"Бунт мужчинистов" - читать интересную книгу автора (Тенн Уильям)

1. ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ ГУЛЬФИКА

Историки, занимающиеся периодом между 1990 и 2015 годами, до сих пор яростно спорят между собой о причинах Бунта мужчинистов. Некоторые рассматривают его как сексуальное землетрясение в масштабах всей страны, причем весьма запоздавшее. Другие настаивают на том, что один пожилой холостяк основал Движение только для того, чтобы избежать банкротства, не увидев в нем того жуткого монстра, в которого оно превратилось и который сожрал живьем и его самого.

Так вот, П. Эдуард Поллиглоу — последователи дали ему ласковое прозвище «Старина Пэп» — был последним представителем славившейся в течение многих поколений династии производителей мужской одежды. Принадлежавшая Поллиглоу фабрика выпускала изделия только одного наименования — универсальный мужской комбинезон — и всегда работала на полную мощность, пока не вошла в моду взаимозаменяемость мужской и женской одежды. И тогда совершенно неожиданно, казалось, всего за одну ночь, не стало рынка чисто мужских одеяний.

Поллиглоу решительно отказывался признавать, что и он сам, и весь его отлаженный производственный механизм стали теперь абсолютно никому не нужны в результате каприза моды. Неужели унификация одежды ликвидирует все половые отличия?

— Ну-ка, попробуйте заставить нас стерпеть подобное, — зубоскалил он поначалу. — Только попробуйте!

Тем не менее, испещренные красными чернилами[1] страницы гроссбухов фирмы показывали, что его братьям по полу, как бы недовольны подобным нововведением они ни были, все-таки приходилось терпеть такое положение.

Поллиглоу начал проводить долгие часы в размышлениях дома, вместо того чтобы засиживаться в тишине своего служебного кабинета. А размышлял он, главным образом, о том, насколько энергично женщины подминали под себя мужчин на протяжении всего двадцатого столетия. Тех самых мужчин, что еще совсем недавно гордились принадлежностью к сильному полу, умели при необходимости постоять за себя, всласть наслаждались всеми привилегиями, которые давал им наивысший статус в человеческом обществе. Что же все-таки произошло?

Началом всех нынешних неприятностей, решил Поллиглоу, послужили некоторые веяния в женской моде, появившиеся незадолго до начала первой мировой войны. Первого проказника, злую шутку которого Поллиглоу ощутил на состоянии своего банковского счета, звали «мужской покрой».

В применении к женской одежде «мужской покрой» означал необыкновенно тщательную выделку некоторых фасонов твидовых юбок и шерстяных пальто. Затем в моду вошло подражание отдельным предметам мужской одежды — женские брючки, блузки, напоминавшие фасоном мужские рубахи, туфли, похожие на мужские полуботинки. По-сути, это была самая настоящая мужская одежда, несмотря на то, что украшалась она оборками или складками и получала названия более приличествующие женской одежде или просто уменьшительные производные от названий предметов мужской одежды. Затем пришла эпоха одежды «для него и для нее». К 1991 году мода на такую одежду стала повальной. Параллельно с процессом унификации одежды укреплялось положение женщин в жизни общества, набирало силу их политическое влияние. АДТК — Антидискриминационная трудовая комиссия, или Комиссия по борьбе с дискриминацией в сфере трудоустройства и профессиональной подготовки — в своей деятельности начала особенно рьяно напирать на отмену любых ограничений, обосновываемых ссылками на существование определенных половых различий между мужчинами и женщинами. Постановление Верховного суда по делу «Агентство по найму» миссис Стауб в поддержку лиги женщин-спортсменок против Федерации бокса штата Нью-Йорк» торжественно провозгласило закон в исторических словах судьи Эммелины Крэггли: «Пол любого человека — это его сугубо личное дело, ограничивающееся его кожными покровами. Во всем, что находится по внешнюю сторону кожи индивидуума — в быту, в трудовой деятельности и даже в одежде — оба пола законом должны рассматриваться как взаимозаменяемые во всех отношениях, кроме одного — традиционного долга мужчины поддерживать благополучие семьи на пределе его физических возможностей, этого неизменного краеугольного камня любого цивилизованного существования». Двумя месяцами позже взаимозаменяемый стиль одежды впервые дебютировал в парижских салонах мод. Явился он миру в виде, разумеется, еще одной версии многоцелевой длинной рубахи, своего рода туники с короткими рукавами, которую повсеместно носили в то время. Однако теперь произошло полное слияние мужского фасона с женским, и одежда стала унифицированной и взаимозаменяемой.

