизни.

– Кажется, лодки достаточно распространены в египетской мифологии?

Макс был прав.

– Я понимаю, что рисунки неоднозначны, если их рассматривать по отдельности, но там есть кое-что еще. В каждом из этих сюжетов присутствует иероглиф богини Исиды, – и Кейт начертила в воздухе лестницу, – чаще всего – вместе с белой собачкой. Но собаки не занимают особого места в египетской религиозной иконографии, если не считать Анубиса, который следил за процессом бальзамирования. Но у того длинный хвост и острые уши, и он всегда черный, цвета смерти.

Макс медленно задумчиво кивнул, не сводя глаз с Кейт. Потом, словно решившись на что-то, поднял стакан и осушил его, достал из заднего кармана бумажник и заплатил по счету. Когда он поднял взгляд, его глаза горели энтузиазмом.

– Так что делаем дальше? Я должен поговорить с вашим директором? Напомните, как его зовут?

– Дэйв Броверман. Но я хотела бы привлечь к делу Клео – попрошу ее устроить встречу на завтра, если вам это удобно. – Волнуясь, что Максвелл Кавано все еще может ускользнуть, Кейт не решилась сказать ему, что ее положение на тотемном столбе музея – достаточно низкое.

– Идет, но мне нужно связаться со своим знакомым рентгенологом в Литтлтоне, прежде чем договариваться насчет разрешения. Заодно посмотрю, какой у них график, чтобы можно было точно назначить время. Может, я позвоню вам завтра утром?

– Конечно. – Кейт взяла салфетку, Макс протянул ей ручку, и она записала телефон музея. – К десяти мне уже будет что-то известно. – Возможно, даже раньше, подумала она, ибо по четвергам жена Дэйва играет в бридж.

3

Дэйв великодушно согласился уделить Максу пятнадцать минут в три часа дня. Кейт не понравилась формулировка, граничащая с оскорблением, но Макса это, похоже, не беспокоило. Он позвонил из клиники в Литтлтоне и сказал, что придет пораньше, «чтобы вы успели рассказать мне о том, чем Дэйв может поинтересоваться».

К полудню она слишком нервничала, чтобы есть, но заставила себя пойти в кафе музея и пожевала крекеры, поданные к салату. Потом, забеспокоившись, что может пропустить Макса, сделала несколько глотков горячего чая и поспешила назад в мастерскую. Ей надо было как-то собраться с мыслями, и единственным способом было рисование. Сначала Кейт попыталась набросать уличный пейзаж с Ташат и белой собачкой, но воспоминание уже рассеялось, как сон, утекающий, когда проснешься. Так что Кейт стала рисовать просто каракули, позволив руке двигаться произвольно, – и в мыслях начал проступать образ.

Открыв чистую страницу, она быстро провела несколько линий, надеясь уловить сущность Максвелла Кавано, прежде чем и его образ успеет ускользнуть. Уже через несколько минут Кейт поняла: поймать удалось. Не лицо, а осанку, которая говорила выразительнее слов. Он двигался с какой-то нарочитой осторожностью, и тем не менее походка была расслабленной, значит, этот человек в ладу с самим собой – в нем нет той кипящей неуверенности, из-за которой у Дэйва Бровермана развилось безумное стремление все контролировать. Кейт нарисовала широкие ладони Макса, глаза с искоркой возбуждения, и поняла, что получился цельный образ – единственной фальшивой ноткой казались усы и борода. Что она выражает? Может, бунт человека среднего возраста против жены или наскучившей работы?

– Я не помешаю? – Кейт повернулась и увидела, что в приоткрытую дверь заглядывает Макс. Она покачала головой, заметив, что сегодня он выглядит иначе. Только когда Макс вошел, она как следует разглядела его костюм мышино-серого цвета, и задумалась, не собирается ли он поразить льва своей кротостью.

– В клинике Литтлтона стоит один из новейших аппаратов с высоким разрешением, – сразу же сообщил он, – так что можно будет при необходимости сделать срезы по миллиметру. Тем не менее это надо делать либо вечером, либо в воскресенье, и чем скорее, тем лучше. В декабре Фил Ловенстин будет проводить все выходные на склонах.

– Ваш друг тоже хочет присутствовать?

– Должен быть либо он, либо лаборант, и я бы предпочел Фила. – Говоря это, Макс осматривался, словно видел мастерскую впервые. – У меня нет лицензии в Колорадо.

