"Верни мне мои легионы!" - читать интересную книгу автора (Тертлдав Гарри)

II

Над полем, снижаясь, кружили по спирали черные вороны и другие птицы-падальщики. Легионеры и германцы приготовили им на лугу отменное угощение. Однако птицам (как и лисам, уже нетерпеливо выглядывающим из-за кромки ближнего дубняка) приходилось ждать, пока римляне и их германские союзники обойдут поле боя, обирая трупы паннонцев и убеждаясь, что это действительно трупы.

Арминий увидел, как неподалеку германец вонзил копье в слабо трепетавшее горло недобитого противника, а когда тот перестал дергаться, нагнулся и забрал его шлем. То был прекрасный железный шлем, гораздо лучше дешевых бронзовых, которые римляне выдавали бойцам вспомогательных подразделений.

Германец нахлобучил трофей себе на голову и, поймав взгляд Арминия, ухмыльнулся.

— Сидит так, будто на меня сработан, — сказал он.

— Может, боги и предназначили его тебе, — отозвался Арминий. — Коли так, тебе должно повезти больше, чем тому малому, который носил его до тебя.

Что-то блеснуло в неярком вечернем свете, и, приглядевшись, Арминий приметил в левом ухе мертвого паннонца массивную золотую серьгу. Он наклонился и дернул, разорвав мочку уха. Крови почти не было — вражеский воин, должно быть, погиб еще в начале сражения. Арминий взвесил побрякушку и, решив, что она потянет на пару золотых, спрятал в поясной кошель.

Кольчуга мертвеца была пробита копьем насквозь, и Арминий молча кивнул, признав, что такой удар заслуживает уважения. Конечно, он и сам мог бы совершить нечто подобное: в свои двадцать с небольшим лет вождь германцев отличался отменной мощью и, хотя вряд ли бы в этом признался, еще большим самомнением.

Потом он кивнул еще раз. То, как отбивались паннонцы от германцев и римлян, также заслуживало уважения. Римляне вряд ли стали бы уважать побежденных, но Арминий воздавал мятежникам должное. Он не в первый раз убеждался в том, что паннонцы хорошо освоили римские методы ведения боя и научились сражаться на равных с лучшими воинами мира.

— Как считаешь, мы смогли бы биться так же хорошо, Хлодвиг? — спросил вождь.

Он взял за правило помнить по именам всех своих воинов. Хлодвиг, который уже снял с головы новый шлем и с восторгом его вертел, поднял глаза.

— Если бы нас было столько же против такого же числа римлян? Да мы бы их разгромили.

Он взялся за рукоять длинного, прямого меча, словно собираясь рубить и колоть. Хлодвиг был на несколько лет старше Арминия, но самонадеянности ему тоже было не занимать.

Арминий улыбнулся.

— Что ж, может, и так.

Он не хотел спорить, но смотрел на вещи здраво и не мог согласиться с Хлодвигом. Да, случись германцу схватиться с римлянином один на один, Арминий скорее поставил бы на германца, но при стычке десять на десять шансы римлян возрастали, а сто римлян почти наверняка разбили бы наголову сотню германцев благодаря римской выучке и дисциплине. Во всяком случае, на открытой местности вроде этой. В лесах и болотах Германии гораздо легче было устраивать ловушки и нападать из засады. Конечно, римские войска стояли в Германии, но установить контроль над всеми тамошними землями так и не смогли… Хоть и пытались. Возможно, они попытаются снова.

— И что мы будем делать, если римляне обратят нашу страну, нашу родину, в одну из своих провинций? — проговорил Арминий.

Он не к Хлодвигу обращался, а просто размышлял вслух. Но германец услышал его слова и со смехом ответил:

— О чем ты беспокоишься? Мы уже наполовину стали римлянами. Если мы отслужим полный срок во вспомогательных частях, нам дадут гражданство.

В отличие от простых воинов Арминий, сын вождя, уже имел римское гражданство и даже был приписан к сословию всадников, стоявших всего на одну ступень ниже сенаторов, которые помогали верховному вождю Августу править Римом. И, как подобает гражданину Рима, Арминий вполне сносно владел латынью, хотя всего два года тому назад, при поступлении на службу, едва мог разобрать несколько слов.

С раннего детства он отличался неуемной тягой к знаниям и на римскую службу пошел в первую очередь потому, что хотел освоить навыки и умения римлян. И он действительно их освоил, хотя и не все, на какие надеялся. Многое открылось ему с совершенно неожиданной стороны. Например, изнутри римская дисциплина выглядела совсем по-другому. В Германии, видя, как римские воины безоговорочно повинуются приказам своих командиров, Арминий считал их рабами: ни один свободный германец не потерпел бы, чтобы им так распоряжались.

Когда германцы отправлялись на войну, они сражались каждый за себя или маленькими родовыми группами, и все разом рвались вперед, чтобы показать сородичам и друзьям свою храбрость. Им просто не приходило в голову, что в бою можно вести себя по-другому.

Однако римляне сражались совсем иначе. Легионер или боец вспомогательного отряда не дрался сам по себе, а являлся, в первую очередь, частицей своего подразделения. Разумеется, от него все равно требовали отваги, но, главное, он должен был помнить, что представляет собой часть единого целого. А если все части и впрямь действовали как единое целое, если каждый боец неукоснительно выполнял приказы, вместе они становились почти непобедимыми.

При этом свободы у римских воинов было больше, чем казалось со стороны. Так же как сейчас, в недавней схватке с паннонцами, римляне проявляли в бою личную инициативу, но не для показухи, не для похвальбы своей отвагой, а в интересах всего подразделения.

И паннонцы сражались так же. Они выучились этому у римлян, и Арминий гадал, способен ли на такое его народ. Ему хотелось в это верить, ведь иначе римляне неминуемо превратят Германию в одну из своих провинций, как уже превратили Галлию, а теперь превращают Паннонию.

Раненый воин неподалеку не смог удержаться от стона. Арминий прикончил его и посмотрел, нет ли у убитого чего-нибудь стоящего. К досаде германцев, у большинства паннонцев не было ничего ценного. Если бы Арминий знал это заранее, возможно, он не стал бы его добивать.

Хотя нет — существовал категорический приказ добивать раненых противников, и Арминий понимал, что это продиктовано не пустой жестокостью. Если легионеры и бойцы вспомогательных когорт существуют как часть чего-то большего, то же самое относится к воинам врага. Римляне не просто стремились убивать паннонцев, они хотели уничтожить саму идею их национального единства.

И Арминий с беспокойством думал о том, что Рим относится так ко всем, кто оказывает империи сопротивление: не только к Паннонии, но и к его родной Германии.