Вот это-то слияние и погубило бизнес Поллиглоу. В условиях отсутствия необходимости придавать одежде определенные специфические черты, характерные только для мужской одежды, все, что получил по наследству Поллиглоу от целой вереницы предков — производителей мужской одежды: производственное оборудование, многочисленная оснастка, опыт целой плеяды дизайнеров, — все это в одно мгновенье стало морально устаревшим и неспособным выдержать конкуренцию с поднаторевшими на выпуске взаимозаменяемой одежды компаниями, располагавшими к тому же более широкими возможностями, поскольку все они раньше специализировались на женской одежде, объем выпуска которой всегда намного превышал объем выпуска мужской и вследствие этого позволял внедрять в гораздо больших масштабах и механизацию производства, и автоматизацию, и компьютеризацию, и роботизацию, и все прочие «зации», позволявшие повышать рентабельность производства. А морально устаревшее оборудование Поллиглоу теперь ожидала печальная участь пойти за гроши с молотка на одном из ближайших аукционов. Отчаяние все сильнее охватывало Поллиглоу. Но вместе с ним — и вполне естественная злость. Однажды вечером он засел за изучение костюмов давно минувших эпох. И первое, что бросилось в глаза Поллиглоу, — они не только подчеркивали чисто мужские достоинства, но зачастую и преувеличивали их до такой степени, что ни одна женщина не осмелилась бы одеть подобный костюм.

Вот, например, фасоны конца девятнадцатого столетия. Они определенно были чисто мужскими, так как не сохранилось ни одной фотографии или картины, на которой можно было бы увидеть женщину в подобном одеянии, хотя в общем-то ничто не могло помешать ей вырядиться мужчиной, если б она сама вдруг того захотела. Конечно, для современной эпохи с более мягким климатом и перспективой искусственного управления погодой такие костюмы казались слишком уж громоздкими и неудобными. Чем дальше столетие за столетием углублялся Поллиглоу в прошлое, тем печальнее качал головой, когда напрягая зрение, вглядывался в не очень-то четко выполненные древние гравюры. И совсем уже угрюмо рассматривал разорившийся бизнесмен изображения рыцарей в латах, тщетно пытаясь представить себе кольчугу с застежкой «молния» на спине. Наконец он устало откинулся назад и обратил внимание на мужской портрет времен пятнадцатого столетия, лежавший у его ног среди груды других просмотренных ранее картин.

Вот это мгновенье и стало тем отправным пунктом, с которого началось исчисление эпохи мужчинизма.

Большую часть портрета прикрывали несколько других рисунков. Теперь тесно облегающих пухлые мужские ноги гладких лосин, глянув на которые Поллиглоу несколькими минутами раньше тут же в отвращении закусил стариковские высохшие губы и не стал изучать портрет более тщательно, почти не было видно. Зато особенно четко просматривался выразительный клинообразный выступ, который ни с чем нельзя было спутать: усталому взору Поллиглоу во всей своей неповторимости предстал… ГУЛЬФИК!

Этот небольшой мешочек, который некогда пришивали впереди лосин или бриджей — как легко его можно было бы добавить к мужскому комбинезону! Такая деталь одежды была, бесспорно, окончательно и бесповоротно только чисто мужской! Любая женщина, разумеется, тоже могла облачиться в подобный комбинезон, но для нее гульфик будет не только абсолютно бесполезным, но неоправданным никакими функциональными или эстетическими соображениями, но — и это самое страшное для женского самолюбия — еще и сделает ее посмешищем в глазах окружающих.

Поллиглоу работал всю ночь, делая грубые наброски для своих модельеров. И даже тогда, когда он, в конце концов совершенно уже обессилев, свалился в постель, в нем все еще бурлил такой энтузиазм, что он позабыл про сон и, приподнявшись на локтях, оперся ноющими от усталости лопатками об изголовье кровати. Перед его мысленным взором плясали видения миллионов гульфиков, раскачивавшихся из стороны в сторону. Они волна за волной накатывались в его взбудораженном воображении, пока он вглядывался в темноту.

Но оптовики отказались брать новый фасон. Старый комбинезон Поллиглоу — да, пожалуйста: пока еще оставалось какое-то небольшое количество консервативно настроенных мужчин, скептически относившихся ко всяким новомодным штучкам-дрючкам и предпочитавших привычные и более удобные в носке фасоны. Но кому, скажите на милость, взбредет в голову принять это отнюдь не эстетическое новшество? Зачем бросать столь откровенный вызов общепринятой догме взаимозаменяемости полов, размахивая гульфиком, как флагом, прямо перед лицами многочисленных правоверных?