– А без лицензии нельзя сделать даже рентген мумии? Он пожал плечами, потом подошел к столу, на котором Кейт разложила сушиться акварели.

– Можно посмотреть, или это будет нарушение протокола?

– Это просто наброски для большой иллюстрации, но смотрите, конечно.

Он рассматривал рисунки по одному и очень долго, и Кейт уже решила, что комментариев от него не дождется. Не то чтобы она ждала похвалы. Это были вполне обычные анатомические эскизы, так что неясно, почему Макс замолчал.

– Господи, Кейт, – наконец вымолвил он. – Рисунки потрясающие. – Он положил один листок и взял другой. – Вы абсолютно верно изобразили каждый мускул и сухожилие. Да, они как будто застыли, но ненадолго. У меня такое ощущение, что это, возможно, игра моего воображения, но вот здесь вы сделали как бы стоп-кадр, чтобы зритель мог увидеть, как растягиваются мышцы, и в то же время они на грани обратного движения, готовы сжаться. Они просто… безупречно точны! – Он взглянул на Кейт. – Вам известны анатомические эскизы да Винчи, которые он выполнял таким же красным карандашом?

– Это угольный карандаш.

– Неважно. Я имею в виду, что вы уловили гибкость человеческого тела в движении. – Подобно Ра-Хорахте, поднимающимся над восточной линией горизонта, где-то в глубине глаз Кейт зародилась улыбка, осветив всю комнату мерцающим белым светом. Макс, казалось, этого не заметил. Он держал портрет, который Кейт нарисовала акварелью.

– Вы думаете, у нее действительно были синие глаза? Разве египтяне не были такими же темноглазыми, как современные жители Ближнего Востока?

Кейт долго билась над цветом глаз Ташат и до сих пор беспокоилась, что тут сказались личные переживания: у нее самой глаза желтые, в коричневую крапинку, а ни у кого из родственников таких нет, о чем ей постоянно напоминал отец.

– Наверное, точнее сказать, что их гены похожи скорее на мозаику, чем на сплав, но в империи, простиравшейся на север до Евфрата, а на юг вдоль Нила до Хартума, наверняка смешивалось много кровей. Египтяне вели торговлю по всему Средиземноморью и брали военнопленных в рабство, так что синие глаза могли встречаться, хоть и не часто.

– А почему вы изобразили вьющиеся волосы? На маске же они прямые.

– Возможно, это парик. Я полагаю, что она бы выбрала что-нибудь непохожее на собственные волосы. – Кейт пожала плечами, и волнистая прядь упала ей на щеку. Она подняла руку, чтобы убрать ее за ухо. – Я бы сделала именно так.

Она успела уловить улыбку в глазах Макса, прежде чем он посмотрел на часы.

– Так расскажите же мне о вашем директоре. На что стоит напирать или чего стоит избегать?

Сейчас не время сообщать, что Дэйв Броверман боится новых данных, как египтяне чумы, потому что от этого может рухнуть карточный дом, символизирующий его репутацию. Сейчас Дэйв запустил щупальца в несколько университетов и крайне опасается рисковать. Но Кейт рассчитывала на то, что Клео убедит босса в том, что «дар», предлагаемый Максвеллом Кавано, может оказаться ему на руку. Музей древностей существовал в тени Музея естественной истории – гордости Денвера, – где на новой египетской выставке демонстрировалась не только мумия, но и снимки сканов, сделанные в местной больнице. Правда, эти томограммы показали мало нового, и Дэйв это знал, но если в Музее древностей сделать похожую выставку, он поднимется на тот же уровень. А если удастся обнаружить что-нибудь новое, уже не говоря о сенсационном открытии, это принесет известность работе самого Дэйва.

– Просто убедите его, что риска повредить мумию нет, – предложила Кейт. – Еще если он спросит, как работает сканер, объясните попроще. С Клео то же самое. Излишние технические подробности их отпугнут.

– Ладно. Что-нибудь еще?

Кейт сняла «Атлас рентгеновских снимков мумий царей»[21] с полки, где у нее хранились книги из библиотеки Денверского Музея естественной истории, – на литературу Дэйв тоже не выделил средств.

– Возможно, вам захочется взглянуть на некоторые снимки, сделанные учеными из Мичиганского университета. – Кейт передала Максу атлас и потянулась еще за одной книгой, «Забальзамированные доказательства»[22]. – Эту тоже посмотрите, на случай если Клео заговорит об исследованиях в Манчестере.

