"Русская фэнтези-2008" - читать интересную книгу автора (Остапенко Юлия, Климкина Людмила, Молокин...)

Юлия Остапенко Лицо во тьме

Айлаэн — городок маленький; в маленьких городках люди добрее. А если до большого города далеко, то и доверчивее. Нет, конечно, чужаков особенно нигде не привечают, но если чужаки в диковинку, то к незнакомцу сперва как следует присмотришься, хотя бы сквозь щёлочку между ставнями — а ну как гонец из самой Бастианы с чем-нибудь интересным пожаловал? И вроде боязно, а всё одно любопытство верх берёт. Стоит Айлаэн в излучине мелкой речушки, в стороне от торговых дорог, новости здесь — редкость. И опять-таки, как ни крути, а в людях верх берёт доброе.

Потому-то когда под вечер в гостиницу «У Шиповника», притоптывая ногой и отряхивая грязь с сапога, входит чужак, взгляды, немедля к нему обратившиеся, исполнены скорее любопытства, чем подозрения. Сам хозяин, старый Алько по прозвищу Шиповник, уже торопится навстречу. Чужак хорошо одет и собой хорош: высок и статен, лицо от загара смуглое, плечи широкие, руки крепкие. По всему видать, ехал спешно и устал: дышит тяжело, чёрные пряди спадают на скуластое лицо из-под низко надвинутого капюшона. Шиповник так и норовит заглянуть под него, пританцовывая рядом с необычным гостем. Посетителей в таверне всего-ничего — дюжины не наберётся. Прочие завсегдатаи собрались сегодня у Кривого Улла, извечного Шиповникова конкурента — повезло проходимцу заполучить на вечер заезжего певуна. В Айлаэне всего две гостиницы, и хозяева их глотки дерут друг дружке столько, сколько их заведения стоят на айлаэнской земле. Ну да теперь сровнялись, кажись: Кривому Уллу певун, который не заплатит за постой и харч, ещё и денег стребует за выступление, а Шиповнику — этот господин. Явно ведь прибыл из большого города: сапоги у него ладные, и гнедой конь, на котором господин прискакал, сразу видать, целого состояния стоит…

Вот так смекает Шиповник, провожая дорогого гостя на почётное место посреди зала, наскоро отирая скамью собственным передником — не робел бы, так сапог бы поцеловал. Гость, даром что сдаётся усталым, милостиво улыбается, просит ужина и кладёт золото в пухлую хозяинову ладонь. Золото тускло блестит в полумраке гостиничного зальчика, и блестят глаза дюжины Шиповниковых посетителей, подавшихся вперёд, а уж глаза Шиповника — теми и вовсе сигнальные костры разжигать можно. Золото в айлаэнской таверне! Ну, видать, не иначе как принц какой пожаловал, изволит путешествовать инкогнито, мир повидать решил. И придвигаются ближе бочар, кожевник и портнов подмастерье, сын сапожника тянет шею, и мальчишка-конюх, успевший управиться с гнедым жеребцом, бочком-бочком от двери — поближе. Вдруг услышит что интересное, не меньше чем на месяц станет героем средь всей айлаэнской детворы.

— Надолго ли к нам, милостивый государь мой? — лопочет пройдоха Шиповник, а сам уже прикидывает, сколько выклянчить у смуглого господина за постой. Он небось и цен-то здешних не знает — ну что ему такие городки, как Айлаэн, он их сотнями видал, всё перемешалось давно. Так что если посноровистей подойти к делу…

— На три дня, — отвечает смуглый господин. Голос у него низкий и хрипловатый, не столь мягкий, как можно было бы ждать, видя его улыбку — лёгкую, будто лунный лучик. Капюшон плаща всё ещё низко надвинут на лицо, глаз не разглядеть. «Подозрительно», — шепчет смекалистый портняжка сыну сапожника, а тот отмахивается, глазея на господинов меч. Вернее, на ножны — из взаправдашней замши, тиснённые позолотой, да и рукоять меча — загляденье. Подмастерье кузнеца (он тоже здесь) восхищённо цокает языком, узнавая работу бартарских мастеров. Смуглый господин улыбается тонкими тёмными губами; а улыбается ли глазами — ну кто ж его разберёт?

— На три дня, — говорит снова. — Я остановился бы здесь, если позволите.

Зал вздыхает, как один человек. Шиповник едва не подпрыгивает, поняв, что в эти три дня весь Айлаэн будет драться за право выпить кружечку у старого Алько да поглазеть на чужеземца. Потому как веет от чужеземца чем-то пряным, неведомым, что пробивается скозь запах пыли и немытого тела, накопившийся за долгие дни изнуряющей дороги. И уже предвкушает Шиповник долгие беседы у очага (позвать старого Ранса, самый умный в городе, холера, и господина Вирталя можно попросить, да и мальчишка Овейн сойдёт, студиозус всё-таки), и учёные споры, и дивные рассказы о далёких и чудных городах, и стопочку меди (побольше) и серебра (поменьше), что оставят у него добрые жители Айлаэна, придя поглядеть да послушать…

Так думает Алько, суетясь и шлёпая служанок, чтоб пошевеливались. Краем уха он слышит, как кто-то — ну конечно, проныра Виндайл, самый смелый и языкатый из тех, кто собрался сегодня у Шиповника, — спрашивает незнакомца, откуда он да куда путь держит, а потом ещё что-то, и тот отвечает спокойно и любезно, вроде бы ничуть не серчая. Слышит это Шиповник и улыбается до ушей, а в кармане у него позвякивает чужаково тусклое золото.

И вот когда Виндайл придвигается ближе, а с ним и прочие, уже завязав беседу, и когда Шиповник выбегает прикрикнуть на них для виду, что, мол, насели на гостя, мужичьё! — вот тогда-то смуглолицый чужак выпрямляет спину, затёкшую от долгих часов в седле, поднимает голову и откидывает капюшон. И плащ откидывает тоже, забросив за плечо, оголяя левую сторону груди.

И умолкает проныра Виндайл на полуслове — будто разом откусил свой вёрткий язык. Отхлынывает от центрального стола мужичьё. И стоит старый Шиповник белый, что его передник, и руки трясутся мелко, и сам он весь трясётся так, что позвякивает в кармане тусклое золото.

Чужак поводит головой, устало растирает затёкшую шею, прикрывает глаза. Выпрямляет под столом длинные ноги в дорогих сапогах и, будто не замечая всеобщего липкого ужаса, приклеившего людей к скамьям, спокойно начинает трапезу. Так же спокойно её окончив, утирает рот и жестом подзывает хозяина. Шиповник подходит на подгибающихся ногах, проклиная тот день и час, когда впустил чужака на двор.

Человек со смуглым лицом, мягкой улыбкой, мёртвыми серыми глазами и иссиня-багровой татуировкой на левой стороне груди спрашивает, где ему найти обиталище Эйды Овейны.

И каждый, кто слышит это, незаметно скрещивает пальцы под столом, благодаря Бога Кричащего, что смерть сегодня пришла не в его дом.


Обычно это происходит так: два десятка молодчиков в красных плащах врываются на подворье, чаще конные, и рубят всё, что оказывается у них на пути. Потом, разобравшись, какое из мёртвых тел принадлежит хозяину, привязывают его к коню своего командира и уносятся прочь, влача останки несчастного по мостовой. Дом сжигают, превращая его и в очищающий, и в погребальный костёр для тех, кому не посчастливилось оказаться под крышей еретика. Ступивший под кров отступника есть отступник; Бог Кричащий совершенно непререкаем в этом вопросе. Суд его скор, возмездие — стремительно, и слуги его тверды равно и духом, и рукою.

В год загорается несколько дюжин таких костров. Чем больше город, тем чаще, конечно, ибо в больших городах люди злы, и ересь легко пускает корни в их чёрных сердцах. Айлаэн — городишко маленький, и Стражи Кричащего навещают его совсем редко, а в последний раз — так и вовсе уже никто и упомнить не мог, когда и как это было, хотя разговоров после набегов Стражей хватает по меньшей мере на год. Стражей не боятся, как не боятся Кричащего, как не боятся чумы и смерти. К чему страх перед тем, что всё равно явится за тобой, коли будет на то его воля, и ничем ты ему не помеха? Придёт и придёт. Суждено так было, значит.

Впрочем, в последнее время стали говаривать, что вроде бы и толки про судьбу — тоже ересь. Потому про судьбу толковать перестали. Что толковать-то?

О приближении Стражей узнают по завесе пыли на горизонте и алому мареву плащей над нею. Кидаются по домам, кто успеет, так, будто впрямь можно укрыться и переждать бурю; матери прячут детей под подолами, собаки забиваются по конурам. На сей раз никто не успел, да и не подумал прятаться. Айлаэн — городишко маленький, и даже на памяти стариков в него никогда ещё не присылали Клирика.

Клирики в отличие от Стражей ходят тихо. Чаще по двое, реже по трое, совсем редко — поодиночке. Клирик-одиночка — мастер, умелец, возлюбленный слуга Бога Кричащего, пославшего на слугу своего столь всеобъемлющее благословение, что не след ему бояться ни стали, ни отравы, ни людской ненависти. Клирик не врывается во двор и не рубит головы, не поджигает и не волочет за конём истерзанные тела отступников. Да и меч-то ему нужен скорее для того, чтоб оградиться от лесных разбойников, которые нападут на него прежде, чем успеют разглядеть лицо, вытатуированное на левой стороне его груди. Из-за этого лица, того, что сами Клирики именуют Обличьем, в народе их прозвали «обличниками». И слово это произносят (если произносят: поминать обличников считается не к добру) шепотом, скрестив под столом пальцы знаком, отводящим беду.

Ни подмастерья, ни сапожников сын, ни служанки Шиповника, ни сам он, да и никто из всех, кого они знали, никогда не видали прежде обличника. Если б видали, может, узнали бы сразу. А не узнали бы — что с того?

Пришёл-то он не за ними.

Поев, испив айлаэнского вина и отдохнув после долгой и трудной скачки, смуглолицый чужак с ледяными глазами встал и вышел из гостиницы вон. Лишь когда он скрылся за поворотом дороги, посетители осмелились броситься врассыпную, оставив Шиповника заламывать руки и подсчитывать убыток с тем же рвением, с каким всего час назад он подсчитывал грядущий доход. Ибо знал он: ближайшие три дня ни один айлаэнец не ступит на его порог.

А человек с вытатуированным на груди лицом шёл тем временем лёгкой, пружинистой походкой по темнеющим в сумерках айлаэнским улочкам — только что не насвистывал. Плащ свисал с его правого плеча, оставляя открытой грудь, плотно обтянутую чёрным шёлком, с глубоким вырезом на левой стороне. Он ни с кем не говорил и ни у кого не справлялся о дороге, а люди, встречавшиеся ему на пути, так и столбенели, стоило им кинуть взгляд на его торс. Вот так и шёл, оставляя за собою след из камнем вставших людей.

Дом госпожи Овейны, наиболее почитаемой дамы города, стоял в самом центре Айлаэна, недалеко от фонтана — местной гордости. Хороший домик, не слишком большой и не маленький, опрятный, увитый виноградной лозой, с просторным палисадником и высаженными в ряд абрикосами у ограды. Обличник прошёл меж абрикосов пружинистой своей походкой и встал напротив двери, но не постучал кулаком, возвещая пришествие мести Бога Кричащего, как сделал бы Страж в алом плаще. Вместо этого он вынул из поясной сумы небольшой свиток и развернул его. Извлёк из-за пояса кинжал, одним сильным движением пришпилил послание к дубовой двери — и загудел клинок, подрагивая меж кроваво-красных письмен, выведенных на листе.

Потом обличник отвернулся и пошёл прочь, откуда явился — пружинистым лёгким шагом. Ветерок, особенно ласковый в Айлаэне в это время года, шевелил полы его плаща и чёрные пряди над гладким высоким лбом.

Вернувшись к Шиповнику, обличник спросил, какая ему отведена комната, поднялся в неё и уснул спокойным крепким сном человека, выполнившего свой долг.

Но долг его был ещё далёк от окончательного выполнения, и он прекрасно об этом знал.

* * *

Три дня — столько отводилось Эйде Овейне, айлаэнской шоколаднице, и её брату Ярту Овейну, студиозусу, чтобы добровольно сдать себя в руки Клирика Киана и позволить препроводить их в Бастиану, дабы могли они предстать пред Святейшими Отцами церкви для дачи объяснений в связи с подозрением в ереси. Этот срок — три дня — Святейшие Отцы давали всегда, коль уж доходило до привлечения Клириков. Сие означало, что случай ереси — особый, что он вовлекает в происходящее прочие лица, и обвиняемым предоставлялась возможность с полной добровольностью отдаться на милость слуг Божьих и посодействовать им всяческими путями. Говоря проще, церковь оставляла своим детям возможность искупления. Но дети всегда глупы, и редкие из них пользовались этим шансом. Многие, очень многие встречали слуг Божьих топорами и вилами, выставленными из окон. Тогда приходили Стражи. Но чаще Стражи приходили сразу. То, что на сей раз они не пришли, было одновременно великой удачей — и приговором, куда более страшным, чем быстрая смерть от меча в собственном домике, опрятном и уютном, с абрикосовым палисадником.

