"Верная река" - читать интересную книгу автора (Жеромский Стефан)VIIВ одну из ближайших ночей уставшая после дневных трудов и бессонницы Саломея заснула крепко, как никогда. Больной повстанец, не выходивший из полубессознательного состояния, дремал в темной комнате. Его беспокоили мимолетные сны, полные чудовищных видений и кошмаров. Цокание конских копыт за стенами дома вывело его из этого забытья. Князь явственно слышал, что кто-то подъехал верхом к дому, осторожно пробирается вдоль стен, и что под самым окном лошадь переступает с ноги на ногу. Каждый удар копыт в мерзлую землю отдавался у него в ушах, в мозгу, в душе. Горячечному воображению представилось во мраке фигура темного всадника. И вдруг раздался тихий, осторожный, но настойчивый стук в окно. Услышав этот стук, больной начал будить панну Мию, звать ее все громче и громче. Но она продолжала крепко спать, и ему пришлось встать и приковылять на своей больной ноге к ее постели. Он прикоснулся рукой к ее свесившейся голове и слегка потянул за волосы, чтобы разбудить. Она очнулась и одно мгновение сидела молча, стараясь прийти в себя. Он шепнул ей на ухо, что стучат. Она сообразила это сама и стала напряженно прислушиваться. Одровонж понял, что должно быть случилось что-то ужасное, ибо у нее стучали зубы и она начала пугливым шепотом молиться. Потом она вскочила с постели, продолжая шептать молитву, накинула на себя теплую одежду и трясущимися как в лихорадке руками зажгла свечку в фонаре. Птицей влетела в холодный зал и с подавленным криком выбежала во двор. Больной приподнялся на кровати, высматривая, что там происходит, и не придется ли ему снова прятать свою княжескую милость в сарае. Он услышал радостный крик девушки в сенях, а мгновение спустя при свете внесенного в гостиную фонаря увидел, что его покровительница повисла на шее высокого старика, который баюкал ее в своих объятьях. Их безмолвный восторженный поцелуй длился бесконечно долго. Когда, наконец, пришелец опустил панну Мию на пол, Одровонж увидел его лицо. Это был высокий седоусый мужчина, одетый в отороченную мехом куртку, барашковую шапку и высокие сапоги. Князь догадался, что это отец Саломеи. Старик Брыницкий, весь еще в снегу и с оледеневшими волосами, смотрел на дочь. Он что-то шептал не то ей, не то себе, гладя ее по голове рукой, с которой не успел снять простой крестьянской рукавицы. Свет фонаря упал в глубь спаленки. Бросив туда взгляд, старик вдруг увидел человека в постели дочери, и в глубоком недоумении указал на него рукой. Панна Саломея начала быстро, не переводя дыхания, рассказывать историю раненого – его приход сюда после битвы под Малогощем, все злоключения, события, обыски и свою поездку в город. Старик Брыницкий слушал с недоверием, угрюмо и нетерпеливо. Пока она рассказывала, он вошел в спальню, снял шапку и, высоко подняв фонарь, стал бесцеремонно рассматривать раненого. Тот, приподнявшись на локте, приветствовал отца своей спасительницы бессмысленной улыбкой. – Где же это вас, камрат, так изранили? – Под Малогощем. – Так это вас там наш почтенный соотечественник Добровольский вместе с Голубовым и Ченгерием пощупали? Да, не очень-то вам повезло. – О, да!.. – И раны такие серьезные, что для лечения понадобилась девичья кровать? – Панна Саломея была столь великодушна, что поместила меня здесь, когда я пришел. – Что же это за раны? Я в ранах издавна разбираюсь, у меня большой опыт. Может быть, мне удастся успокоить ваши нестерпимые боли. Он грубо откинул одеяло и стал осматривать раны на голове, под глазом, на спине, груди и в бедре… Это был, однако, не лечебный осмотр, а скорее проверка достоверности самого факта. Раны не растрогали старого солдата. Он вскользь посоветовал что-то прикладывать, – а пулю все время искать, надрезая место вокруг раны даже самому… И наконец в заключение заявил: – Если вас здесь найдут, так не только все в пепел обратят, но и вас не помилуют. Не лучше ли уйти в лес и там лечиться. Хвоя вытягивает жар. Грязь, если на ней спать, исцеляет огнестрельные раны. И пуля скорее бы вышла, – ее земля притягивает. – Я сам этого хочу. Вот только бы мне стать на ноги. Брыницкий присел на диван и смотрел на гостя налившимися кровью глазами. Панна Саломея села у ног отца и целовала его руки, даже ремни и поношенную, всю в снегу и грязи куртку. – Вот сапоги на мне рваные. Промокают, черт бы их побрал! Пусть-ка Щепан поищет мне ту, другую пару, хотя она тоже старая, а все же получше этой. Пусть только хорошенько смажет их салом. – Салом… – шепнула она с горечью. – Нет сала? – Ни кусочка. – Ну что же делать! Натяну и так. А сколько недель портянок не