– Ваша подруга тоже там будет? – Кейт кивнула. – А кто еще?

– Я.

– Хорошо. А почему в Манчестере?

– У них в музее собралась группа специалистов в различных областях, и они провели вскрытия на паре не обладающих особой ценностью мумий, обернутых обычными коричневыми бинтами – такие не очень подходят для выставок. Так вот, там провели весьма тщательное исследование. Определили группы крови, провели гистологию, датировку по углероду, даже нашли способ вернуть ткани влагу, чтобы снять отпечатки пальцев с дермы, а не эпидермы.

– Ладно. – Макс сел за чертежный стол и начал изучать атлас.


Через двадцать минут Дэйв, как и следовало ожидать, изо всех сил старался принизить достоинства проекта.

– Доктор Кавано, я не уверен, что она стоит всего этого беспокойства, но мне интересно услышать, что, по вашему мнению, мы можем узнать такого, чего еще не знаем.

– Вам не придется гадать, как она выглядит сейчас, под бинтами.

– Составить образ из многочисленных сечений? – Дэйв взглянул на Кейт. – Ты думаешь, это разумно с эстетической точки зрения?

Макс ответил за нее:

– Помимо этого мы можем получить поразительно точные изображения любого органа или тела целиком, под любым углом.

– Но все же это будет компьютерная графика, – стоял на своем Дэйв, теребя узел галстука. Убедившись, что с галстуком все в порядке, проверил запонки – чтобы располагались на одной линии с пуговицами на рукавах. – А как насчет причины смерти?

– Зависит от того, в чем она заключалась. Но мы сможем установить возрастной диапазон второго черепа и узнать, был ли он обернут до того, как его поместили у девушки между ног.

Дэйв бросил взгляд на Кейт, чтобы показать ей, что он понял, откуда ветер дует.

– Могу заверить, что это случилось при повторной обмотке или вследствие ошибки бальзамировщика.

– Тогда мы сможем подтвердить, что ее действительно заворачивали повторно, – настаивал Макс.

Тут подошла Клео, скомканно извинилась за опоздание, и Макс поднялся с нею поздороваться.

– Это Клео Харрис, – начала Кейт, надеясь поскорее разделаться с формальностями. – Клео, познакомься с доктором Максвеллом Кавано.

Клео протянула руку, и Макс широко улыбнулся:

– Это ведь сокращение от «Клеопатра», да?

Кейт подумала, что подобное он мог сказать новой пациентке, чтобы та не волновалась.

– Напророчили, можно сказать – ответила Клео, бросив на Макса оценивающий взгляд, а потом заняла стул рядом с ним, – но не отвлекайтесь. – На Клео был вельветовый жакет и длинная юбка с косым срезом, различные оттенки зеленого подчеркивали медный цвет ее волос, а туфли на платформе при таком росте были ни к чему.

– Я лишь успел, рассказать доктору Броверману, что, сделав томограмму Ташат, мы найдем ответы на многие вопросы по поводу черепа мужчины, – объяснил ей Макс. – Например, что у него во рту. Или вам это уже известно?

За этой маленькой бомбой последовала пауза ошеломления.

Кейт смотрела вперед, гадая, почему он не упомянул этого вчера. Или это была его козырная карта, как у нее – Клео?

– Вероятнее всего, тканевые прокладки, пропитанные маслом, – предположил Дэйв, чей взгляд метался с Максвелла Кавано на Кейт.

– Мне казалось, что в наше время обычно пользуются магнитно-резонансной технологией, – вставила Клео.

– Для исследования мягких тканей – да, – согласился Макс, – особенно мозга. Но магнитный резонанс зависит от выравнивания молекул водорода в воде. А если в теле не осталось воды, результат может оказаться ненадежным. С другой стороны, рентгеновская томография лучше подходит для изучения черепных швов, – там, где сходятся части черепа. А для того, чтобы разрешить сомнения относительно возраста девушки, надо рассмотреть эти швы и пластинки роста на длинных костях.

– Но мы уже знаем, сколько ей, – сообщила Клео, изогнувшись, чтобы посмотреть на Кейт. – Разве ты ему не сказала?

– Сказала, – ответил Макс. – По тому, старому, рентгену я не могу определить наверняка, но у нее частично видны зубы мудрости. Если это действительно они, то девушке по меньшей мере – двадцать. Если зубы показались полностью, то даже больше, уж точно не пятнадцать. Возможно, гроб предназначался для кого-то другого. Такое ведь иногда бывает? Кажется, я читал о случае, когда соскоблили первый рисунок и нарисовали другой. Кажется, это был Эхнатон, фараон, которого называли Еретиком?