Домик, впрочем, всё равно сожгут. Это также значилось в послании, которое Клирик Киан пришпилил своим кинжалом к двери дома женщины, которую он любил и которая любила его семь лет назад.

Она использовала весь отпущенный ей срок и пришла вечером последнего дня. Эйда Овейна, одна из самых красивых и самых влиятельных женщин Айлаэна, ехала по враз опустевшим улицам города, которым ещё вчера владела почти безраздельно и который смотрел теперь сквозь щёлочки в ставнях, как она держит путь на собственный погребальный костёр. Она ехала верхом на породистой игреневой кобыле, такой же стройной и сухощавой, как сама госпожа Овейна, такой же надменной и прекрасной, так же роскошно и утончённо выряженной в лучшее, что только сыскалось в богатом доме Овейнов. На кобыле было белое кожаное седло, парчовая попона и уздечка, инкрустированная серебром, на госпоже Овейне — дорожное платье пурпурного бархата и белоснежный плащ, отороченный серебряной тесьмой. День выдался пасмурный — вообще лето в том году не задалось, дожди так и зарядили с самого солнцестояния, — и она надела капюшон, но не стала опускать его слишком низко, и синие глаза её смотрели спокойно и твёрдо со смертельно бледного лица из-под аккуратно уложенных чёрных кос. Многие из тех, кто провожал её взглядом, прижавшись к щёлочкам между ставнями, плакали и делали охранный знак, хотя нелепо и даже кощунственно было призывать Кричащего в помощь этой женщине, которую сам Кричащий призвал для суда и кары.

Клирик Киан тоже смотрел на неё; его мёртвые серые глаза, невероятно ясные, глядели спокойно и сухо, пока он стоял в воротах гостиницы «У Шиповника» (долго, ох долго ещё люди будут обходить это место стороной!) — стоял, уперев кулак в пояс и наблюдая, как она приближается. И когда их взгляды встретились, его глаза, глаза того, кто звался когда-то Кианом Тамалем, ничуть не потеряли ни ясности своей, ни мертвенности.

— Ты пришла одна, — сказал он.

И это было первое, что она услышала от него — с тех пор, как он бросил ей в сердцах: «Тебе не понять!» — и вышел вон из дома в Бастиане, семь лет назад.

Эйда кивнула, глядя ему в лицо.

— Следует ли понимать это так, что брат твой, Ярт Овейн, презрел волю Кричащего и отверг его зов? — спокойно спросил Киан.

Она молчала. Игреневая кобылка помахивала мордой и хвостом, отгоняя ленивых, разморенных непогодой мух.

Не дождавшись ответа, Киан вывел за ворота собственного коня. Прежде чем сесть в седло, он подошёл к Эйде, так близко, что её нога в бархатной туфельке, твёрдо упиравшаяся в стремя, почти коснулась его обнажённой груди. Эйда опустила глаза — и встретилась взглядом с лицом, вытатуированным на коже Киана.

Нет. Не взглядом. Как можно встретить взгляд существа, глаза которого всегда закрыты?

— Пожалуйста, — сказал Киан, — надень это.

На его ладони лежала, свернувшись, маленькая кожистая змейка, испещрённая иссиня-багровыми пятнышками. Увидев её, Эйда вздрогнула. Она знала, что это, но никогда прежде не видала таких — и помыслить не могла, что однажды одна из них оплетёт её запястье. Но теперь она лишь всё так же молча протянула руку. Пальцы Киана коснулись её кисти. Змейка встрепенулась, будто живое существо, почувствовавшее тёплое солнце, приподнялась, покачиваясь в воздухе, и скользнула с мозолистой мужской ладони к женской руке. Эйда содрогнулась от леденящего прикосновения, непроизвольно тряхнула рукой, будто желая сбросить эту скользкую дрянь, но змейка уже обвилась вокруг руки, впилась в неё всем своим кожистым тельцем, светлея, распластываясь до тех пор, пока не стала совершенно неотличима от собственной кожи Эйды — её белой, нежной кожи.

И когда дрожь и рябь улеглись, стало казаться, словно кто-то нанёс на запястье женщины причудливый синеватый узор — татуировку, подобную той, что темнела на груди Киана.

Эйда всё разглядывала это клеймо на своей руке, когда Киан вскочил в седло и двинулся вперёд, к черте города. И всё ещё глядя на клеймо, она тронула коленями бока своей кобылы, не думая и не понимая, что делает.

— Он совершил ошибку, Эйда, — сказал Киан. Он ехал чуть впереди и даже не повернул головы, говоря это. Его голос звучал мягко и безмятежно — таким, каким она его никогда не слышала. — Ему следовало прийти с тобой. Так было бы проще для всех.

Она молчала. Она боялась разрыдаться, а ей не хотелось показать слабость перед людьми, которые уважали её и почитали последние семь лет. У неё ещё будет время для слёз — в другом месте, далеко отсюда.

Киан пустил коня рысью. Эйда сделала то же. И когда его жеребец пошёл в галоп, кобыла Эйды пошла в галоп.

Зарядил моросистый летний дождь, и капли его будто огнём обжигали клеймо у неё на руке.


Покинув Айлаэн, Киан испытал смесь облегчения со смутной тревогой, как и всегда в подобных случаях. Позади было то, что многие считали в его деле самым трудным, и на сей раз оно вышло проще, чем он рассчитывал. Эйда Овейна занимала высокое положение в Айлаэне. Она была торговкой, но торговала редким и ценным товаром — горько-сладким напитком, весьма популярным в южных землях и в самой Бастиане. Мужское дело, мужская дерзость. Святейшие Отцы считали шоколадный напиток излишеством, дурманящим голову хуже вина, но не это стало причиной ареста Овейнов. Однако именно это могло стать причиной упрямства, столь частого у еретиков, особенно если они считают себя невиновными. Киан не знал, считает ли Эйда Овейна себя невиновной. Она не сказала ему ни слова с той самой минуты, как он увидел её, медленно едущую навстречу ему по пустой айлаэнской улице. Он успел подумать тогда, что, когда они расставались, она не была так красива. В ней появилась зрелость, неизбежно красящая таких женщин, как Эйда, и достоинство, столь же неизбежно сопутствующее зрелости. Когда он подумал об этом, Обличье сказало:

— Она ждёт жалости от тебя.

Он не ответил. Он и так это знал. Как знал и то, что не чувствует ничего похожего на жалость. Она была слишком красива, чтобы её жалеть. И даже мысль о том, во что совсем скоро превратятся эта красота и это достоинство, не всколыхнуло в нём сомнения.

— Она ждёт жалости, — повторило Обличье. — Объясни ей, чего на самом деле следует ждать. Так будет проще.

Позже, решил про себя Киан, когда они скакали по размытой дождём дороге от Айлаэна. Любые сложности, которые могут возникнуть с Эйдой за дни пути, что отделяют Айлаэн от Бастианы, он решить успеет. Сейчас главной его заботой был Ярт Овейн. Киан допустил оплошность, сочтя, что от него не следует ждать неприятностей. Он ждал их скорее от Эйды, зная её упрямый, жёсткий нрав и зная, как высоко она поднялась в Айлаэне. Эти сведения ему предоставили Святейшие Отцы, отправляя с миссией. «Помни, — предупреждали они, — обнаружив, что за ней прислали Клирика, а не Стражей, Овейна наверняка окажет сопротивление». Они сказали, что она забаррикадируется в своём поместье и выставит против Киана наёмников и телохранителей. Ему советовали взять с собой Клирика Артора или Клирика Эндра, хотя и знали, что он всегда действует один. Айлаэн — маленький городок, но даже в маленьком городке знатные персоны создают куда больше сложностей при аресте, чем простой люд — особенно когда дело не просто в скором суде над ересью. Киан получил совершенно чёткое указание: Овейны должны быть взяты и доставлены в Бастиану живыми. В особенности это касалось Ярта; его сестрой при необходимости разрешалось пожертвовать. И вот теперь именно Ярт имел дерзость не явиться на зов Клирика, замыслил сопротивление, тогда как сестра его явилась с покорностью, которой от неё не ждали ни Святейшие Отцы, ни, говоря по правде, сам Киан. А ведь Обличье сразу сказало ему, что так будет. Но он не поверил. Глупец. Мог бы уразуметь, за семь-то лет, что Обличье всегда оказывается правым.

— Она ничем не грозит, — сказало Обличье. — Она боится и ждёт жалости. Это станет проблемой, но позже. Сейчас ты должен опасаться не её.

— Его. Знаю, — сказал Киан. Эйда у него за спиной вздрогнула — так сильно, что он заметил это, даже не оборачиваясь. Киан пристально осмотрелся. Дорога свернула в рощицу, огибавшую подножие холма, и вела меж редкой поросли деревьев. Здесь было трудно спрятаться и устроить засаду, но Киан имел достаточное представление о легкомыслии студиозусов, чтобы быть готовым к чему угодно.

— Через триста ярдов впереди, — сказало Обличье.

— Сколько их?

— Шестеро. По трое с обеих сторон дороги. Лежат в траве. У всех кинжалы. Луков нет.

— Стой, — сказал Киан, поднимая руку. Эйда проехала ещё несколько шагов, прежде чем поняла, что он обращается к ней. Последние несколько часов, пока он переговаривался с Обличьем, она ехала рядом с совершенно стеклянным взглядом. Теперь только посмотрела на его предостерегающе поднятую руку и натянула поводья.

— Жди здесь, — сказал Киан. Ему не надо было смотреть на неё, чтобы знать, что она покорно кивнула. Он снова огляделся, на всякий случай, и, съехав на обочину, пустил коня пробираться через небольшой овражек, шедший вдоль дороги. По дну овражка журчал ручей, вода весело плескалась под конскими копытами. Киан ехал шагом, стараясь передвигаться как можно тише.

— Слева, — сказало Обличье. — Ты увидишь их, если повернёшься.

Киан повернулся. И увидел.

И тогда, низко пригнувшись в седле, вонзил шпоры в бока коня.

Студиозусы тоже сочли овражек хорошим укрытием и лежали мордахами в траве, оттопырив зады и тиская рукоятки ножей, будто девичьи телеса. Киан, даром что налетел снизу, из заведомо невыгодного положения, в два счёта смёл их конём — пикнуть не успели. Он сразу понял, что Ярта Овейна среди них нет, и не церемонился. Чёрное копыто жеребца пробило лоб одному мальчишке и стукнуло в грудь другого, опрокинув навзничь. Третьему Киан, выхватив меч, срубил голову на скаку. Трое других уже бежали к нему с другой стороны дороги, отчаянно вопя и, видимо, пытаясь таким образом придать себе храбрости. Киан мельком подумал, что если бы они кинулись на него с двух сторон все вместе, пока он ехал по дороге, то могли успеть пырнуть в живот коня. Кто-то вцепился сзади в полу его плаща и потащил вниз, обнажая левое плечо. Киан круто развернулся. Мальчишка, схвативший его, посмотрел на Обличье, Обличье посмотрело на мальчишку. «Не Ярт Овейн; хорошо», — подумал Киан, когда студиозус дико завопил, шарахнулся назад — и через миг рухнул, брызнув на сочную зелёную траву кровью из перерубленной шеи. Оставалось двое; один бросил кинжал и сломя голову бежал прочь. Киан не стал его преследовать.

— Сдавайся, — сказал он, направив залитое кровью лезвие в лицо Ярта Овейна — бледное, худое лицо, перекошенное от страха.

— Где моя сестра, ублюдок? — выкрикнул Овейн, смешно размахивая перед собой кинжалом в вытянутой руке. — Что ты с ней сделал?

— Ты поранишь себя, — сказал Киан. — Брось нож и ляг на землю, Ярт.

Его хрипловатый негромкий голос, казалось, на мгновение смутил паренька. Тот растерянно шагнул назад, вертя головой, будто надеялся, что сестра, которую он так храбро и так глупо пытался спасти, выскочит из-за дерева и сама кинется ему на выручку. Киан воспользовался его замешательством и ударил клинком по руке плашмя, целясь в костяшки пальцев. Мальчик вскрикнул и выронил кинжал. Киан выдернул ноги из стремян и спрыгнул с коня — прямо на Ярта, сбив его с ног. Они покатились в траву. Парень кричал и дёргался, вслепую лупя кулаками. Киан перехватил его запястья, без труда сжал одной рукой и наскоро связал собственным Яртовым поясом. Потом поднялся, оставив мальчишку барахтаться в траве, и бережно вынул из поясной сумы вторую кожистую змейку с переливчатым синим узором на блестящей спине. При виде змейки Ярт Овейн тонко вскрикнул — и застыл, будто парализованный, глядя вытаращенными от ужаса глазами, как Киан подносит вертящуюся в ладони ленточку к его руке. Змейка соскользнула, поёрзала, устраиваясь, впилась в плоть — и растаяла, оставив на коже Ярта бледный голубой след.