Он терпеливо учил своих продавцов не использовать подобные аргументы в качестве извинения за провал его затеи. «Продавая такие комбинезоны, надо налегать на следующие два лозунга: обособленность и дифференциация! — кричал он на них, когда они швыряли в его кабинет целые кипы непроданных комбинезонов с гульфиками. — Надо научиться продавать их, исходя из изначально присущих мужчинам отличий от женщин! Это наша единственная и последняя надежда — да и надежда всего нашего мира!» Поллиглоу почти не обращал внимания на то, что с каждым днем его бизнес чахнет все больше и больше. Он хотел спасти мир. Он был потрясен до глубины души явившимся ему откровением: он обязан во что бы то ни стало возродить гульфик, только он и никто другой. А всем остальным придется лишь смириться с этим — для своего же собственного блага. Он залез в громадные долги и развернул скромную рекламную кампанию. Игнорируя наиболее дорогостоящие средства массовой информации, собирающие многомиллионную аудиторию, он сосредоточил свои скудные средства на сферах развлечения, предназначенных исключительно для мужчин. Его реклама появилась в некоторых имевших высокий зрительский рейтинг телепрограммах — таких, например, «мыльных операх», как «Муж сенатора», — и в наиболее популярных журналах для мужчин — «Признания ковбоя» и «Скандальные истории, случавшиеся с воздушными асами времен первой мировой войны». Содержание рекламы не отличалось разнообразием, независимо от того, были ли это одностраничные цветные вкладки или шестидесятисекундные телевизионные клипы. Взору читателей или зрителей обычно представал здоровенный детина с таким выражением лица, которое красноречивее всяких слов предлагало всем окружающим катиться к чертовой матери. Он курил огромную черную сигару, на голове его красовался коричневый котелок, небрежно сдвинутый набекрень. И был он одет, естественно, в комбинезон Поллиглоу фасона «Только для мужчин», впереди которого свисал огромный гульфик зеленого, желтого или красного, кричаще красного цвета. Первоначальный текст состоял из пяти выразительных строк:

МУЖЧИНЫ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ЖЕНЩИН!

Одевайтесь иначе!

Одевайтесь, как подобает не девочке, но мужу!

Носите на здоровье комбинезоны Поллиглоу «Только для мужчин»

с особым, придуманным Поллиглоу, гульфиком!

Тем не менее, еще в самом начале рекламной кампании специалист по изучению рыночной конъюнктуры, нанятый рекламным агентством Поллиглоу, подчеркнул, что словосочетание «как подобает… мужу» ассоциируется со словом «мужеподобно», что в свою очередь приобрело довольно сомнительный оттенок за последние несколько десятилетий. В умах людей «мужеподобие» стало фактически приравниваться по значению к «мужеложству». В наши дни, утверждал специалист, если вы скажете кому-нибудь, что он внешне «мужественен» или, что еще хуже, «подобен истинному мужу», он подумает, что вы подозреваете в нем педераста.

— Как вы отнесетесь к выражению «Одевайтесь мужчинисто»? — предложил специалист. — Это значительно смягчит неблагоприятное впечатление.

Все еще продолжавший сомневаться Поллиглоу решил проэкспериментировать с измененной редакцией в одном из вариантов рекламы. Новое выражение казалось ему не очень-то благозвучным и нарушающим общепринятые нормы словообразования. Поэтому он добавил еще одну строку, пытаясь придать «мужчинистости» чуть большую напористость. Окончательная редакция звучала так:

МУЖЧИНЫ ОТЛИЧАЮТСЯ ОТ ЖЕНЩИН!

Одевайтесь иначе!

Одевайтесь мужчинисто!

Носите комбинезоны Поллиглоу «Только для мужчин»

с особым, придуманным Поллиглоу, гульфиком!

(И вступайте в клуб мужчинистов!)

Успех превзошел самые смелые ожидания Поллиглоу. Реклама сделала свое дело. Тысячи и тысячи запросов стали поступать со всех концов страны, из заграницы, даже из Советского Союза и красного Китая. Где можно приобрести комбинезон Поллиглоу «Только для мужчин» с особым, придуманным Поллиглоу, гульфиком? Что еще нужно для того, чтобы вступить в клуб мужчинистов? Каковы основные требования, предъявляемые к мужчинистам, каков устав их клуба? Какова величина членских взносов?

Оптовики, осаждаемые потребителями, жаждущими приобрести комбинезон с гульфиком, цвет которого резко контрастировал бы с цветовой гаммой комбинезона, обратились к изумленным продавцам Поллиглоу с визгливыми мольбами. Продавцы были потрясены объемами заказов, обрушившихся на скромную фабрику Поллиглоу. Десять дюжин, пятьдесят дюжин, сто дюжин! И притом немедленно — если это вообще возможно! П. Эдуард Поллиглоу снова был на коне. Бизнес его процветал. Все возрастал, и возрастал, и возрастал объем производства, в такой же пропорции все увеличивалась, и увеличивалась, и увеличивалась продажа. От вопросов о клубе мужчинистов он отмахивался, ссылаясь на объявление о его существовании как на забавный рекламный трюк. Он был упомянут только в качестве стимула к изменению моды — одев комбинезон с гульфиком, вы тем самым автоматически попадаете в некий круг избранных.

Два фактора, появившиеся практически одновременно, побудили Поллиглоу серьезно задуматься над этим вопросом: конкуренция и встреча с Шепардом Леонидасом Мибсом. Одного изумленного взгляда на неожиданно возникшую новую империю Поллиглоу в сфере швейного производства было вполне достаточно для любого другого производителя одежды, чтобы начать выпуск все тех же длинных туник взаимозаменяемого фасона — теперь вся ирония заключалась в том, что они уже никак не могли быть взаимозаменяемыми — с добавлением гульфика. Они были вынуждены признать, что Поллиглоу один, без чьей-либо посторонней помощи, самым коренным образом изменил основную тенденцию в сфере мужской одежды, что гульфик вернулся в нее как возмездие за все прежние страдания производителей мужской одежды и надолго станет неотъемлемой принадлежностью мужского туалета, но почему должен существовать один лишь «гульфик Поллиглоу»? Почему не имеет права на жизнь «гульфик Рэмсботтома» или «гульфик Геркулеса» или «гульфик Рэнгэкланга»? А поскольку многие из них располагали гораздо большими производственными мощностями и могли позволить себе расходовать на рекламу куда большие средства, ответ, который они дали на задаваемый самим себе вопрос, заставил Поллиглоу вспомнить о том жалком вознаграждении, которое когда-то получил Колумб, и поверг его в тоску и печаль. Ему оставалось только одно — каким-нибудь образом подчеркнуть уникальность «гульфика Поллиглоу».