Арминий внимательно проследил за тем, чтобы его люди не оставили на поле живых, бросив убитых на потребу птицами и лисам.

Когда он во главе своего отряда возвращался в лагерь, который германцы делили с римлянами, его охватило неприятное чувство. Арминий выполнял приказы Рима, но не чувствовал себя римлянином. Так кто же он?

«Неужели я всего-навсего цепной пес Рима?»

Кто без сомнения являлся римским псом, так это Флав, старший брат Арминия, которому по-настоящему нравилась служба во вспомогательных войсках. Флав участвовал в боевых действиях где-то в Паннонии, служа Августу не на страх, а на совесть. Где именно сражается его брат, Арминий не знал, да и не желал выяснять. Он до сих пор не мог решить — пугает его Флав или выводит из себя; скорее всего, последнее.

Приблизившись к лагерю, Арминий с облегчением выбросил мысли о брате из головы.

Все военные лагеря легионов, разбросанные на огромном пространстве, по рубежам необъятной империи, были разбиты по единому плану. Друг от друга они отличались только размерами (в зависимости от того, сколько в них размещалось подразделений), в остальном же были похожи как две капли воды. Стандартизация была еще одной идеей римлян, новой для германцев. Но Арминий хорошо понимал ее преимущества. Если ты раз за разом делаешь что-либо одинаково, ты начинаешь действовать в силу привычки, машинально, не задумываясь, не ломая голову над деталями, не отвлекаясь на посторонние мысли. И опять-таки, римляне тем самым сплавляли людей в некую общность.

Римский центурион — о его ранге говорил поперечный гребень на шлеме — приветствовал явившегося во главе отряда германцев Арминия поднятием руки.

— Сегодня твои бойцы сражались как волки, — сказал ветеран.

— Благодарю. Вы, римляне, тоже дрались свирепо, — отозвался Арминий.

Почти сразу он подумал, что «свирепо» — не самое подходящее слово. Не то чтобы неуместное, вполне приемлемое, но не слишком восторженное.

— Кстати!

Центурион щелкнул пальцами.

— Там, в лагере, тебя разыскивает человек из твоего племени.

— Благодарю еще раз. Он не сказал, зачем я ему понадобился?

Какие бы новости ни принес человек из земли херусков, Арминий боялся, что ничего хорошего не услышит. Только плохие вести путешествуют быстро; все почему-то считают, что хорошие могут и подождать.

— Мои отец и мать здоровы?

— Не знаю. Прости, — развел руками римлянин. — Я не спросил, а твой друг не очень хорошо говорит по-латыни.

Разумеется, самому центуриону и в голову не приходило выучить язык германцев. А что тут удивительного? Паннония — провинция Рима, и с чего бы находящемуся здесь римлянину учить язык наемников? Но если римляне превратят в провинцию и Германию, неужели там тоже всем придется перейти на латынь?

Арминий постарался отогнать эти мысли и вернуться к насущным делам.

— Спасибо, что рассказал мне. Я найду земляка, обязательно найду и разузнаю, что за вести он принес.

— Надеюсь, у тебя дома не случилось ничего страшного, — промолвил центурион с грубоватым сочувствием.

Его слова доказывали, что римский ветеран придерживается насчет новостей того же мнения, что и Арминий.

— Благодарю, — сказал Арминий и вместе со своими людьми поспешил к северо-западному углу лагеря, где германцы всегда ставили палатки.

Испокон веков во всех военных лагерях римлян палатки вспомогательных когорт располагались в северо-западном и северо-восточном углах. Скрупулезные во всем, римляне, найдя удачное решение, брали его за правило и уже никогда от него не отступали.

В расположении германцев Арминий и нашел своего земляка — точнее, тот первым его окликнул.

— Привет, Кариомер! — ответил Арминий, сразу узнав гостя.

Поспешно подойдя к соотечественнику, Арминий пожал ему руку и нетерпеливо спросил:

— Почему ты приехал? С матерью и отцом все в порядке?

— Насколько мне известно — да, — ответил Кариомер.

Они с Арминием не состояли в близком родстве, но выросли в одной и той же маленькой деревушке.

— Во всяком случае, когда я отправился в путь, они были живы-здоровы, — продолжал Кариомер.

— Что ж, ты снял тяжесть с моей души, — отозвался Арминий. — Пойдем, поужинаешь со мной — ты, должно быть, проголодался после дальней дороги.

— Ты прав, я голоден как пес.

Кариомер и Арминий получили у поваров миски с ячменной кашей и кружки с вином. С жадностью опустошив миску, Кариомер заявил, что даже не заморил червячка.

— Я все еще голоден, — сказал он, глядя на опустевшую посудину. — Что это за еда — без мяса?

Он выпил и заметил:

— А вино тут в общем неплохое.

— Неплохое, — подтвердил Арминий. — С мясом же дело обстоит так: римляне считают, что из-за мясной пищи воин становится нерасторопным. Может, они и правы, не знаю. Но я уже привык к такой еде. Раньше мне и в голову не пришло бы, что можно обходиться без мяса, а сейчас уже все равно. Я вообще многое привык делать на римский лад.

— Наверное, тебе ничего другого не остается, но…

Кариомер внезапно умолк, потом заговорил снова:

— Но я бы этим заниматься не стал.

— Я не Флав, — отрезал Арминий. — Я…

Он покачал головой, словно отгоняя мошкару. Порой он сам не знал, кто он.

— Ладно, выкладывай новости. Я благодарю богов, что ты не принес дурных вестей о родителях, остальное я как-нибудь переживу. Итак, с чем пожаловал?

Кариомер осушил кружку до дна и с сожалением посмотрел на нее, словно предпочел бы сначала напиться, а уж потом говорить. Однако деваться было некуда, и он со вздохом пробормотал:

— Я хочу кое-что рассказать о Сегесте.

Арминий хмыкнул. Сегест, один из вождей херусков, любил римлян и доверял им гораздо больше, чем Арминий. Впрочем, для Арминия самым важным было то, что Сегест являлся отцом его невесты.

— А что с ним? Он здоров?

— Перед тем как я уехал, был здоров, — проворчал Кариомер.

Совсем другим тоном он рассказывал об отце и матери Арминия, как будто ему вообще не хотелось говорить о Сегесте. Наконец Арминий не выдержал наступившего молчания.

— Выкладывай, что хотел. К чему тянуть? Не затем же ты добирался сюда из дома, чтобы сообщить мне, что там все здоровы.

— Ты прав, — со вздохом отозвался Кариомер.

И все-таки он продолжал мяться, пока наконец не выпалил единым духом:

— Он отдает Туснельду другому!