Киан размотал пояс Ярта, обвитый вокруг запястий студиозуса, и бросил его на землю.

— Где твоя лошадь?

— В кустах, — всхлипнул парнишка. Когда Киан видел его в последний раз, он был совсем малышом и очень походил на Эйду. Теперь, к восемнадцати годам, он вырос в нескладного долговязого юнца с острым носом и по-школярски гладко выбритыми впалыми щеками.

— Как она, справная? Или те, что у твоих товарищей, были лучше?

— У… — парень прерывисто вздохнул, похоже, осознав наконец, что все его друзья, кроме одного — все, кого он втравил в эту глупую авантюру, — мертвы, мертвы по его вине. Ему стоило явного труда продолжить: — У Лорика ко… кобыла…

— Возьми кобылу Лорика, — сказал Киан. — Мы поедем быстро. Возвращайся на дорогу и жди нас там.

Пока Ярт всхлипывал, остервенело растирая руку, будто надеялся содрать с неё синюю отметину, Киан поднял и прицепил к своему поясу его кинжал, отёр от крови меч и подозвал отбежавшего коня. Впрочем, за коня можно было не волноваться: на его правой передней ноге, над копытом, виднелся точно такой же голубоватый узор, что и на запястьях Овейнов. Киан поправил плащ, прикрыв им левую сторону груди, вскочил в седло и, оставив мальчишку позади, выехал на дорогу, чтобы вернуться туда, где его покорно дожидалась Эйда.

— Можем ехать, — сказал ей Киан. — Твой брат теперь тоже с нами.

Она подняла на него ничего не выражающие глаза. И сказала:

— Это не ты, Киан. Это… это та тварь в тебе.

— Нам следует поторопиться, — ответил он. — Ты, должно быть, устала, но потерпи ещё немного. Вскоре мы сделаем привал.


— Это я виноват. Прости меня, Эйда, я так виноват…

Её белый плащ извозился в грязи и дождевой воде, тёмными потёками разукрасившей парчу. Непрактично оделась, думал Киан, раздувая угли в так и норовящем погаснуть костерке. Дрова отсырели, и искра высекалась плохо, а зажёгшись, ту же меркла под ударами дождевых капель, срывавшихся с мокрой листвы.

— Я не должен был втягивать тебя… прости меня, прости…

Эйда не отвечала, только неотрывно смотрела на брата и беспрестанно гладила по руке. Киан поворошил угли палкой, наконец удовлетворился их яркостью и поправил вертел над костерком. Под вечер сильно похолодало, и он запахнул плащ на груди. Обличье под тёмной тканью, казалось, дремало, успокоенное теплом.

— Что им нужно от нас?

Голос Эйды, от которого он вновь успел отвыкнуть, прозвучал резко и хлёстко. Словно она приказывала, словно требовала немедленного и чёткого ответа.

— Спроси своего брата, — сказал Киан, поворачивая вертел. Вырвавшийся из золы язычок пламени лизнул тушку зайца, ошпарив и превратив в уголья нежную плоть. — Мне неведомы прегрешения, за которые воздаётся кара Кричащего. Я лишь слепой и немой слуга его.

— Ты его слепой и безмозглый раб! — выкрикнул Ярт Овейн высоким, плаксивым голосом. Киан чуть заметно улыбнулся, поплевал на пальцы и ухватился за вертел с другой, раскалённой стороны.

— Вот поэтому, должно быть, Кричащему и неугоден твой брат, Эйда Овейна, — сказал он почти весело и повернул зайца непрожаренным боком вниз.

Эйда перестала гладить руку Ярта и схватила её обеими своими руками, будто предостерегая, но мальчишка уже разошёлся.

— И добро бы просто слепой и тупой — то было бы полбеды! Вся беда в том, что вам нравится быть тупыми! Вы ненавидите знания, сама мысль о знании вам противна! И вам, и вашему безмозглому богу! Только и знаете, что закрывать университеты да жечь учёных мужей на кострах! Да вы просто завидуете! Вам ума хватает только на то, чтоб понять, как мало его у вас, и вы завидуете!!!

— Тише, Ярт, о боже, да замолчи, замолчи же ты! — твердила Эйда, пока он вопил, брызжа слюной и нервно дёргая шеей. Привычка всех студиозусов: Киану приходилось арестовывать их и прежде, и каждый вот так же дёргал шеей и орал, видимо, воображая, что его пригласили на что-то вроде теософского диспута. Когда же стены каменного мешка смыкались вокруг них и начинался взаправдашний диспут, они продолжали кричать, но уже не так, вовсе не так. Не в хулу Бога Кричащего, но во славу его.

— Готово, — сказал Киан, ловко стаскивая с вертела пышущую аппетитным жаром заячью тушку. — Будете?

— Чтоб ты сдох, чтоб провалился, пёс проклятый, — сказал Ярт Овейн и заплакал.

Эйда снова гладила его по рукам и по голове, тихонько приговаривая. Киан с вопросительным видом протянул ей мясо, но она даже не взглянула в его сторону. Он не стал настаивать. Сперва все они так. Восемь дней — долгий срок. Завтра они успокоятся и поедят.

Стучали капли, скатываясь по желобкам листвы, шуршало зверьё в траве, громко всхлипывал мальчишка Овейн. Потом перестал всхлипывать и что-то забормотал, кажется, снова прося прощения. Киан закопал под ближайшим деревом заячьи косточки и сладко потянулся.

— Почему они послали за нами тебя?

Эйда всё ещё гладила руки Ярта. Теперь одними только большими пальцами, крепко обхватив его ладони, быстро, сосредоточенно, словно руки её брата затекли или до смерти замёрзли, и она пыталась их растереть. Синие глаза её, казавшиеся лиловыми в сумерках, неотрывно смотрели Киану в лицо.

— Они меня не посылали, — ответил он наконец без нерешительности и смущения. Он знал, что она спросит об этом; Обличье сказало ему. — Я сам вызвался для выполнения этой миссии. Сперва Святейшие Отцы доверили её Клирику Эндру, но я попросил, и её препоручили мне.

Она, казалось, онемела — или вовсе не знала, что на это сказать. Потом только и выговорила:

— Почему?

Он мог ответить ей, но зачем? Она всё равно не поняла бы, да и ни к чему был этот разговор. Киан вытер руки о мокрую траву.

— Друзья твоего брата, с которыми он бражничал и богохульствовал в тавернах, — сказал он, — и которых ты принимала в своём доме… это те, кто был с ним на дороге? Ярт? Это были они?

Парнишка вызывающе засопел: не буду, мол, говорить с тобой, проклятый инквизитор! Киан улыбнулся краешком губ. Он не был инквизитором — и пройдёт ещё немало лет смиренного и ретивного служения Богу Кричащему, прежде чем ему доверят таинство обращения отступников. Пока же он делал лишь то, для чего был призван — вёл их туда, где им даруют спасение.

— Ярт? — повторил Киан по-прежнему мягко, но чуть более настойчиво. Обличье на его груди сонно вздрогнуло, послало волну крови к сердцу. Ярт тоже вздрогнул, так сильно, что Эйда разжала руки и отпустила его.

— Не все, — неохотно ответил мальчишка. — Только… только двое. Остальные… ну, они…

— Я не прошу тебя отвечать, где они. Рассказывать это ты будешь не мне. Но я хотел удостовериться, что не совершил преступления, покарав их прежде воли Кричащего. Хорошо. Спасибо, ты снял камень с моей души.

— Они будут пытать нас? — спросила Эйда. Спокойно спросила, безо всякого выражения.

— Конечно, — так же спокойно ответил Киан.

— А если… если мы…

— Да что бы мы им ни сказали, Эйда! — воскликнул Ярт, теперь уже не с истеричной злобой, как прежде, а с отчаянной, залихватской бравадой. — Я-то ничего не скажу, увидишь, но пусть бы всё рассказал, словечко в словечко выложил все разговоры, что мы вели в университете, — им всё будет мало. Они думают, что у человека язык развязывается только на дыбе. Они не верят в добрую волю и слов-то таких не знают, им бы всё только жечь и убивать!

Киан ничего не сказал. Самое удивительное, что мальчик говорил правду. Но он не понимал этой правды. Он не знал, что крик угоден Богу, ибо чтит Голос его, но не всякие крики суть Голос Божий, и не каждый умеет кричать. Святейшие Отцы учат этому. Учат терпеливо. И Киан верил, что в последнем крике, который исторгнется из глотки этого заносчивого петушка, прозвучит долгожданное понимание.

— Давайте поспим, — предложил он. — Завтра выйдем на пустошь, там дорога будет трудной.

Мальчишка снова выкрикнул что-то оскорбительное, Эйда снова промолчала. Киан завернулся в плащ и безмятежно уснул. Обличье сонно пульсировало на его груди.


Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись!!!

Он проснулся, но слишком поздно. Не сразу понял отчего: обычно его сон был чуток, и это делало его хорошим стражником в те времена, когда на левой стороне его груди ещё не появилось татуировки. Но на сей раз он не смог проснуться, когда следовало. Слышал предостерегающий крик Обличья, бившийся внутри его мозга, но проснуться не мог. Что-то мешало. Лишь когда Киан открыл глаза и ощутил острую вспышку боли в виске, он понял, что это был не сон, а беспамятство. Кто-то ударил его по голове, пока он спал. Но и там, в вязкой цепкой тьме, он слышал Обличье и видел его. Он всегда видел его, даже во тьме.

Видел, слышал — но не смог вовремя ответить на зов.

Он успел заметить над собой перекошенное от страха, но странно сосредоточенное лицо Ярта Овейна — и через мгновение ослеп от боли, по сравнению с которой боль в виске казалась безобидным комариным укусом. Кажется, ему оторвали что-то — руку или ногу? Нет, руки и ноги на месте — на месте и связаны… Но какую-то его часть пытаются от него отсечь, и она жжёт его, так, как жгла бы уже оторванная конечность, когда мерещится, будто она всё ещё при тебе и так болит…

А хуже всего было то, что он знал это чувство. Знал эту боль.

— Ярт. — Голос Эйды звучал издалека, дрожа и колеблясь, как предрассветный сон, который невозможно уловить, как ни старайся. — Ярт, ну что?.. Что?..

Киан застонал. Стон получился сдержанным и негромким. Он постарался дышать ровнее. Он должен был успокоиться.

— Ну что там, Ярт? Что?..

— Да не знаю я! — с отчаянием выкрикнул студиозус, и Киан очнулся окончательно.

Он лежал на земле, на спине, давя тяжестью собственного тела на скрученные руки, голый по пояс, и мокрая трава холодила его лопатки. Овейны стояли над ним на коленях, глядя расширившимися, остановившимися от напряжения глазами — не на него. На его Обличье. О Боже Кричащий, так вот что так болит, понял наконец Киан. Вот что они пытались сделать!

Он почувствовал холод. Звенящий, вымораживающий душу холод беспредельной ярости.

Они раздели его, и теперь всё Обличье было на виду, открытое воздуху и ветру. Небольшое, с половину ладони, не понять, мужское или женское лицо с опущенными синими веками, с плотно сжатыми синими губами выделялось на смуглой Киановой коже. Тонкие линии отливали то голубизной, то багрянцем и, казалось, поблескивали в темноте. «Хотел бы я знать, красиво ли оно», — мелькнула у Киана неуместная мысль, и он ощутил мимолётный укол зависти, какой испытывал изредка, думая об этом. Ярт и Эйда Овейны смотрели на Обличье так, как могли смотреть лишь те, кто не носит его на себе, и видели его таким, каким никогда не видел его Киан. Он-то мог лишь опустить голову и увидеть Обличье наоборот, подбородком вверх, вытянутыми уголками закрытых глаз вниз — или в зеркале, но тогда казалось, будто оно с правой стороны груди, а не на сердце. Носящий Обличье — единственный, кому вовек не дано увидеть истинное его лицо. И потому-то он единственный, кому неведом страх, который чувствуют прочие, когда оно открывает глаза.

«Открой глаза, — мысленно взмолился Киан, — открой же глаза и скажи им…»

Оно не могло.

Они замазали ему глаза смолой.

— Мы можем идти? — Эйда шептала, кажется, больше от страха, чем от нежелания привлечь внимание Киана. — Оно теперь не…

— Я не знаю, — повторил Ярт. Его руки, перемазанные в чёрном и липком, мелко дрожали. — Я не… проклятие! Он очнулся!

Мальчишка принялся дико озираться, ища что-то, потом схватил с земли и занёс над головой камень. Киан ощутил лёгкий удар в висок изнутри — Обличье ослепло, но не онемело, нет, — и понял, что именно этот булыжник едва не проломил ему голову. Он сжался, рванулся и одним движением перекатился по земле в сторону, так что камень с размаху вмялся в податливую влажную землю.