Как раз в этот критический момент он и встретился с Шепардом Леонидасом Мибсом. Мибс — «Стариной Шепом» назвали его те, которые, признав превосходство его мировоззрения, стали ревностными его последователями — был вторым великим триумвиром мужчинизма. Это был весьма своеобразный, неугомонный человек, исколесивший всю страну и поменявший десятки профессий в поисках места в обществе. В колледже он был подающим надежды спортсменом-универсалом, несколько раз выступал на профессиональном боксерском ринге, но особых лавров не снискал, бывал голодающим бродягой и охотником на крупную дичь, поэтом, декламирующим свои стихи в кафе, посещаемых богемой, и поваром в придорожных забегаловках, случалось, что не брезговал малопочтенным промыслом сутенера — кем только он ни был, разве что натурщиком в фотоателье. Но жизнь распорядилась так, что довелось ему покрасоваться и перед объективами камер — после того как его свирепое лицо, навсегда перекошенное страшным ударом полицейской дубинки в Питтсбурге, привлекло внимание рекламного агентства Поллиглоу.

Его фотоснимок был использован в одном из рекламных объявлений. На долю этого объявления не выпал какой-либо особо шумный успех, бросавшийся в глаза специалистов по части рекламы, и от услуг Мибса отказались по просьбе фотографа, которому до чертиков надоели настойчивые требования Мибса присовокупить шпагу к аксессуарам нового наряда Поллиглоу — котелку, сигаре и, разумеется, гульфику. Каким-то шестым чувством Мибс понял, что прав на все сто процентов. Он стал бичом рекламного агентства, заходя в него изо дня в день и пытаясь убедить всех и вся в том, что в рекламе Поллиглоу должны обязательно наличествовать или меч, или шпага, даже, пожалуй, лучше длинный-предлинный меч, и чем больше и тяжелее, тем лучше.

— Меченосец тут как тут, — мгновенно реагировала на его приближение секретарша, объявляя об этом по интеркому, после чего получала произнесенный шепотом ответ художественного руководителя агентства: «Ради Бога, скажите ему, что я еще не вернулся с ленча».

Поскольку ему все равно нечем было себя занять, Мибс почти целыми днями просиживал на прикрытом плотным чехлом диване во внешней приемной агентства, изучая рекламы, разработанные в ходе проведения начатой Поллиглоу кампании, и тщательно разбирая достоинства и недостатки каждой из них, исписывая при этом неразборчивыми каракулями множество страничек в небольшой черной записной книжке. В конце концов с ним настолько свыклись, что стали просто рассматривать его в качестве еще одного предмета мебели приемной.

А вот Поллиглоу сразу же обратил на него самое пристальное внимание. Прибыв в один прекрасный день в агентство для того, чтобы обсудить перспективы новой рекламной кампании с заведующим агентства — кампании, которая должна была каким-то образом особо подчеркнуть выдающиеся качества «гульфика Поллиглоу», который, раз он уже был принят широкими кругами общественности, нельзя было менять ни при каких обстоятельствах, — он разговорился с очень странным на вид, жутко уродливым, но искренним и горячим молодым человеком.

— Можете сказать заведующему, — бросил Поллиглоу секретарше, уходя в ресторан вместе с Мибсом, — что я велел убираться ему ко всем чертям. Я нашел то, что уже давно искал.

Меч был прекрасной идеей, Поллиглоу сразу же это понял, чертовски заманчивой идеей. Для него всегда найдется место в рекламе. Но куда больше заинтересовали его некоторые мысли, которые были с особой тщательностью изложены в небольшой черной записной книжке Мибса.

«Если всего лишь одно упоминание о каком-то там клубе мужчинистов так резко повысило эффективность рекламы, — задавался вопросом Мибс, — то почему бы не употребить с еще большей пользой это упоминание? Общество давно уже испытывало острейшую нужду в чем-то подобном».

— Рассмотрим в качестве примера вот что. Когда с улиц американских городов вдруг исчезли элементарные пивные, не говоря уже о бывших принадлежностью каждой порядочной улицы салунах, то единственным местом, где мужики могли спрятаться от баб, стали парикмахерские. Теперь, когда общепринятой стала эта чертова универсальная короткая стрижка, у них отняли даже это. Куда теперь мужику податься — разве что в уборную, но они, похоже, взялись уже и за объединение уборных. И бьюсь об заклад — они своего добьются и здесь!