Говорят, получив рану, не сразу чувствуешь ее. Арминий был с этим не согласен: всякий раз, когда его полосовали мечом или когда в него вонзалась стрела, рана сразу вспыхивала огнем. Но сейчас он уставился на земляка, разинув рот, как будто никак не мог уяснить смысл слов Кариомера. Так оно и было: да, он слышал слова, но они не желали укладываться в голове.

— Кому? — спросил Арминий с придыханием, словно ухающий филин.

Говорят, услышать филина средь бела дня — дурная примета. Но до примет ли тому, у кого отнимают женщину?

— Он обручил ее с Тадрасом, — ответил Кариомер.

Арминий услышал скрип своих зубов. Они заскрежетали, как жернова, и лишь немалым усилием воли он заставил себя прекратить так сильно сжимать челюсти.

Тадрас был примерно тех же лет, что и Сегест, тоже находился в дружественных отношениях с римлянами, но это не объясняло такого решения!

— Почему?

Арминию как будто трудно было выдавить больше одного слова.

— Я не знаю наверняка. Сегест не объясняет мне, почему принимает то или иное решение. Скорее всего, он думает, что ты не вернешься с этой войны. Он хочет, чтобы Туснельда подарила ему внуков… А Тадрас долгие годы был ему верным другом.

— Зачем же тогда он пообещал Туснельду мне? — прорычал Арминий. — Неужели он думает, что у меня нет чести, что я проглочу это оскорбление?

— А как ты поступишь? — спросил Кариомер, охваченный недобрыми предчувствиями.

— Само собой, поеду домой и все улажу, — ответил Арминий. — А что еще, по-твоему, я могу сделать, услышав подобные вести? Поблагодарить тебя за них и заняться прежними делами?

Оглядевшись по сторонам, он понизил голос:

— Ты что, принимаешь меня за римлянина?

— Нет, конечно нет!

Если бы Кариомер ответил по-другому, Арминий, пожалуй, мог бы его убить.

Вестник тоже понизил голос:

— А правда ли то, что говорят о римских женщинах?

— Здесь не так много римских женщин, чтобы я мог судить о них по собственному опыту. Слухи о них ходят цветистые, это верно, но таковы все слухи.

Арминий положил руку на плечо соплеменника.

— А теперь мне нужно сообщить римлянам, что я уезжаю. Они не обрадуются, услышав это, но…

Он пожал плечами.

— Что уж тут поделаешь!


Непосредственным начальником Арминия был военный трибун Тит Минуций Басил: невысокий, поджарый, лысый, с узким лицом и глазами холодными, как метель. Арминий обратился к нему за ужином, оторвав от трапезы, что отнюдь не улучшило настроения трибуна. Неудивительно, что он отнесся с раздражением к словам Арминия.

— Надо же, ему приспичило уехать! — проворчал трибун, выслушав Арминия. — Вот так, посреди похода: собрался — и домой?

— Прошу прощения… командир.

Что Арминий не ценил, так это римскую субординацию, но, когда ему было нужно, обращался к начальству как положено.

— То, что случилось, задевает мою честь. Как бы ты поступил, если бы отец твоей нареченной отдал ее другому?

Он и впрямь надеялся, что Минуций, представив себя на его месте, проникнется к нему сочувствием.

— Я бы затеял против этого двурушника судебную тяжбу, — не раздумывая, ответил Минуций. — И он бы горько пожалел о том, что нарушил обещание.

Его сотрапезники закивали. Арминий имел самое смутное представление о том, что такое судебная тяжба. Кажется, сражение при помощи слов, а не мечей, но сути этого сражения он, разумеется, не понимал.

— В нашей стране такое невозможно, — сказал германец.

— Пожалуй, — задумчиво протянул римлянин, потягивая вино из серебряной чаши и поглядывая на собеседника.

Возможно, он иначе смотрел на мир, но дураком не был.

— Если я скажу тебе, что покидать подразделение запрещено, ты ведь все равно удерешь, а?

— Это вопрос чести… командир, — повторил Арминий.

Возможно, в разговоре с другим римлянином он спросил бы, понятно ли ему слово «честь». Но что-то подсказывало ему, что Титу Минуцию лучше такой вопрос не задавать. Трибун мог стать очень опасным врагом, как гадюка под ногами. Осторожно подбирая слова, Арминий продолжил:

— Разве я смогу хорошо сражаться, когда все мои мысли только об этом человеке и о том, как он со мной обошелся?

— Ты не первый, попавший в такую историю, и не последний.

Военный трибун выпил еще вина и неожиданно кивнул.

— Ладно. Поезжай домой. Если мы не сможем задать взбучку паннонцам только потому, что нам не хватит одного командира из вспомогательной когорты, мы и не заслуживаем победы, клянусь Юпитером. Разберись с этой женщиной и возвращайся. Тебя уже сделали римским гражданином, но мы сделаем тебя настоящим римлянином.

«Он хочет, чтобы это прозвучало как комплимент», — напомнил себе Арминий.

А еще он напомнил себе, что получил желаемое разрешение, к тому же гораздо легче, чем ожидал. Минуций был прав: если бы германец услышал отказ, он бы просто дезертировал, а кому нужны такие осложнения?

Арминий поклонился, тряхнув золотисто-рыжей гривой.

— Безмерно благодарен, командир. Безмерно. Я перед тобой в долгу.

— Может, ты когда-нибудь вернешь этот долг. Если не мне, то Риму, — ответил Минуций.

— Возможно, так и будет, — согласился Арминий и поклонился еще раз. — Пожалуйста, извини меня, я больше не буду прерывать твой ужин.

Он повернулся и поспешно ушел, ощущая взгляд Минуция, буравящий ему спину.

— Ну? — спросил Кариомер, когда Арминий вернулся к палаткам союзных воинов.

— Все в порядке, — ответил Арминий. — Он меня отпустил: понял, что иначе я уеду без разрешения, и не захотел со мной ссориться. Бывает, легче наклониться туда, куда дует ветер.

Кариомер улыбнулся радостно и удивленно.

— Вот уж не думал, что все разрешится так просто.

— Я тоже не думал. Должно быть, кто-то из богов обратил на меня благосклонный взгляд. Стало быть, на Сегеста этот бог смотрит хмуро. А как же иначе, ведь Сегест нарушил слово! И это не сойдет ему с рук.

— Вот Туснельда обрадуется! Ты ей куда милей Тадраса, — заметил Кариомер. — Он ведь старик — ему не меньше сорока пяти.

— Обрадуется…

Арминий не питал любви к Туснельде. Он вообще считал любовь выдумкой римлян, с помощью которой те сплошь да рядом оправдывают супружескую неверность. Но он знал Туснельду с детства, она нравилась ему, и Арминию казалось, что он тоже нравится девушке. Сегест не имел права отнимать ее у него. Ни малейшего права.