Спинка директорского кресла Дэйва со щелчком выпрямилась, он стал внимательнее.

– Доктор Кавано, если вы имеете в виду ДЦ 55 – то есть гробницу из Долины Царей под номером пятьдесят пять, если вдруг вы не знакомы с нашей системой обозначений, – то да, выяснилось, что тот гроб предназначался для кого-то другого. Но в нем лежал Сменхкара, а не Эхнатон. Многие непрофессионалы, и даже аспиранты, забывают, что существует различие между тем, кому принадлежал гроб, и тем, чье тело в нем лежит.

– Надпись также поменяли – с женской на мужскую, – добавила Клео. – Так что, вероятно, гроб принадлежал Меритатон, жене Сменхкары и дочери Эхнатона, чем можно объяснить присутствие его имени на некоторых вещах, положенных в могилу.

– Да, спасибо, что поправили, – пробормотал Макс, и, не стушевавшись, спросил: – А как определили, чья это мумия?

– Три известных ученых совместно провели вскрытие и рентгеновское исследование, – ответил Дэйв, – и подтвердили, что это был мужчина восемнадцати-двадцати трех лет.

– Как я понимаю, останки были в очень плохом состоянии еще сто лет назад, когда была обнаружена гробница. Вы случайно не знаете…

– И возраст и пол определялись не только по костям таза, – сказал Дэйв, предвосхищая вопрос, – но по расширению крестца. К тому времени, как правление Эхнатона подошло к концу, ему должно было исполниться не меньше тридцати. Еще убедительнее, что у него была та же группа крови, как и у Тутанхамона, а это означает, что неуловимый Сменхкара был его братом. Некоторые из нас полагают, что Сменхкара не только правил вместе с Эхнатоном, но и был его любовником.

Этот выпад Макса даже не взволновал.

– Группа крови может подтвердить родство, – согласился он, – но не проясняет, были ли они братьями, отцом и сыном или даже внучатыми родственниками. Разве у Эхнатона не было покойного старшего брата?

– Доктор Кавано, вы тоже египтолог? – спросил Дэйв, преследуя какие-то свои цели.

– Нет, конечно нет. Я лишь…

– Возможно, вы, как ученый, слишком рациональны и не можете понять ход мысли древних египтян, – продолжал Дэйв, маскируя оскорбление под комплимент. – Но они сохраняли рен[23] человека – его имя – чтобы дать возможность его духу жить после смерти. Стереть имя из памяти означало уничтожить человека навсегда – это мощная форма античного проклятия.

Слова летали туда-сюда слишком часто, Кейт за ними не успевала, и фразы начали скапливаться у нее в голове, как машины на автостраде, которая внезапно сужается, заставляя транспорт выстраиваться бампер к бамперу. Это ощущение было ей уже знакомо. Скоро движение встанет. Кейт закрыла глаза, чтобы прекратить все это, чтобы можно было сосредоточиться и остановить поток слов, прежде чем они столкнутся и превратятся в неразборчивый шум, и попыталась мысленно вызвать облик Ташат. Вместо этого перед глазами встало другое лицо, даже более знакомое, чем ее собственное. Сэм.

– Вот поэтому, – говорил Дэйв, – когда Хоремхеб вместе со жрецами Амона вознамерился очистить Две Земли от ереси Атона, они попытались уничтожить все свидетельства того, что цари Амарны вообще когда-либо существовали, не только сам Эхнатон, но и Сменхкара, Тутанхамон и Эйе.

Кейт заподозрила, что Дэйв подготавливает почву к отказу. Она открыла глаза и повернулась к Максу.

– С помощью компьютерной томографии можно будет определить точные размеры черепа Ташат, не так ли? – Он кивнул и подождал, чтобы выяснить, к чему она клонит. Кейт посмотрела на Дэйва. – Это означает, что мне не придется думать и гадать над некоторыми вопросами, чтобы воссоздать череп Ташат.

– Да, – согласился Макс, принимая подсказку. – Данные, полученные на сканере, можно будет даже ввести в управляемый компьютером фрезерный аппарат, и с его помощью вырезать точную копию черепа из стирола или какого-нибудь другого прочного пластика. Возможен еще лазерный обжиг, это когда управляемый компьютером луч лазера выполняет дубликат любой заданной формы, полимеризуя порошкообразную пластмассу. Мой знакомый хирург в Хьюстоне пользуется этой технологией для воссоздания тех участков, на которых будет проводиться реконструктивная хирургия. – Он взглянул на Кейт. – Я не хочу вас обидеть, но вы бы получили более точный каркас для воссоздания головы – и куда быстрее.