менял. Поищи мне рубашек, девочка. Какие найдутся, заберу. Переоденусь, и пойду. – Опять? – Ну, а как же, пташка моя маленькая? – О господи! – Тяжело нам, птичка… Плохие времена настали. Придут и еще хуже… Перетерпим! Было ведь и похуже… В Сибири, девочка… Ну, ну, ничего! Голову выше! – Я все жду-жду, тоскую!.. – Как раз столько же времени, птичка, сколько я тоскую по тебе! Когда отряд двинулся в эти края, я даже задрожал! Мы держались возле святой Екатерины – а теперь, говорят, в Самсоновские леса пойдем. Сделали небольшой крюк на Костомлоты, на Стравчин… Ну, тут я уже не выдержал. Вскочил на коня – и к тебе! Вошел Щепан. Ему было велено принести высокие сапоги. Он уставился на пана Брыницкого, всматривался в лицо, будто впервые его увидел, хотя они оба прожили в этом доме не один десяток лет. – Что ты уставился на меня? – проговорил старый управляющий. – Стереги! – Я-то стерегу. Было бы что. – Кое-что осталось все-таки. – Скоро, видно, будут пахать на этом месте. – Может, и будут. Только еще неизвестно – кто. А ты жди! – Я-то жду. Жаль только, что последний. – Не умничай – это не твое дело. Обидел я тебя когда? – Будто я упомню, кто меня обижал. Конечно, нет. – Лучше состряпай мне что-нибудь поесть. Мяса жареного кусок… Старый повар печально вздохнул. – Ох уж и повар я, повар… Кончится ли все это когда-нибудь? – Только не хнычь. Кончится! – сурово сказал Брыницкий. – Господ нет. Вести-то какие-нибудь есть о них? – Ничего не знаю. В лесу только ели шумят, а вестей никаких не слыхать. Брыницкий поманил пальцем Щепана, подзывая его поближе. Оба вышли в сени, и там управляющий стал громко шептать на ухо повару. – Кто он такой, вон тот, что лежит тут? – А кто ж его знает. Барышня зовет его «князем». – До этого мне, как до прошлогоднего снега… Разбойник? – По глазам не видать, чтобы разбойник. – Слушай-ка! Знаешь, о чем я хочу спросить? – Ну, знаю. – Так как же? – Сдается., что он ее не тронул. – Говори правду, черт тебя побери. – Да разве усмотришь за девкой, ежели бы они сговорились? Или кабы ее тянуло к нему, кто тут может помешать? А только сдается мне, что вроде ничего между ними не было. Он лежит ведь как бревно, а тяжелый, холера, – как несешь его в сарай, что твой жеребец. Князь, что попал в грязь! – Щепан! – Э?… – Береги мое дитя… – простонал в глухое ухо повара старый управляющий. – Уж я и сам без ваших просьб глаз с них не спускаю… – Если бы она сама – ну, попущение божие! Но если ты заметишь, что он ее насильно или как-нибудь хитростью хочет взять, тащи последний кол из забора и лупи его по башке! Без разговоров! Все равно как если бы моей рукой бил! – Ладно. Они вернулись в холодную гостиную. Здесь Брыницкий с наслаждением надел чистое белье и другие сапоги. Щепан сварил и принес свою неизменную кашу, поставил большую миску в комнате раненого и роздал всем деревянные ложки, а сам встал в сторонке. Но Брыницкий сунул ему в руку ложку и велел есть вместе со всеми. Старый повар смутился и долго отказывался: «Что за новые порядки – с господами ужинать? Такого еще не было с тех пор, как мир сотворен – истинная правда, чтобы свинья с пастухом запанибрата!..» И все же он сел на корточки у табурета, где стояла миска, и стал торжественно, скромно, словно священнодействуя, вкушать кашу с хозяевами. Тянулся со своей постели к миске и больной князь. После ужина Брыницкий прилег соснуть на диванчике в комнате раненого. Панна Мия опустилась на колени у его изголовья. Старик обнял свою единственную дочь. Они дремали, просыпались, шептались, умолкали и снова продолжали повесть о своих днях и ночах. Тут переплетались советы, наставления, просьбы… Они тихо, от всего сердца, молились вместе. Старый солдат вспоминал о походах, об отступлениях, о ночевке в логовах, о поражениях… Перечислял места, обильно орошенные кровью… Вонхоцк, Сухеднев, Святой Крест… И опять сначала… Князь прислушивался к его рассказу и дополнял подробностями о своем отряде. Так шептались они в темноте всю ночь. Уже перед самым рассветом старик позвал Щепана и приказал подать лошадь, стоявшую в конюшне. Он обнял дочку, прижал ее к груди в мучительном, бесконечном поцелуе. Потом велел ей вынести и приторочить к седлу всякие узелки и мелочи. Едва она вышла, он подошел к больному и пожал ему руку. – Ну, товарищ, мне пора! Желаю вам выздороветь, и дай бог встретиться на свободе. – Дай боже! – А поправишься, девочке моей помоги, посоветуй, защити. Князь кивнул. – Если же ее обидишь, – простонал старик, – берегись! Найду тебя живой или мертвый… С этими словами он исчез за дверью. Слышен был тихий девичий плач. Потом глухой, ровный топот копыт. |
||
|