Управляя Сирией, Вар постоянно ощущал, насколько это древняя страна. По сравнению с ней Италия, где имелись города, существовавшие не одно столетие, казалась юной. Направляясь на север, к рейнской границе, чтобы принять свою новую провинцию, Вар часто вспоминал об этом — и не знал, плакать или смеяться.

О, в Галлии тоже имелись города еще до римского завоевания, то есть места, где проживало много торгового и ремесленного люда. Но разве, с точки зрения цивилизованного человека, это были города? Что за города могут быть без театров, без цирков для гладиаторских боев и травли зверей, без стадионов, без общественных бань, без публичных судов, без площадей, обнесенных колоннадами с портиками? Не говоря уж о том, что здешние варвары тараторили на своем невразумительном, дикарском наречии, вместо того чтобы, как подобает культурным людям, говорить по-латыни или по-гречески.

Правда, более чем полувековое римское правление кое-что здесь изменило. Некоторые местные жители отказались от варварского обычая носить штаны и облачились в тоги. Там и сям среди бревенчатых хижин и оштукатуренных, крытых соломой мазанок можно было увидеть настоящее римское здание — каменное, с крышей. Однако пройдет еще много времени, прежде чем эта страна станет цивилизованной… Если вообще когда-нибудь станет.

В Ветере, на западном берегу Рейна, жило достаточно римлян, чтобы населить солидный город — там находилась штаб-квартира Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Но хотя легионеры поневоле были причастны к великому делу распространения влияния и культуры Рима, сами они отнюдь не являлись интересными собеседниками.

Вар привык к совсем иному обществу — к тому, где разговоры велись о государственных делах, о перипетиях семейной жизни Августа и его родни (к каковой благодаря браку с Клавдией Пульхрой принадлежал нынче и он сам), а также о секретах и похождениях представителей других самых влиятельных и видных семей Рима. Клавдия Пульхра сопровождала мужа в Сирию, но, конечно, была не настолько сумасбродной, чтобы похоронить себя в германской глуши.

В Ветере «светские беседы» вертелись вокруг перспектив на повышение честолюбивого военного трибуна или вокруг того, как галльская любовница префекта узнала о его германской любовнице. Сетования на виноторговцев, выдававших какую-то бурду за фалернское, звучали и здесь. Уровень был иным, но суть — той же самой; некоторые вещи оставались неизменными что в Риме, что в Ветере.

Власть. Похоть. Деньги. О чем еще говорить? Но речь шла лишь о крохах подлинной власти, похоть обращалась на дикарок, напоминающих Вару римских шлюх, которым предписывалось носить светлые парики, а обсуждаемых денег могло хватить разве что на покупку корма для кур… Как все это могло возбуждать такие страсти?

Однако, как ни странно, страсти в Ветере кипели. Конечно, Вар с самого начала догадывался, что в любом провинциальном городишке есть свои мелкие свары, ссоры, скандалы и триумфы. Беда одна: римское общество Ветеры рассчитывало, что Вара все это заинтересует, и, чтобы не настраивать против себя военных командиров и чиновников, ему приходилось делать вид, что он и впрямь заинтересован. Ничего не попишешь — лицемерие занимало далеко не последнее место среди искусств, которыми требовалось владеть занимающему высокое положение римлянину.

Бельмом в глазу сирийских вояк оставалось Парфянское царство, ибо если какая-то держава и могла соперничать с Римом, то только эта преемница могущественной Персии. И опыт такого соперничества был печален для Рима: вскоре после рождения Вара парфяне разгромили Красса при Каррах, захватив, что считалось немыслимым позором и унижением, легионных орлов. С тех пор парфянские Цари Царей не боялись время от времени вторгаться на Римский Восток, считая, что это сойдет им с рук.

В Ветере же воины — а кроме них, никого больше не стоило принимать в расчет, — вместо того, чтобы беспокоиться насчет Парфии, беспокоились насчет Германии. Вар не видел в этом ничего хорошего. Парфия представляла собой более или менее цивилизованную страну: начать с того, что сам тамошний Царь Царей и вся его знать говорили по-гречески. Они обладали изящными манерами, они учились у преемников Александра Великого, хотя и разбивали их в сражениях. О том, что сами македонцы выучились своим манерам именно у персов, хотя и побеждали их, Вар предпочитал лишний раз не вспоминать.

Не было конца известиям о том, что между двумя германскими племенами назревает война из-за нескольких украденных свиней, или о том, что некий мелкий царек (как будто здесь имелись крупные цари!) возмутил все свое племя, отдав девицу не тому поклоннику, которому она сперва предназначалась. И с такого рода делами Вару приходилось разбираться изо дня в день.

Прошло немного времени, и он устал от всего этого; устал так, что собрал старших командиров Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов и начал без обиняков:

— Вы уже знаете, что Август прислал меня сюда, чтобы постепенно ввести Германию в состав империи. Так вот, довожу до вашего сведения, что собираюсь добиться этой цели как можно скорее.

«А потом я уеду, — подумал Вар, — вернусь в Рим, и пусть этим убогим захолустьем занимается кто-нибудь другой».

Собравшиеся военачальники понимающе кивнули. Вала Нумоний, командир кавалерии, взял слово:

— Это будет не слишком трудно, господин. Судя по тому, что я слышу с момента своего прибытия, мы уже сильно смягчили нравы германцев. Они не так свирепы, как раньше, они начинают понимать преимущества римских обычаев, а многие из их знатных людей считают более тесный союз с римлянами залогом своего высокого положения. Нужно лишь продемонстрировать германцам нашу силу, и они подожмут хвосты, как побитые псы.

— Кто-нибудь думает иначе?

Вопрос был задан для проформы, из уважения к обычаям. Вар, как командующий, уже объявил о своих намерениях, один из его высших военачальников подтвердил, что легионы способны выполнить поставленную перед ними задачу — что тут еще обсуждать?

Но, к удивлению Вара, военный префект по имени Люций Эггий стал возражать:

— Я не согласен, командир. С германцами все не так-то просто. По существу, на дальнем берегу Рейна мы владеем лишь той землей, на которой стоят наши укрепленные лагеря. Даже дороги к этим лагерям принадлежат нам только тогда, когда по ним маршируют наши войска. А вся остальная земля принадлежит варварам.

— Дела обстоят вовсе не так плохо! — заявил Нумоний.

Эггий недовольно вздернул подбородок.

И даже когда Вар сказал:

— Надеюсь, что и впрямь не так плохо, — на лице Эггия все равно было написано сомнение.