— Перестань! Нет! — Эйда схватила брата за руку. — Ты же обещал мне! Ты говорил, что сможешь…

— Я говорил, что попробую! — заорал в ответ Ярт — и вырвал рукав из её пальцев. — Чья жизнь тебе в конце концов дороже, его или наша?!

Она села на пятки, бледная, с упавшим на спину капюшоном и растрёпанными прядями, выбившимися из кос. Киан осторожно пошевелился. Руки и ноги были стянуты не очень крепко; он не сомневался, что сможет освободиться, но на это уйдёт время. Он всё ещё чувствовал ярость — и боль, боль части его тела, нет, части его, которой они посмели коснуться. Тягучая древесная смола, размазанная по коже, стягивала волоски на груди и жгла, словно калёное железо.

— Вы глупцы, — хрипло сказал он. — Вы не знаете, с чем связались.

В глазах Эйды плескался ужас.

— Ярт, ты говорил, что сосновая смола…

— Сосновая смола с мумиё, — отрывисто закончил тот, сжимая и разжимая кулаки. — Или хотя бы с молотыми костьми. Ну нету у меня мумиё! И кости только заячьи, а если б и были человечьи, всё равно нет ступки, чтобы их растереть. И к тому же… к тому же я никогда этого сам не делал. И не видел даже, как это… Мне рассказывали, — неловко закончил он и заломил пальцы — беспомощным, женским жестом.

Киан почувствовал, что улыбается. Это была та самая улыбка, от которой пели птицы в душе трактирщика Алько по прозвищу Шиповник. Других улыбок не осталось у того, кто звался когда-то Кианом Тамалем.

— А ещё дёготь, — сказал он. — Дёготь даже лучше смолы. Но непременно с примесью из тёртого бараньего рога и мочи того, кто носит Обличье. Или же взять женской месячной крови и добавить к ней мандрагорного корня и негашеной извести. И замазать Обличью не только глаза, но также ноздри и губы.

— Я… я про это слышал, — пробормотал Ярт, похоже, совершенно сбитый с толку. — Но говорят, что смола…

— А лучше всего, — спокойно добавил Киан, — выжечь. Прижать к груди обличника головню и держать, пока кожа не обуглится и не сползёт клочьями. Или надрезать и ободрать, непременно до самого мяса. Так, говорят, надёжнее всего.

Эйда молчала, сидя на пятках и спрятав лицо в ладонях. У Ярта Овейна дрожали губы. И тут он впервые удивил Киана, медленно вытянув из-за пояса и оголив кинжал — тот самый, который Клирик отобрал у него при аресте.

— Думаешь, сможешь? — поинтересовался Киан.

Мальчишка сглотнул. Ещё вчера, в том овражке у дороги, Киан с первого взгляда понял, что он сроду никого не убивал. И дружки его тоже — наибольшее, на что они способны, это пьяная драка в таверне. Чтобы сделать то, что Ярт хотел сделать, нужно было быть иным. Нужно было быть Кианом Тамалем. Хотя бы.

Он был им когда-то.

— Что, малыш, в штаны наложил? — спросил Киан и увидел, как вздрогнула Эйда. Увидел — странное дело, — как просветлело, разгладилось её осунувшееся лицо. Как будто в ней вдруг проснулась надежда. Надежда, что он…

Клирик Киан повёл подбородком из стороны в сторону. И в его льдисто-серых мёртвых глазах скользнула лёгкая горечь насмешки.

— Ты не сможешь, парень. Но не огорчайся. Это всё равно не поможет. Ни смола не поможет, ни дёготь с женскими кровями, ни горящая головня.

— Врёшь, — с вызовом вскинулся Ярт. — Ты нарочно врёшь, ты…

— Неужели ты думаешь, — сказал Киан мягко, — что я не пытался?

Погода стояла всё ещё пасмурная, небо заволокло, и трудно было определить, рассвело ли уже или заря только занимается. Рассвет больше походил на сумерки, и листва в неверном блеклом свету казалась серой. Трое людей, один из которых был связан, другой сжимал кинжал, а третья стояла в траве на коленях, будто собираясь молиться, молчали очень долго.

Ярт стиснул пальцы крепче, словно веля крови возобновить бег по жилам.

— Тогда придётся его всё же убить, Эйда.

— Нет.

— Это единственный путь. Если… если это правда, то…

— Нет! — Она не встала с земли, и взгляд её, коленопреклонённой, был ещё более тяжек, чем если бы она смотрела на него, стоя во весь рост. — Ты обещал мне!

«Она любит тебя, — сказало Обличье. — Она всё ещё любит тебя и больше не ждёт жалости, теперь она сама — жалость. Пользуйся этим, Клирик».

«Любит?» — подумал Киан. Обличье никогда не лжёт и не ошибается. Он это знал. Но всё же переспросил, и в молчании Обличья прозвучал упрёк за то, что он так и не научился доверять до конца.

Эйда шатко встала, подошла к Ярту и взяла его за руку — нетерпимым хозяйским жестом старшей сестры, непоседливый братишка которой заигрался так, что и не дозовёшься. Он вскинул на неё обиженный и робкий взгляд, и Киан внезапно вспомнил его — он видел, как Ярт вот так смотрел на неё много лет назад, когда был малышом, когда не соблазнился ещё учёным зломудрствованием и не помышлял о богохульных речах в тавернах, где так много жадных ушей.

Это было первым, что он вспомнил о них. О них и о себе. Нет, не о себе. О Киане Тамале.

«Что со мной?» — подумал он, внезапно ослабев от страха и закрыв глаза. Но он знал что: они ослепили его Обличье. Ненадолго, но ослепили. И он словно ослеп сам, потому что так привык за семь лет смотреть на мир его глазами. Как такое вообще могло случиться, внезапно спросил себя Киан. Почему он не почуял сразу, как мальчишка подбирается к нему с валуном в кулаке? Прежде с ним такого никогда не случалось…

«Ты знаешь отчего, Клирик, — сказало Обличье с упрёком, который он вполне заслужил. — Тебе не следовало идти одному за этой женщиной. Женщина слепит хуже солнца, хуже смолы. Помни об этом впредь».

Он услышал, как Эйда шепчет брату: «Идём», и как они седлают коней и уезжают. Они забрали его жеребца, преданного слугу его Обличья, который теперь мог противиться зову — так же, как и они. Синие ленты на их коже поблекли и будто стёрлись, словно старые, давно выцветшие татуировки.

Но не исчезли. Никуда не исчезли.

Прежде чем пустить лошадь вскачь, Эйда обернулась через плечо. Киан посмотрел ей в лицо спокойным, непроницаемым взглядом. Она отвернулась.

Он нащупал узел на руках ещё до того, как низкая пелена пыли, поднятая копытами лошадей, осела наземь под тяжестью воздуха, набухавшего влагой в преддверии нового дождя.


Рокатанская пустошь лежала перед ним лоскутным одеялом, куцым и лысым, лишь редкие пучки сухой травы вылезали из расползавшихся швов. Недавняя гроза прибила пыль, что висела над пустошью извечной колеблющейся дымкой. Тощее деревце, примостившееся у дороги, сожгло молнией, и оно стояло там теперь, чёрное и сгорбившееся, будто тело еретика, показательно посаженное на кол у перекрёстка.

— Ищи, — сказал Киан. Плащ, сброшенный с плеч, валялся на земле, горячий ветер с пустоши обжигал истерзанную грудь. У него не было времени искать иные средства, и он отскоблил смолу с груди лезвием ножа. Кровь запеклась на Обличье, и ему всё ещё было трудно поднимать свои синие веки. Возможно, оно даже испытывало боль. Киан никогда его об этом не спрашивал. Он мог спрашивать лишь о том, что было важно для выполнения миссии. И он повторил:

— Ищи.

Ярт Овейн назвал его псом. Его часто так называли. Цепной пёс Святейших Отцов. Те, кто говорил так, сами не знали, насколько правы. Пёс — тот, кто умеет искать. Искать и сторожить.

Они успели уйти довольно далеко за те несколько часов, что понадобились Обличью для полного восстановления. Киан был неприятно поражён тем, насколько далеко. С такого расстояния он уже не мог до них дозваться — ни до них, ни до своего жеребца. Синие змейки, прочертившие узоры у них под кожей («обличьево отродье», как их однажды назвал прожженный еретик, арестованный Кианом, — тоже, к слову, студиозус; это звучало грубо, но смысл отображало столь точно, что Киан и сам стал их так называть — про себя, конечно), синие змейки эти были всего лишь бездумной и бессловесной малышнёй, тенью Обличья, его памятью, и подчинялись воле породителя, лишь пока находились с ним рядом. Обычно большего и не требовалось — Клирику довольно повиновения арестантов, чтобы препроводить их к Святейшим Отцам. Потом, после допросов, перед казнью, им отрубят руки по запястье, и он сможет забрать змеек обратно, для следующего похода. Но если они пробудут в плоти еретиков и вдали от Обличья слишком долго, то могут погибнуть. Киан не хотел этого: он был ревностным слугой Кричащего и любил делать свою работу чисто.

— Ищи, — повторил он снова. Обличье зашевелилось под его кожей, привычно ударило волной крови по сердцу, потом ещё и ещё раз. Оно искало.

— Дурная земля, — сказало оно наконец. — Дурное место.

— Я знаю, — пробормотал Киан, оглядывая пустошь.

— Дурная земля притягивает дурное. Они там, на северной оконечности, меж лесом и холмом. Едут спешно, но кони упрямятся.

Киан удовлетворенно кивнул. Он не стал добывать себе новую лошадь, ибо знал, чего стоит провести неподготовленное животное по Рокатанской пустоши — намаешься так, что проще уж пешком. Если бы всё шло по-прежнему, он бы обогнул это место. Крюк отнял бы лишний день пути, но оно того стоило.

— Дурное место. — Голос Обличья в нём звучал настойчивым, низким шипением, будто повторяя то, что он никак не хотел понять. — Дурное, дурное место. Дурное притягивает.

И тогда Киан понял. Конечно. Они пошли через пустоши не просто так — Эйда знает эти места, и не столь она глупа, чтобы рисковать встречей с волками или тварями похуже волков. Это Ярт потащил её туда.

— Напрямик, — сказало Обличье нараспев, тоненьким голосом, глумливо, но очень узнаваемо. — Напрямик пойдём, Эйда, я знаю, что говорю! Он поможет нам. Я к нему так и так собирался, попозже… мы с Гунсом и Лориком собирались… он нам поможет, вот увидишь!

— Так и так собирался, — повторил Киан и покачал головой. — До чего же глуп мальчишка.

Левая сторона груди садняще заныла, и он с силой растёр её ладонью, не обращая внимания на боль в порезах. Хмурясь, Киан смотрел через пустошь на далёкую ниточку дороги, овивавшей холм у самого горизонта. По ней почти никто не ходит, дорога непроезжая, но ведёт прямиком через лес — там-то они и прошли. Весь вопрос теперь в том, успеет ли он нагнать их прежде, чем они попадут в первую из Кмарровых ловушек.

Киан не стал размышлять над этим. Просто поднял с земли плащ и, набросив его на левое плечо, пошёл вперёд.


Он не успел. Знал, что не успеет. Обличье сказало ему ещё прежде, чем он завидел сполохи огня и почувствовал горький, густой запах дыма.

— Мы опоздали, — сказало оно, и тогда Киан ускорил шаг, обогнул склон холма и оказался перед стеной огня.

Стена была круглой. Она уходила в крутую спираль из центра, в котором стояли брат и сестра Овейны — и билась в корчах охваченная пламенем лошадь Киана. Кобыла Эйды бегала кругами в стороне от огня, ржала жалобно и испуганно. Лошади Ярта видно не было. Мальчишка Овейн, позеленев от напряжения, держал перед собой вытянутые руки, сцепленные в замок, и сорванным голосом выкрикивал что-то слово за словом, не умолкая ни на миг. Эйда стояла у него за спиной, обхватив руками за пояс и ткнувшись лицом ему в плечо. Косы её разлетелись по спине, кончики волос и подол обгорели, плащ теперь вместо серебряной тесьмы был оторочен широкой подпалиной. Надо же, подумал Киан удивлённо, мальчишка в самом деле немного колдун — сумел выставить защиту, и гляди ж ты, держится. Но надолго его не хватит. Он и выставить-то её успел лишь потому, что жеребец Киана носит клеймо Обличья уже третий год. Ловушка Кмарра, приготовленная для обличников, сразу почуяла его и накинулась сперва на лошадь, а потом уж заметила остальных. Если бы Киан шёл с ними, она первым делом вцепилась бы в него. А они успели бы отбежать и смотрели бы теперь, как он корчится, сгорая заживо.

И в этом, возможно, была бы своеобразная справедливость, подумал Клирик Киан, коротко и сухо улыбаясь, и сбросил плащ.