Поллиглоу неторопливо пил горячее молоко и понимающе кивал Мибсу.

— Вы считаете, что клуб мужчинистов заполнит пробел в жизни современных наших братьев по полу? В качестве заведения, куда строго заказан вход женщинам, как, скажем, в английские частные клубы для джентльменов?

— Ни в коем случае! Да, мужики мечтают о таких местах, которые бы предназначались исключительно для них — что-нибудь такое, куда не совали бы свой нос женщины — но, разумеется, это не должны быть частные клубы для избранных. Сейчас время не то. Каждый только и твердит, что нет в нем ничего такого уж особого, что он — просто обыкновенный человек. И мужчина — человек, и женщина — человек. Разницы вообще-то никакой. Так вот, мужчины хотят чего-нибудь такого, что воздействует на их умы точно так же, как гульфик, что говорило бы им, что они не просто люди, что они — мужчины! Такое место, куда бы они могли забиться, чтобы не слышать того вздора, который им все жужжат и жужжат прямо в уши, что, мол, именно женщины — лучшая часть человечества. Что настоящим мужчинам нет необходимости забивать себе голову глупыми требованиями «мужчинистости». И так далее, и тому подобное.

Его красноречие было таким впечатляющим и таким убедительным, что Поллиглоу заслушался, не обращая внимания на свое давно простывшее молоко. Он заказал себе еще один стакан горячего молока, а Мибсу — очередную чашку кофе.

— Итак, клуб, — как бы размышляя вслух, произнес он, — единственным требованием к членству в котором была бы принадлежность к мужскому полу.

— Вы так до сих пор и не усекли сути того, что я предлагаю. — Мибс подхватил чашку с дымящимся кофе и опрокинул его к себе в нутро одним чудовищным глотком. Затем подался всем туловищем вперед, в глазах его появился фанатичный блеск. — Даже не клуб — движение! Движение за права мужчин, ведущее пропаганду против позорных законов о разводах, которыми нас опутало бабье; занимающееся изданием книг, в которых говорилось бы о том, насколько хорошо во всех отношениях быть мужчиной, а не женщиной. Движение со своими газетами, песнями и лозунгами. Хотя бы вот такими: «Только в клубе мужчинистов мужчина чувствует себя дома!» Или: «Мужчинисты всего мира, соединяйтесь!» И еще: «Вам нечего терять, кроме своих яиц!» Понятно? Движение.

— Да, движение! — едва не поперхнувшись, пролепетал Поллиглоу, наконец-то поняв, что к чему. — Движение, официальной эмблемой которого будет «гульфик Поллиглоу»! И, пожалуй, различные гульфики для различных…

— …для мужчин, занимающих в нем различное положение, — закончил за него Мибс. — Зеленые, скажем, для новичков, еще только проходящих кандидатский стаж. Красные — для полноценных мужчинистов. Синие — для мужчин первого сорта. А белые — белые мы сохраним для мужчин самого высшего ранга — супермужчин. И, послушайте, у меня тут есть еще одна идея…

Но Поллиглоу его уже не слышал. Он откинулся на спинку стула, его серое, осунувшееся лицо вдруг озарилось каким-то особо чистым, почти божественным светом.

— Только наличие утвержденного патентным ведомством США товарного знака удостоверяет подлинность, — шептал он. — Только товарный знак с официально утвержденным символом «подлинного гульфика Поллиглоу» и соответствующим регистрационным номером…

Соглашение, достигнутое за этим ленчем, вошло в анналы мужчинизма. Чуть позже в этот же исторический день Поллиглоу подписал контракт, в соответствии с которым Шепард Л. Мибс назначался начальником отдела по связям с общественностью фирмы «Поллиглоу Энтерпрайзис».

Ко всем новым рекламным объявлениям теперь прилагался следующий отрезной купон:

ХОТИТЕ УЗНАТЬ, ЧТО ТАКОЕ МУЖЧИНИЗМ?

ХОТИТЕ ВСТУПИТЬ В КЛУБ МУЖЧИНИСТОВ?

Заполните этот купон и отправьте по почте по нижеприведенному адресу.

Совершенно бесплатно и без каких-либо обязательств — сколько угодно экземпляров информационных буклетов и других всевозможных сведений об этом мощном новом движении!

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ МУЖЧИН!