Вар подумал, что этот командир, вероятно, оказался в таком захолустье именно из-за своей дурацкой привычки говорить, что думает, независимо от того, хочет ли кто-нибудь выслушивать его соображения.

— Думаю, ты прав, господин, — заявил второй военный префект, по имени Цейоний.

В отличие от Люция Эггия Цейоний знал, что желает услышать от него наместник, и привел убедительный довод в пользу правоты Вара:

— Очень многие германцы начали учить латынь…

— Чтобы лучше шпионить за нами, — вставил Эггий.

— Чепуха, — отрезал Цейоний. — И потом, у них уже в ходу наша монета. Они покупают у нас вино, гончарные изделия, ювелирные украшения; все это входит в их обиход. Мало-помалу германцы превращаются в жителей римской провинции. Все, что нам надо, — это подтолкнуть их в нужном направлении. Займем их страну, установим здесь свою власть, и лет через двадцать никто не отличит германцев от галлов.

Эггий посмотрел на Вара, и тому почудилась мольба во взгляде префекта, но почему-то даже это наместник воспринял как раздражающее упрямство.

— Не слушай его, командир! — с жаром произнес Эггий. — Если бы дикари хотели лечь под нас…

— Ты, наверное, хотел сказать — лечь у наших ног, — встрял Цейоний, указывая на просторечный оборот, который, конечно, не укрылся и от внимания самого Вара.

Если командир не умеет правильно выражаться, как могут вышестоящие серьезно воспринимать его высказывания?

— Если бы они хотели лечь под нас, — повторил Люций Эггий, еще решительнее выставив подбородок, — они бы сделали это еще двадцать лет назад. Да, они охотно берут наши товары, но и только. И хотя они живут в убогих деревушках — а таких деревушек в здешних землях не счесть, как и самих германцев, — варвары как были, так и остались воинственными и свирепыми. Да, иногда нам удается их разбить, но порой и они нас бьют. Надо это признать, ведь в противном случае вся их страна по ту сторону Рейна уже давно бы стала нашей провинцией.

Некоторые командиры отстранились от Эггия, как будто тот был болен заразной болезнью. В известном смысле так и было: отсутствие такта может погубить даже самую перспективную карьеру. Вар уже приготовился вывести его из военного совета, однако в последний момент сдержался, вспомнив, что кое-какие подобные опасения высказывал сам Август.

— Легкую задачу может выполнить любой, — промолвил Вар, — а для выполнения более сложной нужны незаурядные люди. Август решил, что мы с вами и есть те самые люди, которым по плечу нелегкое дело. На мой взгляд, это знак высокого доверия и похвала каждому из нас и всем воинам Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов. Может кто-нибудь сказать, что я ошибаюсь?

Он выдержал паузу. Никто не проронил ни слова, промолчал даже упрямый Люций Эггий. Ничего другого Вар и не ожидал. Смельчак может спорить с наместником провинции, но уже более тридцати лет в империи не находилось безумцев, желающих всерьез ссориться с Августом. Если ты поссорился с Августом, ты пропал. Римляне хорошо усвоили этот урок.

— Поскольку император дал нам это поручение, мы найдем способ его выполнить, — заключил Вар. На это тоже не последовало возражений.


Тропа петляла по лесам. Сапоги Арминия, хлюпая, месили грязь. Он поскользнулся и чуть было не упал. Обувку Арминий получил у крестьянина, выменяв ее на свои подбитые гвоздями легионные калиги и получив в придачу стол и ночлег. Римская обувь оказалась хозяину не очень-то впору, но подбитая железными гвоздями подошва все равно делала калиги ценным приобретением.

Что же касается Арминия, он в любом случае предпочитал привычную обувь, да и лесные тропы были ему милее мощеных римских дорог. Хотя такие дороги были гладкими, без ухабов и рытвин, но помаршируй по ним от рассвета до заката — и к ночи кажется, будто твои ноги превратились в камни, по которым шагали.

Кроме того, Арминий любил тропы, следовавшие изгибам местности, а римские дороги напоминали туго натянутые струны. Если на пути такой дороги попадалось болото, римляне его засыпали, если вставали холмы — сравнивали их с землей. В этом они были упорны и изобретательны, как и во всем остальном.

Однако когда Арминий попытался изложить свои мысли Кариомеру, соплеменник его не понял.

— Что плохого в том, чтобы воспользоваться коротким путем, если есть такая возможность? — спросил он.

— Но ведь землю, со всеми ее неровностями, сотворили боги. Как же боги могут любить римлян, коверкающих их труды? — возразил Арминий.

В ответ его спутник лишь пожал плечами.

— Если боги не любят римлян, почему, по-твоему, римляне набрали такую силу?

Вопрос был не в бровь, а в глаз. Некоторое время Арминий шел молча, пока наконец не придумал ответ:

— Должно быть, боги решили дать нам достойных в сражении противников, не иначе. Сам посуди, будь наши противники жалкими слабаками, разве мы могли бы добыть славу, победив их? Куда там! Настоящему воину нужен враг ему под стать, могучий и грозный.

Кариомер хмыкнул.

— Но что будет, если эти сильные враги окажутся слишком сильны? Что будет, если они нас одолеют?

— Тогда нас обратят в рабов, — ответил Арминий. — И наших матерей, и наших сестер, и наших дочерей, и наших жен.

Кариомер поежился, на что и рассчитывал Арминий. Его народ куда больше страшило, что их женщины попадут в рабство, чем что попадут в рабство мужчины. Германские сказители воспевали битвы, перелом в которых наступал в тот миг, когда женщины терпящей поражение стороны обнажали грудь и предупреждали своих мужей: их жен вот-вот обратят в рабство. Тем самым женщины вдохновляли воинов сражаться с отчаянной яростью. Племя, захватывавшее у другого племени заложниц благородного происхождения, держало своих соседей в оковах прочнее железных цепей.

— Значит, нам нельзя проигрывать, — сказал Кариомер.

— Мы и не проиграем, — заявил Арминий.

Однако уверенность его была скорее показной, чем искренней.

С тех пор как Арминий отправился учиться военному искусству легионеров, влияние Рима в Германии заметно усилилось; а если вспоминать времена его детства — усилилось во много раз. В Германии из рук в руки переходили римские монеты: торговля на деньги стала для всех привычной, хотя еще недавно германцы знали только меновую торговлю. Вообще-то римский образ жизни имел множество преимуществ. В лагере Арминий получал вино лучше, чем то, которым угощали его некоторые из знатных германцев, когда он навещал их в качестве командира вспомогательных римских войск. Когда соотечественники узнавали, что он сражается на стороне римлян, многие принимались изъясняться с ним по-латыни, хотя зачастую владели этим языком с горем пополам. Если это не первые признаки рабства, тогда что же такое рабство?