— Ярт! — крикнул он во всю мощь своих лёгких, перекрывая треск пламени, вой ветра, ошалелое ржание умирающего коня и надрывные крики самого студиозуса. Тот дёрнулся, обернулся — и Эйда тоже обернулась. Киан вскинул в воздух раскрытые ладони.

— Не шевелись! Стой, как стоишь! Продержись ещё немного! Я иду!

Тот что-то крикнул в ответ, и пульсирующая спираль огня рванулась в центр, но Ярт спохватился и успел снова замкнуть защиту. Через миг он вновь выкрикивал заклинание; его кадык ходил ходуном, по вискам катился крупный пот. Киан подошёл ближе, и его обдало волной жара. Воздух в шаге впереди колебался под ударами пламени, бесновавшегося совсем рядом. Хорошо держит мальчишка, не мог не оценить Киан. Был, похоже, и впрямь старательным учеником своих мракобесов-наставников. И сам стал бы знатным чародеем, если б длинный язык его раньше не сгубил. Киан глубоко вздохнул. Дрожащий над пустошью воздух полнился запахом палёной плоти и обрывками пепла.

Он сделал ещё один шаг вперёд. И сказал:

— Теперь пускай!

Ярт был, похоже, слишком перепуган, чтобы соображать, а уж тем более спорить. Хороший студиозус. Послушный.

Он разомкнул — с видимым трудом — сцепленные в замок руки и умолк.

И в то же мгновение спираль пламени, будто очнувшись от дурмана, всколыхнулась, взвилась до самого неба и жадно кинулась к Киану, оплетая его дрожащими огненными нитями.

Он смотрел сквозь эти нити, пожиравшие его плоть, на Ярта и Эйду Овейнов, стоявших на клочке серой земли, где надолго теперь останется выжженный спиралью чёрный след. Эйда всё ещё стискивала пояс брата, но теперь подняла голову, и сквозь прутья огненной клетки Киан смотрел в её лицо, подёрнутое дымкой раскалённого воздуха, — словно он был зверь, на которого она пришла поглазеть в ярмарочный балаган. Заговоренное Кмаррово пламя оплело его с ног до головы, примериваясь, выискивая свою добычу, — и впилось в грудь, как голодная пиявка. В долю мгновения оно выжгло, сожрало лик Обличья на его коже и, захлебнувшись от удовольствия, приостановилось, чтобы перевести дух и вгрызться снова. Это было мгновение, которое следовало использовать. Но прежде чем сделать это и выйти из огненной спирали, Киан ещё постоял внутри алого вихря, глядя в ярко-синие блестящие глаза, пылающий в огне, голый, свободный, постоял, украв у своего хозяина этот один-единственный миг, когда он мог снова быть собой и смотреть на неё так, как когда-то.

Потом он сплёл непослушные пальцы узлом, как его учили Святейшие Отцы, сказал четыре слова на запрещённом языке и вышел из своей огненной тюрьмы.

И огонь погас, ворча, облизываясь, довольный уже тем, чем удалось полакомиться.

Киан постоял на ногах ещё секунду-другую. Потом рухнул замертво.

Ярт Овейн стоял, растопырив руки и разинув рот, во все глаза пялясь туда, где только что было это страшное незнакомое колдовство — и вдруг сгинуло, оставив изуродованный лошадиный труп и обгоревшего, едва живого человека.

— Эйда! — крикнул он, очнувшись, когда его сестра вдруг резко отпустила его и бросилась вперёд. Она упала на колени в грязь и золу, схватила в ладони лицо Клирика, который шёл за ними, чтобы схватить и отвести на смерть, и стала звать его, кричать, трясти, бить по тёмным от щетины щекам, целовать в покрытые копотью губы, пока его веки не дрогнули и он не открыл глаза.

Ярт не мог допустить, чтобы он заговорил.

— Эйда, брось его! — подбежав и схватив сестру за руку, крикнул он. — Брось, идём!

— Пусти! — закричала она с диким гневом, который так пугал его в детстве. Ярт выпустил её, и Эйда, просунув руку в грязном рукаве Киану под шею, приподняла его голову и вытерла сажу с его лица. На всём его теле вздувались ожоги, но сильнее всего он обгорел там, где когда-то было Обличье. Теперь на месте татуировки зияла страшная чёрная рана, сочащаяся сукровицей — так, словно в грудь его ударила молния.

— Эйда. — Голос Клирика Киана звучал тускло, едва уловимо. — Эйда…

— Не разговаривай, молчи! Тебе нельзя! Ярт! Ярт, надо что-нибудь…

Тёмная рука легла на её руку — спокойным, почти отеческим жестом.

— Слушай меня, — сказал Киан. — Если ничего не делать, оно восстановится к утру. Может быть, раньше. Если посыпать ожог солью и… обмазать смолой, может, выиграете пару часов. Жаль, нет смолы… Ярт… у тебя не осталось смолы?.. А соль у вас есть?

Ярт тупо покачал головой.

— Боже, да что ты такое говоришь? — вскрикнула Эйда. — Что ты говоришь?! Какая соль, какая смола? Ты же умрёшь от этого!

— Хотелось бы, — прошептал он и слегка улыбнулся. Не единственной, для всех и всего заготовленной улыбкой Киана-Клирика. Другой, той, которую она помнила.

Потом он потерял сознание.

— Эйда, идём, — твердил Ярт.

— Помоги мне, — сказала она. — Возьми его за ноги. Надо унести его с пустоши.

— Да ты в своём уме?! Нам надо бежать! Теперь-то ты сама слышала — до утра он…

— Я не оставлю его, — просто сказала Эйда. — Помоги мне.

И Ярт, охая и кряхтя, проклиная её, себя, а пуще прочего — этого ублюдка, который когда-то брал его с собой на рыбную ловлю в пригород Бастианы, схватился за покрытые копотью сапоги Клирика Киана и с натугой поволок его прочь — от этого места, от мёртвой лошади, от чёрных следов на земле, обратно в ту сторону, откуда пришли они все.


За семь лет не было ни дня, чтобы она не ощущала своей вины. Она несла эту вину с таким же упорством, как и свою гордыню, и одинаково злилась — о, злиться она всегда умела! — если кто-то пытался поколебать в ней как одно, так и другое. Из обычной столичной горожаночки, дочери зажиточного купца, она превратилась в заносчивую провинциалку, непристойно богатую для такого городка, как Айлаэн, и непростительно, огорчительно недобрую для этого городка. Она была упряма и тверда в решениях, она занималась мужским промыслом и справлялась с ним на славу; её бы невзлюбили за это, будь она чуть менее красива. Да что там кривить душой — то, что её приняли в Айлаэне и уважали все эти годы, было всего лишь везением. И никто не знал, что толкнуло эту странную женщину, у которой, казалось, было в Бастиане всё, чего душа ни пожелает, на такой риск: бросить родной дом и перебраться в глушь, где никто её не знает и не спросит, откуда она и в чём её горести…

Она сбежала от него. Сбежала от того, в чём, как думала, была виновата сама. Сбежала — и молила Кричащего, чтобы Киан никогда за ней не пришёл. Но он пришёл. Хотя и не так, как она ждала. И могла ли она теперь противиться воле Бога, избравшего именно этот путь, чтобы покарать её гордыню? Ярт был тут ни при чём. Киан — вернее, та тварь, что поселилась в его груди, — мог говорить что угодно, но Эйда знала, что он ни при чём. Кричащий хотел не Ярта. Он хотел Эйду. За то, что она сделала.

Она была столь уверена в этом, что, когда нашла вызов Клирика, прибитый ножом к её двери, даже не подумала снова бежать. И о Ярте, о бедном своём глупом брате не подумала тоже…

«Я виновата, — твердила Эдйа себе — как прежде, так и теперь, — и я готова платить». Она думала, что готова. Но не знала, понятия не имела, о чём говорит. Хотя видела обличников раньше, в Бастиане. Там они свободно ходили по улицам, заглядывали в лавки и таверны, словно обычные люди, и никто не шарахался от них — привыкли.

Там он был, может быть, счастлив, пока его не послали за мной, думала Эйда Овейна, промывая раны мужчины, с которым они любили друг друга долгие годы назад.

Раны его были ужасающи. Но ещё страшнее ран было то, как быстро они затягивались. К тому времени, когда Эйда с Яртом дотащили всё ещё беспамятного Киана до границ пустоши и положили под раскидистым, влажным от дождя кустом, волдыри, покрывавшие его тело, разгладились и поблекли — а обугленная рана на груди подёрнулась белёсой плёнкой и перестала кровить. Эйда решила всё же промыть раны и вздрагивала, чувствуя, как пульсируют сосуды и шевелятся ткани мышц, сползаясь, срастаясь прямо под её руками. Обличье не хотело оставаться слепым и глухим; оно нетерпеливо тормошило доставшееся ему тело, поторапливая, требуя скорее вернуться к жизни и снова стать его верным рабом. Киан бредил и стонал, горя в лихорадке, пока на его груди вскипала плоть, а Эйда сидела рядом, не зная, что сделать, как помочь ему и себе, и надо ли кому-то помогать.

— Надо было уйти, — бурчал Ярт, слонявшийся рядом с выражением лица, которое досталось ему от их матери и которое Эйда с детства ненавидела. — Вишь, как он резво очухивается, ничего бы с ним не сталось…

— Если бы мы бросили его там, и он начал бы оживать, тамошнее колдовство могло снова его учуять, — отрывисто сказала она. — И если уж на то пошло, Ярт, ты говорил, что это безопасно. Что твой друг примет с распростёртыми объятиями двух еретиков. — Последние слова она произнесла, жёстко усмехнувшись, и Ярт в замешательстве потупился.

— Так и есть… просто… это, должно быть, от того, что на нас его метка! — Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону лежащего без сознания Клирика. — Эти ублюдки только и думают, как бы прижать мэтра Кмарра — он-то ведь знает, как их одолеть! Недаром укрылся за пустошами. Ну и понятно, он поставил ловушки на обличников — потому-то им к нему хода и нет!

— Если он знает, как их одолеть, то почему же сидит за пустошами? — задала Эйда вопрос, который пришёл ей в голову только теперь и который следовало задать, лишь только Ярт подал эту безумную идею. Тут Ярт начал втолковывать ей что-то относительно свойственной всем чародеям нелюдимости, но Эйда больше не слушала. Киан глубоко и ровно дышал во сне. Она отёрла его лицо обрывком собственной юбки, смоченным водой из ручья, смыла грязь, сажу и кровь, и, ей казалось, эту липкую насмешливую холодность тоже смыла. Ей так хотелось верить, что это можно просто смыть.

— Признаюсь, я сглупил, решив идти через пустоши, — признался наконец Ярт, не замечая, что она его почти не слушает. — К Кмарру это самый прямой путь, вот он и понаставил там ловушек — мышь не проскочит. Но если обогнуть холмы и зайти севернее, с болот, то…

— Шёл бы ты, Ярт, поискал мою кобылу, — перебила его Эйда. — Да и свою заодно — вдруг отыщешь. Небось всё бегают по пустоши, бедняги. А не отыщешь, так хоть поесть раздобудь. И принеси ещё воды.

Ярт обиженно насупился и ушёл, бормоча под нос, что она никогда его как следует не понимала. Эйда убрала влажные от пота пряди со лба Киана. Когда он числился бастианским стражником, то, согласно уставу, брил голову, так что она могла лишь мечтать о том, чтобы запустить пальцы в его волосы. Теперь, подумала Эйда Овейна, я могу это сделать.

— Почему ты всё ещё здесь?

Она вздрогнула и выронила его прядь, обнаружив, что он открыл глаза и смотрит на неё.

— Почему ты не ушла?

— Киан…

— Слушай! — Она чуть не вскрикнула, когда он схватил её запястье — ну да, конечно, он всегда был резок и груб, но не с ней, с ней он таким никогда не был… — Слушай, у вас времени почти не осталось. Сейчас уже ночь? — спросил он так, будто не видел.

— Да. Да, ночь. Киан, я…

— Я его не чувствую. Но оно уже близко, совсем близко, Эйда. Оно уже теперь может тебя учуять, хоть и не может пока ломать твою волю. Бери брата и беги, немедленно беги от…

— Я не могу, — беспомощно сказала она.

Он осёкся, и какое-то время она смотрела на его лицо. Оно как будто загрубело, очерствело, губы сжаты плотно и сурово, брови нахмурены — мой Киан, думает Эйда, это мой Киан, мой доблестный стражник Тамаль, который, подумать только, выиграл меня в карты у моего жениха, лейтенанта Тигилла, семь лет назад и…

— Они ведь сожгут вас, дурочка, — сказал Киан. — И тебя, и Ярта… сожгут. А перед тем будут пытать… так, что вы станете мечтать о костре. Я же знаю, как это бывает, я…

Он умолк, закрыл глаза. Его горло вздрагивало, будто он пытался сглотнуть и не мог. Эйда опустила взгляд и провела кончиками пальцев по неровной пока ещё, бугристой мешанине сине-багровых линий, вздымавшейся на левой стороне его груди.