Почта не успевала справляться с грудами купонов. В бизнесе Поллиглоу наступил подлинный бум. Небольшой двухстраничный буклет, который рассылался первым кандидатам, вскоре превратился в двадцатистраничный еженедельник «Новости мужчинизма». От него, в свою очередь, получили путевку в жизнь ежемесячный цветной иллюстрированный журнал «Волосатая грудь» и очень популярная телевизионная программа «Между нами, мужиками, говоря…» Каждый выпуск «Новостей мужчинизма» украшала шапка, составленная из лозунга Поллиглоу «Мужчины ОТЛИЧАЮТСЯ от женщин» и лозунга Мибса «Мужчины не хуже женщин». Под выполненным штриховыми линиями портретом Поллиглоу в левом верхнем углу стояла надпись «Наш отец-основатель — Старина Пэп», а чуть ниже — выведенная крупным шрифтом через всю страницу рубрика «Старина Пэп говорит начистоту…», под которой помещалась передовица номера. Передовица зачастую сопровождалась карикатурой. Например, такой: мужчина со свирепым лицом и прической в виде высокого петушиного гребня решительно надвигается на толпу тесно жмущихся друг к другу от страха широкобедрых и грудастых женщин. Подпись под карикатурой: «Петух, гуляющий сам по себе»[2]. Или еще более поучительный сюжет: несколько сотен крохотных цыплят вокруг мужчины, на котором абсолютно ничего нет, кроме огромного гульфика. Вдоль всего гульфика надпись, выполненная вкривь и вкось, омерзительно здесь неуместного, но в высшей степени патриотического изречения по-латыни, и перевод для тех, кто в нем нуждается: «Из одного — много!»[3]. Довольно часто на этих карикатурах обыгрывались и злободневные события. Один мужчина, недавно казненный за умышленное убийство своей возлюбленной, был изображен с окровавленным топором в руках между рисунками, изображающими расстрел русского царя Николая II большевиками и разрывающего цепи рабства Авраама Линкольна. Газета в данном случае проявляла характерное для самой желтой прессы пренебрежение к истинному положению дел. В чем бы ни был замешан мужчина, в соответствии с исповедуемой газетой моралью он всегда находится под покровительством самого неба, по ту сторону, так сказать, добра и зла.

«Разговоры Шепа начистоту» сводились к всевозможным увещеваниям и призывам в выражениях, господствующих в раздевалке стадиона в перерыве между таймами футбольного матча. Лейтмотивом их обычно бывали вот такие сентенции: «Мужчины — потерянный пол в Америке, поскольку мужчинами пренебрегают все больше и больше и не считают их людьми не только в семье, на улице, на работе, но и в масштабах всей страны в целом. В наши дни все направлено только на то, чтобы лишить их чувства собственного достоинства и понизить общественный статус. Но кому из них не захочется стать сильным, вместо того чтобы униженно ползать на коленях, стать твердым духом, а не мягкотелым слизняком? Так давайте же постоим за себя, мужики Америки! Выше голову, настоящие мужчины!»

Существовала довольно обширная аудитория для подобного рода чтива, о чем свидетельствовало постоянное увеличение тиража «Новостей мужчинизма». От душевых кабинок к писсуарам, от унитазов к умывальникам все распространялась молва о том, что проблемы, с которыми сталкивается мужской пол в целом, наконец осознаны, что половая потенция, возможно, снова станет высоко ценимым качеством. Филиалы Общества Мужчинистов как своего рода масонские ложи были учреждены в каждом штате. Большинство крупных городов вскоре уже похвалялись наличием пятнадцати и более районных отделений общества. С самого начала традиции организации формировал энтузиазм ее рядовых членов. Вкладом в ее становление кливлендского филиала стало Тайное рукопожатие. Хьюстон подарил движению целый набор нецензурных выражений, употреблявшихся в качестве пароля. Декларация основополагающих принципов движения, созданная ложей штата Монтана, легла в основу общенациональной мужчинистской конституции: «Все мужчины созданы равными с женщинами…», «Среди этих прав главными являются права на жизнь, личную свободу и стремление к представителям противоположного пола…», «От каждого — по его сперме, каждой — по ее яичникам…». Подгруппа, известная под именем «Лига Шепарда Л. Мибса», впервые появилась в Олбени штат Нью-Йорк. Те, кто приняли Олбенскую присягу, торжественно клялись жениться только на таких женщинах, которые объявят во время церемонии бракосочетания: «Обещаю любить, почитать и ПОВИНОВАТЬСЯ». На этом последнем слове нужно было сделать особое ударение. Таких мужчинистских подгрупп как союз «Люби их и бросай их!», общество «Я ничем не обязан этим недомеркам-женщинам». Оба лидера делили поровну доходы, приносимые движением, и оба необычайно разбогатели. Кроме того, Мибс сколотил небольшое состояние, опубликовав книгу «Мужчина, сильный пол», ставшую библией мужчинизма, но богатство Поллиглоу превзошло самые смелые мечты, которые плодило его снедаемое алчностью воображение.