Впереди залаяли собаки.

— Вон усадьба твоего отца, — сказал Кариомер.

— Путь был долгим, — ответил Арминий. — Наконец-то я добрался до отчего дома. Здесь я и останусь, пока не придумаю, как поквитаться с Сегестом за оскорбление, которое он мне нанес.

Стоило Арминию с Кариомером выйти на открытое место, как навстречу им, рыча, лая, скаля внушительные зубы, выбежали четыре или пять здоровенных, мохнатых, похожих на волков псов. То были псы римской породы, но любой пастух или земледелец не пожелал бы лучших. Еще у римлян имелись маленькие собачки, служившие забавой для женщин и детей. Таковы римляне, превращающие в игрушки хороших рабочих псов. Дай им возможность, и они проделают то же самое с народом Арминия.

Арминий прикрикнул на собак, хотя сомневался, что окрик их усмирит. Его слишком долго не было дома, и на всякий случай он взялся за рукоять меча. Если псы начнут наскакивать, придется защищаться, чтобы не дать себя искусать. Кариомер, очевидно, еще больше опасался сторожевых собак: он уже обнажил клинок и расставил ноги, приготовившись нанести удар.

Но окрика Арминия оказалось достаточно. Собаки остановились, и две из них — этих Арминий узнал — склонили набок мохнатые головы. На их мордах появилось такое выражение, что Арминий не удержался от смеха: собаки походили на людей, которые силятся что-то вспомнить. Может, они узнали его по голосу? Или по запаху?

Ему вспомнилась история, поведанная одним римлянином: тот пересказал греческую поэму, которая повествовала о верном псе, вспомнившем своего хозяина. Хозяин вернулся домой после многолетних странствий, и пес, узнав его, умер.[4]

Арминий мало знал о греках, но, судя по всему, римляне считали их очень умными. Поскольку германцы были того же мнения о римлянах, греки и впрямь были умны… Не так ли? Хотя… Если греки действительно такие умники, почему всем заправляют не они, а римляне?

— Привет, Копье. Привет, Быстрый, — серьезно сказал Арминий и почесал собак за ушами.

Они позволили себя приласкать, а будь на месте Арминия чужак, не избежать бы ему укуса. Остальные собаки, которые выросли или родились уже после отъезда Арминия, смотрели на Копье и Быстрого, словно удивляясь, почему они так привечают незнакомца.

Вот и некоторые германцы привечали римлян, и к таким германцам относились брат Арминия и Сегест. Сегест никогда не скрывал своей симпатии к Риму. Он утверждал, что Германия больше выиграет, чем проиграет, оказавшись под сенью крыл римского орла. Арминий и раньше сомневался в его правоте, а теперь яростно отвергал любое мнение Сегеста лишь потому, что то было мнение отца его невесты, который предал его.

На собачий лай вышел человек с топором — узнать, что происходит. Человек был седым как лунь…

— Отец! — воскликнул Арминий, бросаясь к нему.

— Арминий!

Отца Арминия звали Зигимер. Когда Арминий отправился учиться у римлян боевым навыкам, Зигимер не был таким седым и сутулым. Пожилого германца еще рано было называть стариком, но все же годы брали свое.

Они обнялись, и Арминий забыл обо всем.

— Как хорошо снова видеть тебя! Как хорошо быть дома! — с чувством вымолвил он и расцеловал Зигимера в обе щеки, а потом в губы.

— Как дела у Флава? — спросил отец.

Арминий скривился.

— Когда я в последний раз получал о нем вести, Флав был здоров, — осторожно промолвил он. — Это было… Дай-ка вспомнить… Два месяца тому назад или чуть больше.

— Римляне — глупцы, раз не определили двух братьев в один отряд, где вы могли бы состязаться друг с другом в отваге, — заметил Зигимер.

— Римляне — глупцы, — согласился Арминий, но потом решил объяснить отцу, как римляне смотрят на такие вещи. — Им нет дела, будут ли бойцы состязаться друг с другом в доблести. Им нужно, чтобы воины исполняли то, что приказано.

Он снова поморщился.

— Флаву это всегда хорошо удавалось.

Отец закашлялся.

— Послушание бывает полезно. Я лупил тебя гораздо чаще, чем твоего брата.

— Да, знаю.

На сей раз Арминий ответил кратко, потому что вовсе не хотел размолвок с отцом. Однако все же не удержался и заметил:

— Римская служба пришлась Флаву по вкусу.

Судя по всему, Флав вообще жалел, что не родился римлянином. В своей приверженности ко всему римскому он превосходил даже Сегеста. Арминий тоже уважал римлян, в том числе за их беспощадность, но это не означало, что ему хочется стать таким, как они. Напротив, он лишь укрепился в своей решимости остаться самим собой.

От отца не укрылось, что сын замялся.

— Я знаю, вы с Флавом не сходитесь во взглядах. Но все равно вы оба — мои сыновья.

— Да, отец.

Арминий понимал, что Зигимер вряд ли может что-нибудь к этому добавить.

Несмотря на разногласия между братьями, Арминий тоже был привязан к Флаву, но не доверял ему. Знай Флав, как глубоко презирает Арминий римлян, как негодует на них и как их опасается — об этом тут же стало бы известно римскому командованию. И тогда Тит Минуций Басил вряд ли отпустил бы Арминия домой.

— Раз ты вернулся, — продолжал Зигимер, — заходи в дом и выпей со мной вина, чтобы порадовать мое сердце.

Он кивнул спутнику Арминия.

— И ты тоже, Кариомер. Я в долгу перед тобой за то, что ты нашел моего сына и привел его обратно в Германию.

— С удовольствием.

Кариомер вел себя вежливо, но не отрицал, что Зигимер и впрямь ему обязан. Не приходилось сомневаться, что в ближайшее время он взыщет этот долг, если не с Зигимера, так с Арминия.

Главный дом усадьбы представлял собой внушительное деревянное строение примерно в сорок локтей в длину и пятнадцать в ширину. Четыре крепких столба по осевой линии поддерживали крутую соломенную кровлю, защищавшую обитателей дома от дождя и снега. К восточной стене примыкали стойла, в которых семья держала домашних животных: лошадей, свиней и овец.

У окна, смотревшего на запад, располагался очаг; в хорошую погоду большая часть дыма выходила наружу. В морозные зимние ночи окно закрывали ставнями, а животных заводили в дом. Конечно, тогда становилось слишком тесно и дымно, не говоря уж о запахе, но легче было смириться с этим, чем с потерей скота.