— Зачем? — спросила она — и подумала: как странно, что за все семь лет у неё не было возможности задать ему этот простой вопрос. — Зачем ты сделал это с собой?

Он молчал так долго, что она перестала ждать ответ. А потом сказал:

— Я хотел, чтобы ты мной гордилась.

Сперва Эйде казалось, что она рассмеётся. Ей очень хотелось рассмеяться. Но она знала, что если начнёт, то не сможет остановиться, а ей не хотелось, чтобы он видел её в истерике. Он прощал ей вспышки ярости и, пожалуй, даже именно за них её любил — за то, что она не стеснялась их, не стеснялась его и себя. Ей не хотелось выглядеть перед ним обычной женщиной, слабой, глупой, испуганной женщиной. Не надо истерик, сказала себе Эйда Овейна и ответила очень тихо:

— Глупый ты мой… я и так тобой гордилась.

Он искоса посмотрел на неё, словно решил, что она опять над ним смеётся — прежде она делала это так часто! И было в его взгляде, во взгляде серо-стальных глаз взрослого сильного мужчины нечто настолько по-детски робкое и недоверчивое, что ей захотелось всё же расхохотаться вслух, обнять его, прижаться щекой к его груди и…

…и чувствовать, собственной кожей чувствовать, как дрожит и шевелится, оживая, Обличье, которое он обречён носить.

— Дурак. Самодовольный дурак, — прошептала Эйда.

Он не стал спорить, только вздохнул и коснулся её запястья, там, где синели пугающие изломанные линии. Эйда посмотрела на них — впервые за много часов — и увидела, что они вновь стали яркими и переливаются едва уловимым голубоватым блеском.

— Его нельзя убить, — глухо сказал Киан. — И я… я не могу его одолеть. Я пробовал много раз… никак не могу. Но, может быть… Эйда…

— Да?..

— Может быть, его можно обмануть.

Она долго молчала, ожидая, что он закончит. Потом спросила:

— Как?

— Я не знаю. Ты… может, ты сама поймёшь. Ты ведь всё-таки женщина, — добавил он, будто извиняясь — неожиданно мягким, вкрадчивым голосом. Ласковым голосом Клирика, слуги Бога Кричащего. Эйда резко отпустила его руку и выпрямилась. Обличье возвращалось: его тонкие черты уже проступали на восстановленной плоти. Сколько раз оно уже возвращалось вот так, мелькнуло у Эйды. Сколько раз он жёг себя, резал, мазал негашеной известью? И всякий раз оно возвращается. К утру, если не посыпать рану солью.

— Эйда!

На сей раз она обернулась на окрик Ярта почти с благодарностью, словно он вырвал её из кошмарного сна. Нерешительно поднялась на ноги, боясь оглянуться и посмотреть на мужчину, лежащего у её ног, — мужчину, которого она всего пять минут назад гладила по волосам.

Ярт бежал к ней, ведя в поводу её кобылу.

— Ну, довольно! — крикнул он. — Ничего с ним теперь тут не случится, едем, пока не…

— Боюсь, что уже слишком поздно, малыш, — насмешливо сказал Клирик Киан у неё за спиной.


Он и вправду хотел, чтобы она им гордилась.

Ну в самом деле, кто он — и кто она? Дочь Сандро Овейна, уважаемого горожанина, богача, образованного человека, в доме которого бывают учёные люди, — и единственного сына своего, Ярта, он собирается со временем отправить в Лосуэллский университет. А Киан и читать-то едва умеет, по складам — мать когда-то потратила на занятия с сыном часть времени, украденного у домашних дел, за что отец порол её, справедливо полагая, что его оболтусу грамота ни к чему. Всё, на что мог рассчитывать Киан, — это крестьянский плуг или незавидная доля наёмного солдата. Но ему повезло, и уже в девятнадцать лет он получил пост городского стражника. Как он кичился этим! Получив форменную кольчугу и коричневый плащ с городским гербом, выряжался в них и вечерами вышагивал по бастианской мостовой, красуясь перед местными кумушками, а те так руками и всплёскивали, высунувшись по пояс из распахнутых окон, да строили глазки юному стражнику. У него сразу появилась куча новых друзей, в основном по пирушкам и картёжницким поединкам. С одним из них, лейтенантом Тигиллом, Киан надрался однажды так сильно, что ненароком выиграл у него в карты невесту — прелестную, богатую Эйду Овейну. Больше того — Тигилл был в тот день достаточно пьян, чтобы потащить Киана знакомиться с наречённой. Впрочем, объясняться предоставил Киану, так как сам уже совершенно не вязал лыка. Киан сам толком не помнил, как очутился под недоумённым взглядом красавицы Эйды. Запинаясь, попытался оправдать случившееся, получил пощёчину — и немедленно влюбился. По иронии судьбы всего через месяц после этого события Киан дрался на дуэли с тем самым лейтенантом Тигиллом, отстаивая честь Эйды Овейны — ибо наглый лейтенантишка заявил, что не больно уж хороша эта Овейна, такую в карты и проиграть не жаль, и выиграть — невелико счастье. За свои слова Тигилл расплатился рубленой раной через всё лицо, и с этой меткой в память об Эйде Овейне ему предстояло прожить остаток своих дней. Он был первым, но далеко не последним, с кем Киан дрался за неё — и из-за неё. Она была от природы кокетлива, любила мужское внимание и совершенно не щадила самолюбие Киана; а он был зверски ревнив, вспыльчив и вечно искал повод для драки. Ему нравилось, что она вынуждает его драться. Только так он мог доказать, что действительно её достоин. И доказывал столь рьяно и столь успешно, что вскоре даже её отец сменил гнев на милость и благословил их будущий союз. Они должны были пожениться в начале осени, и тогда же Киан втайне надеялся получить сержантский плащ. Но вместо него накидку с серебряным обшлагом надел Маргель, его друг и собрат по караулу. Эйда говорила, что ничего страшного не произошло, но Киан лишь зло отмахивался. Ей было не понять. Не понять — а он не мог и не собирался объяснять ей, как унизительно для него принимать подачки от её отца — ибо то, что именно он взял на себя расходы по свадьбе и уже купил для наречённых домик в пригороде Бастианы, казалось Киану не чем иным, как подачкой. Но что он сам мог предложить ей, будучи доблестным, но скромным и не особенно смышлёным городским стражником?.. То, что она любит его вовсе не за положение и даже не за доблесть, не приходило ему в голову. Он знал лишь, что хочет, чтобы она гордилась им. Просто — чтобы гордилась, и он бы с честью нёс её гордость и её любовь.

Так всё это начиналось. И вот как теперь заканчивалось. Через семь лет, на границе Рокатанской пустоши.

Ярт Овейн попятился, когда Киан встал и отбросил плащ, которым Эйда укрыла его, пока он горел в лихорадке. Он был ещё бледен, но на ногах стоял твёрдо, и лёгкая улыбка раздвинула обветренные губы. Чудовищный лик Обличья мерно пульсировал на обнажённой груди Киана. Синие веки поднялись, и глаза без цвета и выражения смотрели на Ярта.

— Подойди.

Он не хотел, но ноги, деревянно переступая, понесли его к Обличью, которое его призывало. Оказавшись рядом, Ярт потупился, словно нашкодивший школяр в ожидании отцовской выволочки. Взгляд Эйды в панике метался от брата к обличнику и обратно. Клирик Киан сладко улыбался.

— Так, значит, — сказал он негромким, чуть хрипловатым голосом, от которого кровь у Ярта Овейна застыла в жилах, — значит, ты, Ярт, повёл сестру к старому чародею Кмарру? Думал, он снимет с вас это? — Он выбросил вперёд свою сильную смуглую руку и ухватил Ярта за запястье. Что-то коротко хрустнуло. Ярт взвыл и скорчился, повиснув на руке Клирика.

— Не надо! — вскрикнула Эйда и кинулась к ним. Киан, не оборачиваясь, отбросил её в сторону — небрежным движением, почти не причинив боли.

— Я тебе новость скажу, господин еретик. Старый пройдоха Кмарр и сам заклеймён, потому и боится нос сунуть за пустоши. Иначе хозяин почует его и сможет им повелевать. Как я сейчас могу повелевать тобой. На колени.

— Не надо, Киан. — Эйда плакала, сжавшись на земле и обхватив дрожащие плечи руками. Ярт медленно опустился на колени. Он придерживал вывернутую руку, его взгляд плыл, словно он был вусмерть пьян. Клирик Киан обхватил его подбородок раскрытой ладонью, какое-то время смотрел на него. Потом раздельно сказал:

— Богу Кричащему не угоден ни лжец, ни трус, ни отступник, — и, коротко замахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

Ярт упал в траву, сглатывая хлынувшую носом кровь. Киан отступил на шаг и ударил его в печень носком сапога. Потом ещё раз, туда, где селезёнка. И напоследок, вцепившись Ярту в волосы и приподняв, кулаком под дых. Он был городским стражником и часто разнимал пьяные драки. Он умел бить.

— Нет! Киан, прекрати! Пожалуйста! Перестань, Киан! — Эйда кричала и звала его по имени, будто надеялась, надеялась… на что надеялась?

— Она хочет жалости, — сказало Обличье, пульсировавшее на его тяжело вздымающейся груди. — Она ждёт жалости. Не дай ей жалости, Клирик. Удиви её.

Киан остановился, сжимая и разжимая окровавленный кулак. Ярт скрючился на земле, каждый его вздох был похож на всхлип. Киан почувствовал, как что-то тянет его сзади — почти как несколько дней тому в придорожном овраге, где бестолковый студиозус вцепился ему в плащ, пытаясь стащить с коня. Но на сей раз это был не студиозус, это была она. Эйда. Держала его за сапог, стоя на коленях в грязи, и плакала, подняв к нему вымазанное в слезах лицо. Косы совсем расплелись и рассыпались по плечам, платье изодрано, цвет наполовину сгоревшего плаща уже и не вспомнить. И почему тогда, в Айлаэне, ему почудилось, будто она всё ещё красива?

— Киан, нет… Прошу, перестань. Пожалуйста, не бей его, Киан…

— Кричи, — приказал он.

Она моргнула.

— Что?..

— Кричи. Славь Бога, отступница. Славь, пока ещё можешь.

Она всё ещё держала его за сапог, глядя на него расширившимися, остановившимися глазами с маленького худого лица. Потом зажмурилась. Откинула голову назад, так, что кожа натянулась на горле. И закричала. И кричала, кричала, кричала, всё громче и громче, вкладывая в крик столько муки, что птицы умолкли в ветвях.

Когда она охрипла, сорвала голос и смолкла, Киан слегка пошевелился, высвобождая ногу. Эйда безвольно осела наземь. Он смотрел, как она подползла к своему брату и обняла его, гладя по голове, всхлипывая с ним почти в унисон. Смотрел, и Обличье жарко, яростно, до боли дрожало и корчилось там, где у него когда-то было сердце.

— И отступник восславит Кричащего, и торжество Божье грядёт, — сказало Обличье голосом Киана.

И добавило — так, что мог слышать он один: «Ты понял, Клирик? Теперь можешь идти и смыть с себя грязную кровь еретика. И не вздумай повторять то, что ты пытался сделать, пока меня не было. Не серди меня больше».


Зиграт — город маленький, но всё же побольше и побогаче Айлаэна. И люди там, как легко догадаться, подозрительнее и злее. Но также — и искушённее: многое слышали, многое и сами повидали. Недобрый город Зиграт, ох недобрый, ох и буйные, мятежные головы у его обитателей, ох и часто же по мощенным досками зигратским улицам вихрем проносятся Стражи в алых плащах, да и улыбчивые, неразговорчивые Клирики в низко надвинутых на глаза капюшонах — не такая уж редкость. Потому никто особенно не удивляется и не задаёт вопросов, когда в город входят трое: прихрамывающий юнец с побитым лицом и затравленным взглядом; поддерживающая его на ходу простоволосая женщина в отрепьях, бывших когда-то богатым платьем; и с ними, верхом на игреневой лошади — мужчина с бесцветными льдинками вместо глаз и синим ликом вместо сердца. Клирик ведёт своих жертв в Бастиану — зрелище любопытное, но не настолько, чтоб рисковать ради него головой. Поэтому когда трое проходят по улицам, двери и ставни закрываются. Не слишком поспешно, с нарочитой даже ленцой — так, мол, вот просто решили ставенки прикрыть, а вы, добрые люди, тут вовсе ни при чём. А когда прикроют, прильнут к щёлке и проводят взглядом женщину, потому что до сих пор она красива, и будет красива, должно быть, до самого костра, и люди смотрят на неё, и им жалко.

Вроде бы и отличается недобрый Зиграт от доброго Айлаэна, а, поди ж ты, на деле-то — всюду одно и то же.

В Зиграте Клирик Киан именем Святейших Отцов потребовал лошадей — и получил их. Не самых резвых, но свежих и откормленных, и это, к вящей радости городского конюшего, вполне устроило Клирика. Денег с него, конечно, брать не желали, но он заплатил — он всегда платил, если мог себе это позволить.