Кейт посмотрела мимо него на Клео:

– Так можно воссоздать не только череп. Подумай, Кле: Ташат можно будет нарядить в платья и украшения, какие использовались тридцать три столетия назад, когда она гуляла по улицам античного Уасета – греческих Фив – со своей белой собачкой. С голубым цветком лотоса за ухом, под цвет глаз. И все это будет абсолютно достоверно. – По легкой улыбке, появившейся на губах Макса, стало понятно, что он узнал свои слова.

Какое-то время Клео помолчала – ее воображение подхватило ниточку Кейт. Она не смогла усидеть на месте, вскочила и начала ходить туда-сюда, перпендикулярно большому столу Дэйва, и юбка крутилась вокруг ног.

– Представьте себе, Дэйв. Целая комната, – она обеими руками очертила огромный квадрат, – или даже комнаты, посвященные жизни молодой женщины из Фив в Золотой век Египта! Начать выставку можно серией рентгеновских снимков и сечений, полученных на сканере, вперемешку с изображениями тела Ташат в настоящее время – с теми составными портретами, о которых говорил Макс. Потом пойдут рисунки или фотографии каждого этапа восстановительных работ. За ними – эскизы Кейт и цветные портреты Ташат в разных париках и украшениях, и все это ведет к кульминации – полностью воссозданной фигуре девушки в естественном для нее окружении. Все будет выполнено с безупречной точностью! – Она прекратила ходить, вцепилась в стол и заговорила, глядя прямо на Дэйва: – Как египтяне выглядели на самом деле, до сих пор ясно не до конца, поскольку смесь кровей – вопрос, мягко говоря, пока спорный. Мы еще не знаем, насколько буквально можно воспринимать их рельефы и рисунки, или же физические аномалии Эхнатона – его грушевидное туловище и вытянутое лицо. Что там настоящее, что символическое? Или это все художественная условность? – Клео оттолкнулась от стола и снова принялась расхаживать. – Если мы используем Ташат в качестве краеугольного камня, плюс несколько займов, я уверена, что нам дадут авторский грант на это дело.

Дэйв медленно закивал, погрузившись в собственные фантазии – уютное профессорское кресло в Чикаго, если не в Гарварде или Йельском университете.

– Да, – наконец пробормотал он, проводя ладонью по темным коротко стриженным волосам, – это действительно предоставит некоторые интересные возможности.

– Разумеется, вам придется написать сопроводительную монографию, – напомнила ему Клео, подливая масла в огонь, разожженный в душе Дэйва. – Судя по словам доктора Кавано, мы даже могли бы разузнать что-нибудь о второй голове – кто знает, может, она поведает нам о ритуале захоронения, о котором мы раньше ничего не знали.

Кейт посмотрела на Макса, следившего за тем, как Клео раскладывает карты в их пользу.

– Томографию можно провести в это воскресенье, послезавтра, – вставил он, – если того, кто повезет мумию из музея, это устроит.

Дэйв молча встал, и это означало, что он принял решение.

– Клео права. Это прекрасная возможность рассказать обо всем посетителям. В конце концов, это же основная причина существования музея. – Разулыбавшись, он вышел из-за стола, чтобы скрепить сделку рукопожатием.

Когда все направились к двери, Клео взглянула на подругу с самодовольной ухмылкой, словно говоря: «Видишь, я же тебе говорила, волноваться не о чем». Дэйв, можно сказать, схватил ее, повернувшись и по-хозяйски положив руку ей на плечо.

– Клео, я знаю, ты тоже захочешь пойти, так что все приготовления – на тебе.

Кейт уже достаточно наслушалась. Желая только тишины, она направилась к себе в мастерскую, но на полпути ее нагнала Клео.

– Кэти, я понимаю, что тебе это нужно, но будь осторожна. Судя по тому, что я услышала, этот тип из того же теста, что и те мерзавцы, с которыми ты столкнулась в мединституте. – В дружбе Клео тоже держалась старомодных привычек. – К тому же он для тебя слишком стар.

– Кле, да мне все равно, сорок ему или четыреста. Меня он не интересует. По крайней мере, в этом смысле.

– А вот он тобой заинтересовался.