Он больше уже не был всего лишь одним из многих тысяч производителей мужской одежды — он перепрофилировал свои предприятия на изготовление фирменных этикеток — «лейблов». Он изготовлял лейблы, пришиваемые к воротникам мужских комбинезонов и с внутренней стороны коричневых котелков, цветные полоски, которыми перевязывались сигары, и небольшие металлические таблички для мечей, на которых владелец мог выгравировать свое имя. И только одну деталь мужской одежды он продолжал изготовлять собственноручно, вернее, на своих фабриках. Он не переставал с теплотой и обожанием относиться к продолговатому матерчатому карманчику, носившему быстро ставшее легендарным фирменное название «подлинный гульфик от Поллиглоу». Производство таких карманчиков придавало ему чувство сопричастности как к величайшим свершениям его братьев по полу — мужчин, так и ко всем взлетам и падениям человечества в целом. Во всем остальном он пользовался такими привилегиями, о которых вряд ли могли мечтать многие из монархов древности. Без его санкции нельзя было производить и выставлять на продажу широкий ассортимент самых различных товаров. И всякий раз, когда Поллиглоу давал подобную санкцию, на его банковский счет переводилась очередная круглая сумма. Никто из производителей, находясь в здравом уме, даже не мечтал о том, чтобы осмелиться выйти на рынок с новой моделью спортивного автомобиля, новым вращающимся креслом для офиса или, коль речь уже зашла о мебели, новым заполнителем для сидений или спинок таких кресел, не обзаведясь бросающейся в глаза надписью на своем товаре: «Официальный спонсор — Движение мужчинистов Америки». Для подавляющего большинства покупателей в их стремлении следовать моде во все времена самым характерным свойством было крайне обостренное стадное чувство: многие люди, даже и не помышлявшие о том, чтобы прикрепить к своей одежде значок, свидетельствовавший об их принадлежности к Движению или хотя бы поддержке его, все равно отказывались покупать любой товар, если он не был освящен магической фразой на ставшем уже таким привычным треугольничке небесной голубизны. Несмотря на дополнительную пошлину, которой облагались подобные товары во многих странах — на Цейлоне, в Эквадоре, в Австралии, в Нигерии — мужчины все равно требовали наличия этого лейбла и согласны были переплачивать за возможность лицезреть его на сделанной ими покупке. Рынок товаров для мужчин, всегда оттесняемый на задворки большой торговли, подвергавшийся в течение многих десятков, если не сотен, лет самой унизительной дискриминации, наконец-то вступил в такую пору расцвета, о котором никогда не смели даже и мечтать производители подобных товаров. А П. Эдуард Поллиглоу стал всемирным сборщиком налога, установленного для данного ассортимента товаров. Он был заправилой этого бизнеса и стриг купоны с него. Мибс же верховодил в Движении и набирал все больший политический вес.

Однако прошло целых три года, прежде чем между ними возник конфликт.

Жизнь не очень-то баловала Мибса в пору взросления, на ее пиру ему доставались лишь бокалы полные бешенства, переполнявшего его при каждом очередном крушении надежд на успех, и закуска в виде едва подавляемой ярости, всякий раз застревавшей у него в горле. Мечи и шпаги, которыми он наделял теперь мужчин, предназначались далеко не для декоративных целей. «Стальные клинки, — писал он в «Волосатой груди» — для женщин столь же чужеродны, как бороды и усы. Роскошная борода и длинные, лихо закрученные наподобие велосипедного руля усы — обязательные внешние атрибуты мужчинистости. Но если у мужчины борода барда и шпага браво[4], то почему голос у него должен быть, как у пришибленного евнуха? Почему у него должна быть робкая походка заурядного кормильца семьи? Ни в коем случае! Вооруженный мужчина должен и вести себя так, как подобает вооруженному мужчине, он должен шествовать по жизни с высоко поднятой головой, от его львиного рыка все должны шарахаться в кусты, он должен всем своим видом ежесекундно показывать, кто есть кто, и не останавливаться перед применением силы при малейшем проявлении непокорности. Он должен быть всегда готов дать достойный отпор любым посягательствам на его мужчинизм».

Поначалу возникавшие то и дело разногласия улаживались в боксерских поединках. Затем в каждой ложе мужчинистов стали брать уроки фехтования и тренироваться в стрельбе из пистолета. Что неизбежно привело — совершенно незаметно и без каких-либо возражений — к возрождению в полном объеме свода правил, регламентирующих проведение дуэлей — печально известного средневекового Кодекса чести. Первые дуэли проводились по правилам немецких университетских братств. Мужчины в фехтовальных масках и особых костюмах с плотной ватной подкладкой с жаром хлестали друг друга саблями в глубоких подвалах своих лож. Две-три царапины на лбу, которые несколько дней с гордостью показывали участники таких дуэлей своим сослуживцам, количество штрафных очков, которыми наказывалась оборонительная манера ведения боя — все это надолго становилось темой благодушных разговоров на вечерниках, давало богатую пищу для пересудов у прилавков и стеллажей супермаркетов.

Мальчишки всегда останутся мальчишками. Мужчины всегда остаются мужчинами. Прошло совсем немного времени со дня зарождения мужчинизма, как стала резко падать посещаемость зрелищных видов спорта — и это ли не служило наилучшим показателем того, что начался процесс оздоровления мужской половины человечества? Не лучше ли для мужчин проверить свои силы и возможности в настоящих конфликтах между собой, чем отождествлять себя с состязающимися на большом удалении от зрителей атлетами, которые только делали вид, что яростно сражаются друг с другом?