— Тщеславие — грех перед Богом Кричащим, — сказало Обличье.

Эйда слышала, как оно это сказало. Иногда она слышала голос этой твари — быть может, потому, что носила в своём теле её отродье. И всякий раз ей казалось, будто уши ей заливает клейкий кисель, так что дурнота подкатывала к горлу. Но Киан, похоже, не чувствовал дурноты. Он лишь сдержанно улыбнулся той самой улыбкой, которую уже Эйда научилась страшиться. И отсыпал побледневшему конюху золото. Он всегда платил золотом.

Они провели ночь в Зиграте и утром двинулись дальше; теперь все трое — верхом, но это никому не принесло облегчения. Ярт плёлся в хвосте и громко постанывал, заваливаясь на левый бок. На рёбрах у него налился синевой громадный кровоподтёк, к которому он не мог даже прикасаться. Эйда боялась, что вчера Киан ударил его слишком сильно. И ещё она боялась, что он может ударить снова. Он всегда это мог, она знала, но прежде он себя сдерживал, если противник не мог ответить — сдерживал, даже если был очень зол. Но то было давно. То был другой Киан.

«А тебя я не знаю», — думала Эйда, глядя, как покачивается его фигура в седле впереди. Прошлой ночью, когда она гладила его волосы, ей почудилось, что это снова он, но теперь — нет. Это… это существо было ей незнакомо.

«Кто ты? — мысленно спросила она. — Кто ты, что ты такое? Если бы я только знала… может, тогда я бы смогла тебя… обмануть».

— Почему шоколад?

Киан придержал коня, дождавшись, пока они поравняются, и теперь ехал рядом, глядя на Эйду искоса, с любопытством. Она помнила этот взгляд — настороженный взгляд неприрученного зверя, очаровавший её при их первой встрече, — но не могла взять в толк, что он означает теперь. Почему шоколад? Что за глупый вопрос…

— Ты могла торговать шляпками, — сказал он беспечно, даже лукаво, словно подначивая её — Боже, это было так на него не похоже! — Или платьями, или свеклой на худой конец. Почему именно шоколад?

— Он горький, — только и смогла ответить Эйда.

Киан послал ей кроткую улыбку Клирика.

— В таком случае ты могла бы продавать лук.

— Неходовой товар, конкурентов много, — ответила она — и вздрогнула, когда он расхохотался. О Господь всемогущий, он может смеяться! Может, умеет… он и раньше смеялся редко, и она почему-то думала, что теперь совсем разучился. Почему? Лишь потому, что вчера он до боли сжимал её запястье и говорил, что хотел бы умереть?

— Ты стала похожа на отца, — сказал Киан, оборвав смех. — Впрочем, ты всегда была на него похожа. Он жив?

— Он умер через месяц после того, как ты стал Клириком, Киан. Его разбил удар. Разве ты не помнишь?

Он не помнил. Вовсе не помнил — она поняла это по тому, как на мгновение изменилось его лицо. А как я пришла к тебе накануне твоего посвящения и стояла перед тобой на коленях, обхватив твои ноги, ты тоже не помнишь? И как умоляла бросить всё и бежать со мной вместе, пока не стало слишком поздно? И что ты мне ответил… как ты выставил меня вон? И как через три дня после этого, когда на твоей груди и в твоей душе уже поселилась эта тварь, мы столкнулись на улице и ты прошёл мимо, не узнав меня…

Ты ничего этого не помнишь, Киан?

А я помню. Я помнила все семь лет. И думала, что виновата.

Эйда Овейна ехала молча по извилистому проселочному тракту и слушала жалобные, прерывистые стоны своего брата, вырывавшиеся из его груди с каждым вздохом.

— Давай остановимся. Ярту плохо. Он не сможет долго…

— Почему ты не вышла замуж? — спросил Киан.

Она резко повернулась к нему. Нет, не Киан. Не её Киан. Мёртвые стёклышки глаз, смешливые складки в уголках рта, чёрные пряди надо лбом… не её Киан.

Во всяком случае, она помнила его другим.

Но почему, Эйда Овейна, ты решила, что твоя память крепче, чем его?

— Никто не звал, — ответила она коротко. И, к её изумлению, он широко ухмыльнулся — словно мальчишка, собирающийся нашкодить.

— А по-моему, ты просто слишком умна, чтобы ответить мне честно. Ценю вашу любезную деликатность, моя госпожа.

Эйда на миг онемела. Никогда он с ней так не говорил. На её шутки, часто злые, отвечал угрюмым молчанием — и она, отдавая себе отчёт в том, что он скорее силён, чем умён, принимала это молчание за неумение подхватить её тон. Иногда она заводила с ним разговор в стиле салонных бесед, и её забавляло его смущение и растерянность, его нервозность, и то, что карты, дуэли и Бог были единственными темами, которые он мог поддержать. Киан был набожен. Это её тоже забавляло. «Будет кому учить наших детей слову божьему», — говорила ему она, уже тогда преступно свободомыслящая, и заливалась ехидным смехом, когда он краснел, потому что знала, как плохо он умеет читать.

Только она всё равно его любила. Она была злюкой, несдержанной и избалованной, ей было семнадцать, и она любила его. А он… он, кажется, стыдился себя — себя, тогда как по правде должен был стыдиться её…

«Не о том думаешь, Эйда Овейна. Думай, как тебе обмануть его Обличье. Он потерян для тебя, давно потерян. Так сохрани хотя бы свою жизнь и жизнь брата, если сумеешь».

Кисло во рту. Вязкая тяжесть в голове, и дурнота подступает к горлу.

— Киан, что оно такое?

— Что?

— Твоё Обличье. Что оно такое?

Он обернулся на неё с лёгким удивлением, будто не веря, что она посмела спросить вот так прямо. Потом скривил губы в улыбке Клирика. Кинул взгляд за плечо, на стонущего в болтающемся седле Ярта.

— Ты права, передохнём. Я должен довезти вас до Бастианы живыми, — пояснил он своё решение, глядя на неё ясными глазами, и пришпорил коня, отрываясь от них, чтобы подыскать место для стоянки.

Эйда Овейна смотрела ему вслед с гулко бьющимся сердцем.


Обитые сталью шпили Бастианы сверкали на солнце с такой силой, что, казалось, стоит посмотреть на них чуть подольше — и ослепнешь. Был первый погожий день с тех пор, как Клирик Киан тронулся в путь — не иначе сам Бог Кричащий развёл у себя в небесах очищающий костёр, и отблески его озаряли святой город, неся страх грешникам и приветствие праведным.

— Завтра, — простонал Ярт. — О Боже, мы ведь доберёмся уже завтра…

Он как будто только теперь осознал, что происходит, что ждёт их обоих. Кровоподтёк на его боку начал желтеть и немного уменьшился, но теперь Ярт всё время плакал — хотя уже и не от боли — и через слово поминал того самого Бога, которого рьяно хулил со своими дружками-студиозусами.

— Да, пожалуй, что завтра, — согласился Киан, приставив ладонь ко лбу щитком и вглядываясь вдаль. — Солнце уже садится, пока доедем, успеют закрыть ворота.

Он не казался ни усталым, ни довольным. Его миссия ещё не выполнена. Очевидно, ничто не может помешать ей, и железная пасть святого города, обители Святейших Отцов, уже щерится на горизонте между холмами, готовясь заглотить новые жертвы и с хрустом перемолоть их кости. И всё же Клирик Киан не будет считать свой долг исполненным до тех пор, пока за Эйдой и Яртом Овейнами не закроется с грохотом кованая дверь, из-за которой выходят только на костёр.

Но до этого остаётся ещё одна ночь.

«Одна ночь, чтобы обмануть меня, Эйда», — шепчет Обличье и беззвучно смеётся тёмными губами: Эйда видит, как они искажаются в ухмылке. Хотя если на это лицо сейчас посмотрит Киан, то ему почудится, будто на синем лике — гримаса печали.

И кто из нас окажется прав, Киан? Кому виднее: тебе, который носит это Обличье, или мне, глядящей со стороны?

Обмани меня, Эйда.

И ещё прежде, чем последняя ночь спустилась на окрестности Батсианы, Эйда Овейна уже знала, что должна делать.

Когда Киан уснул, и его дыхание стало глубоким и ровным (в самую первую ночь, дождавшись этого, она позволила Ярту обрушить камень ему на висок, о Боже…), Эйда осторожно потянулась к свернувшемуся рядом брату и положила холодную ладонь на его губы.

— Ярт, — прошептала она. — Тише, Бога ради. Только молчи.

Он сел, моргая и глядя на неё с беспомощным удивлением — как в детстве, когда она будила его среди ночи, чтобы устроить какую-нибудь шалость. И словно они были всё ещё в детстве, она давно знакомым жестом приложила к губам палец с обломанным ногтем.

— Молчи. И уходи.

— К-куда? — заморгав ещё чаще, так же шепотом спросил Ярт.

— Отсюда уходи. Скорее. Беги к городу, там тебя не догадаются искать. Пройди утром через южные ворота, а вечером выйди через северные и… езжай в Найгиль. К морю. Уезжай, уплывай отсюда, за морем они тебя не найдут.

— Да что ты, ты… — от волнения он повысил голос — и тут же сорвался на хриплый, жаркий шепот: — Он же поймает меня!

Она покачала головой. Он смотрел на неё, ожидая разъяснений, и Эйда, опять как в детстве, взяла в ладони его худое бледное лицо. И тогда Ярт вдруг увидел, что синий узор, змеящийся на коже её руки, ярче и чётче, чем тот, которым заклеймён он сам.

— Оно чует своё отродье. Если я останусь, он будет спокоен. Он не поймёт сразу, что ты ушёл. Я его отвлеку.

— Но как же ты сама, Эйда, он ведь тебя… он тебя убьёт, когда поймёт, что ты его обманула!

И тут она улыбнулась. Впервые улыбнулась за эти долгие страшные дни.

— Беги, Ярт. Оставь коня, по нему тебя могут найти. У тебя мало времени.

Она не стала ждать, пока брат очнётся и сделает, как она сказала. Лишь подтолкнула его в плечо и обернулась к Киану, спокойно спящему рядом с ними. У неё тоже было мало времени.

— Иди, — сказала Эйда не оборачиваясь, и после бесконечно долгой тишины услышала наконец вороватые шаги. Подумала о том, как Ярт будет пробираться к стенам города залитыми лунным светом лугами — и с усилием отмела эту мысль. Она сделала для него что могла. Теперь её черёд.

Эйда встала на колени рядом с Кианом и бережно, не тревожа его сон, отбросила край плаща с левой стороны его груди.

Киан спал, и его Обличье спало — а может, лишь притворялось спящим. Синие веки сомкнуты, скорбно поджатые губы хранят молчание. В уголках рта Обличья Эйда увидела складки — да, те самые складки, что и у Киана. Складки, появляющиеся, когда человек очень много и всегда одинаково улыбается. Грудь Киана слегка вздымалась во сне, и чудилось, что татуировка шевелится и подрагивает, будто вновь восстаёт из пепла, в который её так настойчиво пытаются обратить — так настойчиво и так безнадёжно…

Обмани его, Эйда Овейна.

Она ощутила покалывание в запястье — словно призрак боли в оторванной руке. Какое-то время не сводила глаз с мерцающей синевы на своей коже. А потом наклонилась и коснулась Обличья пальцами.

И сказала:

— Ты меня слышишь. Я знаю, что слышишь… чем бы ты ни было. Семь лет назад ты пришло в мою жизнь и отняло у меня моего мужчину. Ты сделало его жестоким и безжалостный слугой Бога Кричащего. И я ненавидела тебя за это… ещё прежде, чем ты появилось, я тебя уже за это ненавидела.

«Если так ты заговариваешь мне зубы, Эйда Овейна, то попробовала бы что-нибудь другое», — резкий, насмешливый голос в её голове. Голубой узор на руке дёрнулся, норовя вырваться из-под кожи. Это было больно. Но она не отняла руки. На спокойное лицо Киана падал лунный свет, однако Эйда не смотрела на его лицо. Не на это из его лиц.

— Если бы я знала, — сказала она Обличью, — если бы знала наверняка, что ты такое, я бы… мне бы, верно, духу не хватило. Ярт говорит, что ты дьявол. Дьявол Кричащий, а никак не Бог. А мой отец думал, что именно вы, Обличья, — настоящие боги. Вы не проявление и не рабы Кричащего, но напротив, сам Кричащий — ваш раб. Им вы прикрываете свою истинную мощь, чтобы люди боялись вас меньше, чем вы того заслуживаете… Но я думаю, — добавила Эйда, скользнув пальцами по синим векам и накрыв их ладонью, — думаю, что если и так, всё это не важно, потому что тогда я умру, и Киан тоже… Киан уже мёртв, если это правда. Поэтому…

Она задохнулась. Она не могла сказать это — и была должна. Крепко зажмурилась, задыхаясь, дрожа всем телом, а синий узор всё сильнее разгорался на её руке, соединённой с Обличьем, и становился всё ярче, до белизны, и если бы Эйде хватило сил открыть глаза, она бы увидела, что вся поляна озаряется этим светом.