Кейт лишь покачала головой и ушла в мастерскую, а Клео поднялась по лестнице на второй этаж.

К тому времени, как появился Макс, Кейт постепенно начала осознавать, что Дэйв действительно согласился. Они увидят Ташат такой, какая она есть. Но еще больше Кейт будоражило то, что можно будет воссоздать Ташат, какой та была при жизни, не мучаясь догадками, которые в последние два месяца затуманивали образ. И это будет не очередной манекен с пустыми глазами, говорила себе Кейт, вспоминая головы, которые видела на занятиях по судебной медицине – настолько безликие, что их не узнала бы родная мать.

– Как я рад, что ваша подруга на нашей стороне, – сказал Макс с порога.

– Я тоже. – Кейт заставила себя улыбнуться, несмотря на то, что ее охватило новое беспокойство – вдруг обнаружится что-нибудь такое, чего она не хочет знать. Например, раскроется, что портрет Ташат на картонаже – не настоящий, и от этого может погибнуть девушка, которая начала оживать в воображении Кейт. Это будет в своем роде вторая смерть.

– Это у меня воображение разыгралось, или между ними что-то есть?

– Можно сказать и так.

Макс пожал плечами.

– Мне показалось, что у него обручальное кольцо.

– Что тут необычного? – спросила Кейт, в надежде, что он оставит эту тему.

Так и вышло. С минуту Макс изображал интерес к маленькому деревянному льву, стоявшему на краю чертежного стола Кейт, которой нравилось, что можно протянуть руку и дотронуться до древности. Макс дергал завязанную ниточку, лев открывал и закрывал пасть, пока тишина не стала неловкой.

Когда Кейт заметила, что Макс смотрит на часы, она выпалила:

– Когда… – одновременно с его:

– Вы… Извините, – сказал он. – Я хотел спросить, не согласитесь ли вы со мной поужинать. – Она задумалась, не права ли Клео, но Макс тут же объяснил: – У меня есть несколько вопросов, и я решил, что мне стоит получше узнать, с чем мы можем столкнуться в воскресенье. Я взял с собой ноутбук и планирую предварительно покопаться в «Медлайне»[24] – посмотрю, не найдется ли какая-нибудь литература. Если вы заняты, ничего страшного. Это не очень важно.

Но для Кейт это было важно.

– Нет, я бы с удовольствием. Но сначала мне надо заехать домой… – Она умолкла, вспомнив, с каким удовольствием он забросил ту маленькую бомбу в офисе у Дэйва. – Надо приготовить Сэму ужин. Он недоволен, что я слишком часто возвращаюсь поздно.

Макс сначала смешался, потом – смутился.

– Все нормально, можно обойтись без этого.

– Почему бы вам не поехать со мной? Это всего в нескольких кварталах отсюда. Так близко, что я почти всегда хожу на работу пешком или бегаю. Но не сегодня. А так нам не придется брать обе машины. – Судя по тому, как у Макса поднялись плечи, он пошел на попятный. Был готов закрыть дверь. – К тому же Сэм с огромным удовольствием с вами познакомится. У вас много общего.

– Разумеется, – согласился Макс. – Пусть присоединяется, если захочет, я буду рад.

Кейт покачала головой:

– Нет, ему будет скучно. К тому же ему пора привыкнуть, что из-за одних его капризов сидеть дома я не стану.


Кейт подъехала к кирпичному бунгало, которое она снимала, подождала на крыльце, пока Макс парковался у бордюра. Внутри было зловеще тихо, и Кейт задумалась, чем там занимается Сэм.

Когда гость поднялся по ступенькам, она открыла дверь и закричала:

– Сэм? Ты где?

Из коридора, ведущего в спальню, вылетел пес, прямиком кинулся к Кейт, заскользил по полу и остановился, врезавшись в ноги хозяйки. Потом, виляя хвостом от восторга, поставил передние лапы Кейт на колени и положил голову ей в подставленные руки.

– Я привела друга, познакомься. – Она почесала ему грудь – это была команда слезать. – Макс, познакомьтесь, это Самсон. Сокращенно Сэм.

– Дружок, да ты сам себе порода, правда? – прошептал Макс псу, опускаясь на корточки, чтобы погладить его. – Как и твоя хозяйка.

У Сэма было толстое крепкое тельце с короткими ножками, как у корги, острые уши, нос фокса и бархатные коричневые глаза, которые и подкупили в свое время Кейт. Спина, покрытая черно-коричневой шерстью, заканчивалась длинным шелковистым хвостом, подметающим пол.