Однако вскоре подобные поединки стали уже далеко нешуточными. Как только затрагивался вопрос чести, маски и набивные костюмы отбрасывали в сторону, а тщательно оштукатуренный и выбеленный подвал ложи заменялся поляной в лесу на рассвете. Кое-кому удавалось отделаться лишь рассеченным ухом, иной оставался на всю жизнь с изуродованным лицом, но не мало мужчин так и оставались лежать на траве с пронзенной грудью. Победитель с важным видом расхаживал по городским улицам, побежденный же, даже умирающий или тяжело раненый, упрямо доказывал, что случайно напоролся на антенну своего автомобиля. Кодекс чести требовал от всех, кто каким-либо образом был причастен к дуэли: самих дуэлянтов, секундантов, официальных свидетелей и обязательно присутствовавших на месте поединков врачей, соблюдения строжайшей тайны. В результате, несмотря на громкие протесты общественности и поспешно принятые законы, запрещающие дуэли, очень немногие дуэлянты подвергались судебному преследованию. Мужчины всех общественных слоев начали воспринимать поединок с оружием в руках в качестве единственного разумного способа выяснения отношений между собой по наиболее существенным вопросам.

Небезынтересно отметить, что холодное оружие поначалу широкое распространение получило главным образом на востоке США. К западу от Миссисипи двое участников поединка приближались друг к другу с противоположных концов улицы, ровно в полдень, с револьверами в кобуре у бедра. Улицу, на которой происходила дуэль, заранее очищали от случайных прохожих и с подчеркнутой учтивостью предлагали местным жителям выступить в качестве официальных свидетелей. После этого секунданты подавали знак участникам поединка, и те начинали сходиться. По следующему сигналу они вытаскивали револьверы и открывали огонь до последнего патрона в магазине. Только после этого дуэлянтов втаскивали в карету «скорой помощи», которая дежурила поблизости с работающим на холостом ходу двигателем. Редко когда кому-либо из участников подобного поединка удавалось завершить его живым и невредимым. Зачастую к тому времени, когда «скорая помощь» подъезжала к ближайшему госпиталю, врачам оставалось только засвидетельствовать факт смерти обоих. Вечером в местной Ложе мужчинистов разгорались жаркие споры в отношении всех перипетий состоявшегося поединка, которые не могли охладить даже приготовления к похоронам одного или обоих участников.

Но, пожалуй, еще страшнее, чем дуэли по-чикагски, были отдельные группы мужчин — бородатых, при шпагах, с сигарами в зубах и обязательным гульфиком, — предававшихся пьяному разгулу на ночных улицах, распевавших похабные песни и выкрикивавших непристойности в зашторенные окна офисов, в которых им доводилось работать днем. И толпы, набрасывавшиеся на активисток Женской лиги и расшвыривавшие в разные стороны негодующих членов лиги вперемежку с их членскими билетами. Таковой была уродливая сторона мужчинизма.

Поллиглоу такой поворот событий тревожил все больше и больше, и он потребовал положить конец беспорядкам.

— Ваши последователи переходят все границы, — пожаловался он Мибсу. — Давайте вернемся к теоретическим началам мужчинизма. И не будем выходить за рамки его изначальных атрибутов: гульфика, бороды и сигары. Мы же не хотим, чтобы на нас обрушила свой гнев вся страна.

Но Мибс упорно отрицал все факты проявления звериного оскала мужчинизма. Ну позволили себе ребятишки пошалить немного — так феминистская пропаганда раздувает это чуть ли не до разгула преступности в масштабах всей страны! А как же в таком случае быть с письмами, которыми его засыпают множество женщин, выражающих удовлетворение в связи с тем, что мужчины, наконец, снова становятся рыцарями и уступают места женщинам в общественном транспорте, помогают в критических ситуациях, в которые то и дело доводится попадать женщинам, и даже защищают их до последней капли крови?

Когда же Поллиглоу, продолжая настаивать на своем, попытался урезонить партнера напоминанием о том, что в основе движения лежал чисто деловой интерес — извлечение максимальной прибыли — и что следует и далее рассматривать его именно под таким углом зрения, Мибс великодушно оставил под его попечительством бизнес, но, в свою очередь, напомнил Поллиглоу, что именно он, Шепард Л. Мибс является духовным отцом мужчинизма, непогрешимым его апостолом и непререкаемым авторитетом. Ведь все получилось именно так, как он предрекал. И вообще, что бы он ни говорил, так оно и выходило. А вот Поллиглоу, если ему так уж досаждает мужчинизм, в любое время, когда сам сочтет необходимым, может начать подыскивать что-нибудь иное для всех своих лейблов.

Старику ничего не оставалось делать, как проглотить горькую пилюлю, которой угостил его партнер. Он дружески похлопал могучее плечо Мибса, пробормотал пару примирительных фраз и побрел назад в свой кабинет. С этого дня он стал чисто номинальным главой движения, этаким его зиц-председателем. Он продолжал время от времени появляться перед публикой в качестве отца-основателя, все же остальное время проводил в тиши роскошного небоскреба «Гульфик-тауэр». По какой-то злой иронии судьбы именно в этот самый день к движению присоединилась еще одна, совершенно жалкая, ничем не примечательная фигура, на которую Мибс, упиваясь своим триумфом, не обратил никакого внимания, посчитав ее недостойной даже своего презрения, как в свое время Троцкий отнесся с пренебрежением к Сталину.