Потянув за сыромятный ремень засова, Зигимер открыл дверь и крикнул с порога:

— Веледа! Глянь-ка, кто наконец явился!

Мать Арминия, сидевшая за прялкой на деревянном табурете (предмете римской роскоши, купленном у заезжего торговца), вскочила и поспешила к сыну, чтобы обнять его и поцеловать.

— Как я рада видеть тебя дома! — приговаривала она между поцелуями.

— Дома хорошо, — отозвался Арминий. — Я жалею только о причине, побудившей меня вернуться.

В горле отца, как раз наливавшего вино, заклокотало — звук этот походил на рычание рассерженного охотничьего пса.

— Забрав Туснельду и пообещав ее этому мерзавцу Тадрасу, Сегест оскорбил не только тебя, но и всю нашу семью и всех наших сторонников. Знай — что бы ты ни сделал для восстановления своей попранной чести, тебя поддержат многие воины.

— И я сказал то же самое, — промолвил Кариомер.

— Я знал бы это, даже если бы ты промолчал, — ответил Арминий. — Я думал об этом деле всю дорогу, от самой Паннонии… А, спасибо, отец.

Он принял у Зигимера глиняную чашу — сосуд изготовил гончар-германец, зато плескавшееся в чаше красное вино со сладким запахом было привезено из земли, которой правили римляне.

— Твое здоровье, — сказал Зигимер, приветственно поднимая свою кружку.

— И твое. — Арминий повторил его жест.

Так же поступили мать Арминия и Кариомер.

Арминий выпил; ему доводилось пробовать вино получше, но попадались вина и гораздо хуже, поэтому он одобрительно кивнул.

— Ты думал о том, как тебе поступить… — напомнил Зигимер, поигрывая фибулой, скреплявшей его плащ.

Будучи человеком знатным и богатым, он носил золотую фибулу, украшенную красными, как вино, гранатами, тогда как обычные общинники застегивали свои плащи бронзовой булавкой, а бедняки и вовсе обходились простыми колючками.

— Если ты решишь разобраться с Сегестом или Тадрасом, мы тебя поддержим, — произнес Зигимер.

Арминий почувствовал, как напрягся отец, произнося эти слова. И все равно Зигимер произнес их, к тому же без колебаний. Арминий любил его за это.

— Отец, я не хочу начинать кровавую распрю с Сегестом, — сказал Арминий. — Сейчас не следует затевать междоусобицу. Мы должны объединиться для борьбы с римлянами.

— Твои слова, на мой взгляд, звучат мудро, — промолвил Зигимер. — Не всякий способен на такую мудрость. Сегест на нее неспособен. Он скорее пойдет с римлянами, чем против них. Я слышал, как раз этим отчасти объясняется то, почему он забрал у тебя Туснельду и отдал ее Тадрасу. Тадрас тоже любит римлян.

— Любит лизать им задницу, хочешь ты сказать, — заметил Кариомер.

— Кое-кому из них пришлось бы по вкусу, если бы Тадрас этим занялся, — сказал Арминий.

Кариомер и Зигимер скривились от отвращения. Как и Веледа. Разумеется, мужеложство порой встречалось и среди германцев, однако оно порицалось, и предающиеся подобному пороку держали свои наклонности в секрете. Об этом лишь шептались, ибо говорить о таких вещах вслух считалось неприличным, а застигнутых с поличным подвергали мучительной казни.

Римляне же не просто свободно говорили о мужеложстве, но и открыто предавались такому разврату. Когда Арминий об этом узнал, он был потрясен. Впрочем, то было далеко не последнее пережитое им при виде римских нравов потрясение. Не меньше он был поражен, узнав, что распутники, исполняющие в этом блуде женскую роль, не считаются и не являются слабыми и женоподобными. Так, с паннонскими повстанцами мужеложцы сражались столь же отважно, как и все остальные воины. Расскажи ему кто-нибудь о таком, Арминий бы не поверил, но не мог не верить собственным глазам.

— Если ты не хочешь начинать вражду с Сегестом и его сторонниками, как же ты собираешься восстановить свою честь?

Отец снова вернулся к насущным делам — и увел разговор от того, что его не интересовало. Зигимер всегда был честен и прям.

— Ну, все зависит от того, выдана ли Туснельда замуж за Тадраса или только обещана ему, — ответил Арминий.

— Она ему обещана, — подала голос Веледа. — Девушка еще не уехала из усадьбы Сегеста.

Арминий облегченно вздохнул.

— Это упрощает дело.

И впрямь — до заключения брака еще оставалась возможность все уладить. Но если бы обряд уже свершился, даже убийство Тадраса могло не вернуть Арминию Туснельду. Вдовы обычно оставались одинокими до конца своих дней — а стоило ли растрачивать впустую жизнь такой молодой, хорошенькой девушки?

Зигимер кивнул.

— Выбор у тебя богатый.

— Именно, — сказал Арминий. — И кажется я уже знаю, что буду делать…


Воины чесали языками. Причем болтали не только на вечные темы кормежки и жалованья, плотских утех и драк. Они говорили и о своих командирах, в том числе высших. А когда воины не судачили о начальстве? Семнадцатый, Восемнадцатый и Девятнадцатый легионы уже давно несли службу вместе. Октавиан сформировал их во время гражданской войны против Антония и Клеопатры, более сорока лет тому назад. С тех пор от первоначального состава осталась лишь горстка старших центурионов, в те годы бывших совсем зелеными юнцами. Остальные пришли на службу позже, но и среди них имелось немало закаленных, видавших виды ветеранов. Конечно, можно было найти легионы с более долгой историей, участвовавшие в большем числе сражений, но Семнадцатому, Восемнадцатому и Девятнадцатому нечего было стыдиться.

— Этот Вар… В общем, из него никогда не получится настоящего полководца, — заявил Люций Эггий.

Всех собутыльников в этой таверне он хорошо знал. Он был уверен (насколько это вообще возможно в подобных случаях), что никто из них не побежит к новоиспеченному наместнику Германии с доносом.

— Его начальник конницы вроде не так уж плох, — заметил Марк Кальвизий, центурион из Восемнадцатого. Ему было слегка за пятьдесят, маловато для того, чтобы принадлежать к первоначальному составу легиона. — По крайней мере, он не особо выделывается.

— Нумоний? Хм, может быть.

Люций Эггий задумчиво осушил чашу с вином и покачал головой.

— Не знаю, может, он и неплох, но его губит привычка поддакивать начальству. Вар мало смыслит в военном деле, но стоит ему заявить, что мы разобьем германцев чуть ли не за полчаса, как Вала Нумоний — даром что военный — тут же вторит: «Так точно! Полчаса — и готово!» Виляет хвостом, как комнатная собачонка.