– Даже предположить не могу, что он делал у меня в спальне, – сказала Кейт. – Вчера вечером порвал пакет с сухим кормом и рассыпал по всей кухне. – Макс попытался встать, но Сэм протянул лапу, прося его остаться. – Вы ему понравились, – заметила Кейт.

Гостиная казалась пустынной, потому что окна выходили на север, и там всегда было темно; к тому же в ней почти не было мебели. А теперь Кейт увидела ее глазами Макса и поняла, что комната показалась ему не просто пустой, а временным пристанищем.

– Выпьете что-нибудь, пока я приготовлю ему ужин? – спросила она, пытаясь найти повод скрыться в другой части дома. – У меня есть вино из коробки и пиво.

– Пива хорошо бы.

Сэм прибежал на кухню и уселся у своей миски, а Кейт тем временем взяла пластмассовую чашку и банку «Олимпии» из холодильника для Макса.

– Вы назвали его Самсоном из-за физической силы, или у него просто сильный характер? – поинтересовался он, наблюдая, как Кейт накладывает в миску Сэма тушеную говядину.

– Тогда я этого еще не знала. Я нашла его в городском приюте, как только приехала сюда.

– А давно это было?

– Два месяца назад. – У Кейт раньше никогда не было собаки, но мысль пришла ей в голову вскоре после того, как она стала работать в музее. Сначала она думала, что это всего лишь любопытство, подсознательное желание на собственном опыте изучить явление, не дававшее ей покоя – присутствие белой собачки на картонаже Ташат. А теперь и Сэм, помимо Ташат, помогал поверить, что Кейт было просто суждено приехать в Денвер – и за Клео ее сюда потянула не только дружба.

– Я лишь однажды взглянула в эти огромные карие глаза, – добавила она, улыбаясь Сэму, – и не смогла оставить его там, так же как…

– Так же как вы не можете оставить Ташат, не попытавшись узнать, что с нею произошло? – закончил за нее Макс.

– Интерес к Ташат растет со временем. А к Сэму у меня любовь с первого взгляда. Это имя происходит от еврейского слова «Шимсон», что означает «подобный солнцу». Мне показалось, что оно ему подходит.

– Это у нас общее? – поинтересовался Макс, кивнув в сторону Сэма, который сидел на задних лапах, соединив передние в мольбе. Теперь-то, если не раньше, Кейт поняла, что Макс именно умолял разрешить сделать томограмму Ташат.

– Мне показалось… – начала она смущенно, но потом выпалила: – Египтяне считали, что если у человека или собаки слишком много волос, это признак варварства.

Макс рассмеялся и по-дружески сжал ее плечи, показывая, что не обиделся.

– Можете осмотреться здесь, если хотите, – предложила она, – пока я подогрею Сэму еду в микроволновке. На веранде, вон за той дверью, я работаю, смотрю телевизор и читаю – да и почти все остальное время провожу там.

Макс вышел на крытое крыльцо, тянувшееся вдоль задней стены дома, но вскоре вернулся с акварельным рисунком.

– Расскажите об этом.

– Египетский судный день. Скопирован с гроба Ташат, но он вполне стандартный. Сердце умершей – кувшин с двумя ручками, расположенный на одной чаше весов, – это иероглиф сердца – его взвешивают, положив на вторую чашу перо истины, символ Маат[25], богини истины и порядка. Мы бы сказали, всего того, что одобрено моралью и справедливостью. – Она указала на мужчину с собачьей головой. – Это Анубис, следит за тем, чтобы сердце не обманывало; а мужчина с головой ибиса – Тот, бог мудрости, считалось, что он изобрел письменность. Он записывает решение судей, в то время как Гор, сын Исиды и Осириса, ждет, чтобы отвести умершую к Осирису, который зачитает ей вердикт – допускают ли ее в вечность. В Рай. Существо с частями льва, гиппопотама и крокодила, что сидит у центрального столба весов, – это Амт. Если сердце слишком тяжело от совершенных грехов, Амт его пожирает, и тогда тебе конец.

– Полагаю, Ташат пропустили в вечность, так как ее сердце легче пера.

– Обычно весы рисуют ровно, возможно из-за того, что решение выносить богам, а не простым смертным. Дэйв считает, что это небрежность художника.

– Ахинею нести он умеет.

От такой внезапной оценки у Кейт в горле застрял хохоток.