— Поэтому сейчас я скажу тебе то, о чём я думала, когда он был со мною в эти дни. Когда он пришёл за мной… сказал, что хотел прийти… и… был так жесток. Я знаю, Киан, ты жесток. Я направляла твою жестокость на тех, кто был мне неугоден, и думала, что ты мне во всём послушен. Я играла тобой… я над тобой смеялась. А ты был страшнее, ты был хуже, чем я тебя знала, просто ты любил меня, наверное, раз не показывал мне себя такого… Ты всегда чтил Бога Кричащего, Киан, и тебя оскорбляло моё неверие, но и это ты мне прощал. Ты терпел мои насмешки не потому, что не мог ответить, а потому, что тебе было стыдно за меня. — Она умолкла, вдруг осознав справедливость собственных слов. На мгновение её захлестнул стыд, по сравнению с которым прежнее чувство вины было ничем. — Ты мне показывал себя таким, каким я тебя хотела, Киан. Ты был тем, кого я легко и охотно любила. Но ты не только такой.

Обличье под её рукой, ослепшее, оглохшее, охрипшее от бесполезного крика Обличье (славь Бога Кричащего, пока можешь, славь!) жарко билось в её руке, словно пойманная птица или сердце, вырванное живьём. Эйда открыла глаза и увидела, что Обличье тоже их открыло и смотрит на неё. И тогда она поняла, что глаза у Обличья серые.

И сказала то, что было так трудно признать и сказать:

— И я люблю тебя, Киан Тамаль, и таким тоже. В таком Обличье — я тоже тебя люблю. Тебя всего, со всем, что ты есть. Убей меня, пожалуйста, если сейчас я пытаюсь тебя обмануть. И, прошу, прости, что я от тебя убежала.

Сказав это, она наклонилась и поцеловала Обличье Киана Тамаля — в крепко сжатые синие губы.


Киан никогда не хотел становиться Клириком.

Когда он понял, что без денег, связей и ладно подвешенного языка его карьера в городской страже вовек не сдвинется с места, он решился на единственный путь, способный возвысить его и сделать достойным его избранницы. Он решил стать Стражем Кричащего. Церковь — единственное место в этом насквозь продажном мире, где принимают с равным радушием всех, будь они знатны или безродны, богаты или бедны, как крысы; лишь вера и жажда служения имеет значение. Сильный, рослый, тренированный воин, каким был Киан в свои двадцать лет, имел шансов не меньше, чем прочие. Когда Маргеля назначили сержантом, и Эйда с небрежным непониманием отмахнулась от обуявших Киана разочарования и обиды, а следующим же днём стала заигрывать на прогулке с офицерами из гарнизона — Киан понял, что с него хватит. Он подал прошение в канцелярию Святейших Отцов и несколько дней чувствовал небывалое воодушевление. Дурная слава, которой были овеяны алые плащи, и их жестокий промысел мало его смущали. Ведь Стражи казнят еретиков, предавших Бога, несут людям исполнение воли Кричащего — что же позорного в этой обязанности? Он скрыл от Эйды свой поступок; решил сделать сюрприз, представ перед ней, покрасневшей от удивления и смущения (о, он уже так и видел это мысленным взглядом!), в алом плаще, развевающемся за спиной от каждого его шага. Тогда-то она поймёт, что он тоже кое-чего стоит — и что он настоящий мужчина, не боящийся грязной и кровавой работы во славу своего Бога и своей возлюбленной.

Он был счастлив предвкушением две недели. Когда его призвали, он шёл в храм, почти полностью уверенный в триумфе. Но вместо того, чтобы вручить ему бумагу о назначении и отправить в казармы Стражей, его отвели прямо к Святейшим Отцам.

И там, в огромном, гулком, ужасающе пустом зале один из них возложил пергаментно-прозрачную длань на бритую голову Киана и сказал, что он избран Клириком.

Киан растерялся. Он ничего не понимал. Клирик? Но он подавал прошение на высокую должность Стража! Да, это было дерзко, но… он уверен, что справится. Он сможет. Он сумеет быть таким, если надо.

— Да, ты сумел бы, — ответил на это, улыбаясь улыбкой Клирика, Святейший Отец. — И был бы хорошим Стражем — какое-то время. Стражем может быть любой воин с твёрдой рукою и верным сердцем. Но не каждый, далеко не каждый способен нести на себе бремя Обличья. Мы призываем Стажей, но Клирика Кричащий приводит сам. Это Кричащий направил твои стопы к порогу храма. Ты избран Клириком, Киан, носивший некогда имя Тамаль, и у тебя десять дней на то, чтобы подготовиться к обряду посвящения.

Он никому ничего не сказал. Ни своим друзьям по караулу, хотя они крепко удивились, когда он внезапно подал в отставку, ни Эйде. Заперся в своей комнатушке в мансарде постоялого двора и сутки беспробудно пил. Он не хотел быть Клириком, но Святейшим Отцам не отказывают. И хуже всего — он не был уверен, что справится. Клирики — это не грубые головорезы, у которых и дела-то — убивать отступников. Клирик — человек учёный, тонкий, правая рука инквизитора, последнее средство приведения отступника к покорности, вестник смерти, которую несут Стражи на своих плащах, будто на алых крыльях… Это было не то, что он мог делать. Или то?

Ему было страшно. Стражей ненавидели, но и обычных городских стражников не слишком жаловали, и с людской ненавистью Киан был готов мириться. Но Клириков больше, чем ненавидели. Их не понимали.

Он всегда так боялся и так горевал от того, что она не понимала — а он не знал, как объяснить.

Потом ему разрезали грудь золотым ножом, и на обнаженное, трепещущее сердце золотой иглой нанесли рисунок, который он обречён был носить до конца своих дней — его Обличье, его собственное клеймо. Он стал тем, кем мог быть и в глубине души, возможно, хотел. Киан с удивлением обнаружил, что он чудовище. И ещё — что, если отбросить робость, стыд и боязнь показаться нелепым увальнем, он может быть вполне любезен и обходителен со всеми, кто равен ему и даже выше его — и с Эйдой. Но Эйда теперь не имела такого значения, как прежде, — это он тоже понял с удивлением. Все эти столь разные открытия сопровождались одним и тем же, совершенно одинаковым чувством: чистым, как слеза, незамутненным интересом человека, начавшего познавать иную, тёмную часть себя. Он понял, почему не каждый способен быть Клириком. Понял, когда впервые попытался покончить с собой (предварительно замазав своему Обличью смолой губы и глаза) — и обнаружил, что ему не хватает духу.

Зато ему хватало духу жить — жить тем, кем он был, никого не виня в том, что он собой представляет.

Когда Эйда исчезла, Киан подумал, что всё им сделанное было ради неё. И улыбнулся при той мысли — так, как научился теперь улыбаться. И когда через несколько лет его верной службы Богу, или тому, что ему было проще считать Богом, этот Бог потребовал крови Эйды — Киан обрадовался. Он подумал, что такая дерзкая злобливая богохульница, как она, не заслуживает иного.

И вот теперь она стояла перед ним на коленях и лгала ему… лгала?

«Она лжёт тебе, Клирик. В порыве безумия, пока я возрождалось, ты сам посоветовал ей это — солгать мне. Но ты не подумал, что ложь мне — это ложь и тебе».

— Убей меня, пожалуйста, если я пытаюсь тебя обмануть.

«Что же, — подумал Клирик Киан, леденея от гнева, — так тому и быть!»

И тут же: «Нет, нет, её жизнь принадлежит Кричащему. Ты лишь гонец, лишь вестник, Клирик. Ты лишь слуга и страж, ты пёс, чьё дело — искать и сторожить».

Да, подумал Киан, это я. Я такой. Злобный пёс, чьё дело — рыскать и кусать. И она говорит, будто любит меня таким. Она лжёт?

Конечно, она лжёт, Киан. Разве можно такого любить?

И тут она поцеловала его. Не его — Его. То лицо, которое у него было и которое он сам так ненавидел, которого так боялся — и всё равно не мог уничтожить, ни огнём, ни сталью, ни магией. Не мог, потому что оно было им самим.

Клирик Киан Тамаль открывает глаза и видит луну, плывущую в небе, полноликую и величавую. Луна подёрнута сизой дымкой облачков — Киан думает, что к рассвету снова соберётся дождь, и слышит: «Проснись, проснись, проснись!»

Но он ведь не спит.

Резко сев, Киан смотрит на женщину, чьё мокрое, исхудалое лицо блестит во тьме напротив его лица. Нет — напротив его Обличья. Её болезненно тонкие пальцы лежат на его Обличье, и на её губах — синеватый след от губ Обличья, соприкоснувшихся с ними.

— Прости меня, — говорит эта женщина, и он думает, что так давно, Боже, так давно не слышал её голоса! — Ты простишь?

Он чувствует болезненный удар крови в груди и понимает, что что-то стряслось. Озирается — и изрыгает проклятие, которое вовсе не к лицу Клирику, хотя стражник Тамаль, случалось, сквернословил ещё и не так.

— Ярт! Где этот мальчишка?! Отвечай!

Она смеётся. Немыслимо — она смеётся! Знает, что сейчас он ударит её — и всё равно смеётся. Гладит его онемевшую, отвердевшую кожу там, где татуировка, и говорит:

— Он ушёл, пока я заговаривала тебе зубы. А ты заслушался меня и не заметил, верно? Я не знала, сумею ли, и не могла рисковать… Прости, в этом я тебя действительно обманула. Я же всё-таки женщина.

И хитро улыбается — как обычно, когда знает, что ему нечего ответить. Такая дерзкая! Такая жестокая, злая девчонка…

Но он ведь тоже зол и жесток — выходит, они хорошая пара.

— Иди ко мне, — говорит Эйда и, наконец отняв руку от его груди, протягивает её ладонью вверх, улыбаясь сквозь слёзы, блестящие в глазах, что в ночной темноте кажутся лиловыми. И Киан думает, что, несмотря на эту грязь, и кровь, и худобу, и лохмотья, она всё ещё так красива.

— Иди ко мне, Киан, — говорит Эйда.

И он идёт.

Синие линии на его груди, такие же слепяще яркие теперь, как линии на её запястье, набухают, словно вены, бугрясь и лоснясь. С надрывным воплем они прорывают кожу, выбираясь наконец на волю (всё это время, думает Киан с безграничным изумлением, я был для него тюрьмой), вспыхивают в последний раз и падают в ладонь Эйды яростно пульсирующим иссиня-багровым сгустком. Змейка Эйды тоже отделяется и торопливо скользит по её кисти к этому сгустку, стремясь поскорее вернуться к нему, слиться с ним. Змейка прыгает в сгусток, застывает на нём синей жилкой — и в этот миг всё становится на свои места, всё становится ясно, и Киан с тоской и горем думает о других таких змейках, многие из которых покинули его и погибли, став частью людей, которых он обрёк на смерть, — и тут же понимает, что это было правильно и справедливо.

На ладони Эйды дрожит и пульсирует, переливаясь багрянцем и синевой, его собственное сердце.

И тогда Эйда поднимает левую руку, раздирает пурпурный бархат платья и прижимает сердце Киана к своему телу, прямо над белым упругим холмиком левой груди.

Киан смотрит, как его сердце, трепеща и вздрагивая, медленно сливается с ней, светлеет, меняет цвет, обретает линии и черты. И уже очень скоро с груди Эйды на Киана смотрит лицо, которое он без труда узнаёт, потому что это его лицо.

Только глаза у него теперь открыты, и они синие.

— Что ты наделала? — говорит Клирик Киан голосом столь слабым, что сам страшится этого — он ведь так не хочет быть перед ней слабым. — Отдай… отдай мне его!

— Не могу, — качает головой Эйда Овейна. — Оно моё. Но ты сможешь пользоваться им, когда захочешь. В любой миг, ты только скажи. Я разрешу.

Говорит это и смеётся, и плачет. Над безжалостными стальными шпилями Бастианы всходит солнце, но Киан не видит его, потому что небо вновь заволокли облака.

Эйда встаёт с земли, и он встаёт вместе с ней. У него ужасно болит грудь и голова. Он растерян, ему страшно, он не знает, что ему теперь делать. Он поклялся служить Богу Кричащему, но теперь не сможет сделать то, что обещал. Если он способен предавать свои клятвы, разве она сможет его такого любить?

Лошадь, щиплющая траву в стороне, поднимает голову, смотрит на них влажными карими глазами и удивлённо всхрапывает.

— Пойдём, — говорит Эйда. — Может, мы ещё успеем нагнать Ярта.

— Я не могу. Он…

— Он тебя простит, — говорит Эйда и берёт его за руку.

И Клирик Киан Тамаль думает, что ему, видимо, до конца своих дней придётся просить прощения.