– Надеюсь, вы поняли, что сегодня днем ходили по священной территории?

Он усмехнулся, признавая ее правоту:

– Не сразу, но понял.

Кейт поставила тушенку Сэма на пол.

– Если вам еще раз доведется вступить в битву за эту мумию и если вам нравятся опасности, попробуйте упомянуть имя Нефертити – Царицу Эхнатона, помните ее знаменитый бюст?

Макс кивнул:

– А почему?

– Некоторые весьма уважаемые египтологи считают, что она и есть Сменхкара.

– Господи, как жаль, что я не знал этого сегодня! – Макс позвав Кейт с собой и вернулся на крыльцо, к ореховому рабочему столу. – Что вы имели в виду, говоря «плюс-минус двадцать пять лет»? Разве на гробе не написано, когда Ташат умерла, или хотя бы когда родилась?

– И да и нет. Египтяне записывали даты как «Год Первый» или «Год Пятый» или какой-то еще, но это годы правления отдельно взятого фараона, а у нее на гробе три разных даты. Две из них странные, но все же…

– В каком смысле – странные?

– Большинство египтологов считает, что Эхнатон правил семнадцать лет, а тут… сейчас покажу. – Она подвинула к себе листок бумаги и написала три имени, добавляя в скобках время правления каждого фараона. Потом к каждому она подписала дату с гроба Ташат.

Эхнатон (17) Год 18-й

Сменхкара (3?)Год 4-й

Рамзес (2) Год 1-й

Макс сразу уловил суть.

– Значит, у Эхнатона не было Года Восемнадцатого, а у Сменхкары – Года Четвертого?

Кейт кивнула:

– К тому же это не просто перечень правителей, потому что в нем не хватает трех фараонов – Тутанхамона, Эйе и Хоремхеба, они шли именно в такой последовательности между Сменхкарой и Рамзесом. Хоремхеба считают последним фараоном Восемнадцатой Династии, потому что он, женившись, присоединился к царской семье. Между Сменхкарой, кем бы он или она ни был, и Рамзесом – по меньшей мере двадцать четыре года.

– Так значит, первый Рамзес начинает новую царскую линию, Девятнадцатую Династию?

Кейт снова кивнула:

– Очередной военный, как и Хоремхеб.

– Если Рамзес трон не унаследовал, то человек, написавший эти даты, в то время был жив, если знал, что тот взошел на престол. То есть получается, что самая информативная дата – это «Год Первый» правления Рамзеса.

Кейт начала замечать, что Макс Кавано – далеко не посредственный диагност.

– Я согласна, но это все равно не объясняет, почему тут три даты, а не одна.

– А что значит вопросительный знак после Сменхкары?

– Никто не знает наверняка, шел ли он после Эхнатона или они правили одновременно. Если верно второе, то их правление проходило совместно в последний год царствования Эхнатона. Нефертити действительно исчезла из виду в последние три года правления мужа, но никому не известно, с какого времени они начали отсчет совместного правления. Это одна из причин различающихся версий хронологии фараонов.

– Черт возьми, столько деталей мозаики утеряно, – пробормотал Макс, запуская пальцы в волосы. – Многого мы так никогда и не узнаем.

Испугавшись, что и так уже слишком озадачила его, Кейт решила рассказать что-нибудь такое, за что можно зацепиться, в чем нет сомнений.

– Я согласна, что иногда мы принимаем желаемое за действительное, но я, как и вы, не могу согласиться с доводами людей типа Дэйва Бровермана. Пока не могу. Потому что на картонаже Ташат было еще одно стихотворение. – Кейт помолчала, а потом начала читать наизусть:

– Сначала голос взбунтовался против тьмы, и стал настолько громок, что темные воды заволновались.

Это поднимался Тему, чья голова похожа на лотос с тысячей лепестков. Он вымолвил слово и от него отделился лепесток, изогнувшись на поверхности воды.

Он воплощал желанье жить. Из ничего он создал себя, свет. Рука, разделившая воды, воздела солнце и расшевелила воздух.

Он был первым, он был началом. Потом возникло и все остальное, как лепестки, расплывающиеся по пруду.

И я могу поведать тебе эту историю.

Я просыпаюсь в темноте, суетятся птицы,

шепчут деревья, трепещут крылья.

Это утро моего рождения, первое из многих.

В храме рычат львы и дрожит земля.

Но только завтрашний день следит за сегодняшним.

Норманди Эллис «Пробуждающийся Осирис»