Марк Кальвизий запустил пятерню в изрядно тронутые сединой, но ничуть не поредевшие волосы. Каменный подбородок придавал ветерану внушительный вид.

— Да уж, тут и за полтора часа не управишься. Всем богам ведомо, что ты прав.

— Точно, ни за полтора часа, ни за полтора года, — хмыкнул Эггий. — Я пытался это растолковать, но разве меня станут слушать?

Он горько рассмеялся.

— Конечно, глядя с их шестка — кто я такой, чтобы лезть со своим мнением. Пустое место. Они получают приказы от самого Августа, и этим все сказано.

— Почему же Август не видит, что все не так просто, как кажется? — проворчал Кальвизий. — Он же толковый человек, разве не так?

— Толковый, кто бы спорил, — подтвердил Люций Эггий. — Но даже самый большой умник не может знать всего о местах, которых сам не видел. Август никогда здесь не бывал. Он знает о Германии одно — до сих пор ее так и не удалось превратить в настоящую провинцию. И это его злит. Понятное дело. Как можно винить человека в незнании здешней ситуации, ежели он смотрит на нее из Рима?

— Ну что ж… — Марк Кальвизий опять пригладил пятерней волосы. — Винить, может и нельзя, да только, глядя из Рима, ничего в германцах не поймешь.

Все римские командиры дружно закивали, и кто-то из них добавил:

— Мы вот не из Рима смотрим, а торчим здесь да тоже не больно-то понимаем в германцах.

Ветераны снова кивнули.

— Но одно понятно — превращаться в нашу провинцию Германия не желает, — заявил Эггий.

Он подвинул свою кружку, и слуга тут же наполнил ее крепким вином — не разбавленным, какое пили изнеженные аристократы, уподобляясь грекам или детям. Товарищи последовали примеру Эггия. Какой смысл пить, если вино не ударяет в голову?

— Галлия тоже не хотела становиться провинцией, да только Цезарь живо выбил из нее дурь, — заметил Кальвизий. — И вот теперь мы здесь, и галлы вроде уже не против. Правда, по другую сторону Рейна дела обстоят иначе.

Возражений не последовало. Люций Эггий слишком хорошо знал, что Кальвизий прав. Стоит переправиться через Рейн — и ты окажешься в другом мире. Даже деревья и реки на восточном берегу как будто ненавидят римлян. А уж люди…

— Что ж, — сухо проговорил Эггий, — зато у нас было много возможностей поупражняться там в военном деле.

Он выдавил смешок: да, чего-чего, а стычек на чужой стороне реки все три легиона выдержали немало.

«На другой стороне», — мысленно поправил себя Эггий.

Раз Август велел включить эти земли в состав империи, значит, там уже не чужой берег. Правда, только если предположить, что волю Августа удастся выполнить.

«Вот-вот, — подумал Эггий. — Если предположить».

— Среди германцев попадаются хорошие ребята. Некоторые из них прекрасно с нами ладят, — заметил центурион из Девятнадцатого легиона.

— Конечно, — кивнул Эггий.

Вино уже шумело в его голове, но мысли еще не путались — во всяком случае, он так считал. Язык, правда, заплетался, но что за беда.

Эггий отхлебнул вина из кружки и продолжал:

— Ответьте мне на такой вопрос. Ко многим ли из этих германцев, которые, по-вашему, хорошие ребята и с которыми мы прекрасно ладим, вы бы решились повернуться спиной, пока другие германцы — наши враги — нападали бы на вас лицом к лицу?

Последовало долгое молчание. Молчал и Люций Эггий: он снова погрузился в свои мысли, ни одна из которых его не радовала. Центурион из Девятнадцатого легиона тоже не выглядел счастливым. Ему в кружку налили вина, и, запрокинув голову, он сделал большой глоток; Эггий смотрел, как движется мощный кадык.

Поставив кружку, вояка заявил:

— Ну, надо сказать, среди германцев все же есть такие, кому можно доверять. Пусть и немного.

Большинство римлян кивнули в ответ. Кивнул и Люций Эггий.

— Такие есть, кто спорит, — согласился он. — Но мы ведь уже потратили уйму времени, пытаясь превратить в провинцию этот убогий заболоченный лес с его топями и лягушками. А сторонников — таких, к которым можно без боязни повернуться спиной, — у нас здесь пока лишь горстка. Если мы хотим добиться успеха, их должно быть гораздо больше.

Центурион ничего не ответил, промолчали и остальные, но через некоторое время снова подал голос Марк Кальвизий:

— Ну, Эггий, есть хороший способ справиться с этой незадачей.

— Да? — отозвался Люций Эггий. — И какой же?

— Перебить всех варваров, которым мы не можем доверять, а провинцию обживать с теми, кто останется. Иначе зачем, по-твоему, здесь Семнадцатый, Восемнадцатый и Девятнадцатый легионы?

Эггий снова задумался и наконец хмыкнул.

— Да, в этом есть что-то. Мысль, без сомнения, интересная. Жаль только, что нами не командует Тиберий. Он, конечно, тот еще ублюдок, но, по крайней мере, никто не скажет, будто он не знает своего дела. Зато Вар… Ну что тут скажешь? Ладно, хорошо хоть, что боги гноят вонючих паннонских мятежников.

Эггий всерьез вознамерился напиться и принялся воплощать свое решение в жизнь.


— Amo. Amas. Amat, — бормотал Сегест. — Amatum. Amatis. Amant.

Он чистил скребницей лошадь. Животное фыркало — может, потому, что слышало непривычные звуки. Сегест повторял спряжение латинского глагола «любить». Многие германцы сказали бы (да многие и впрямь это говорили), что Сегест таким образом добивается благоволения римлян.

Сам Сегест, однако, смотрел на все иначе. Он полагал, что разумно относится к происходящему. Сколько народов выступало против римлян? Не перечесть. Сколько из них проиграло? Все! Стоит бросить взгляд через Рейн на запад или через Дунай на юго-восток, чтобы увидеть недавние примеры. Да, паннонцы еще брыкаются и ревут, как бык, которого загоняют в стойло. Но это не продлится долго. Римляне сильны, искусны, в их распоряжении огромная империя с неисчерпаемыми ресурсами.

Сегест пробежал рукой по конскому крупу и удовлетворенно кивнул. Так-то лучше. Как и большинство германских лошадей, его лошадка была маленькой, мохнатой, с грубой косматой шкурой. Если не охаживать ее часто скребницей, шерсть собьется в колтуны.

Лошадь выжидающе пофыркивала, и Сегест, рассмеявшись, угостил ее морковкой. Лошадка захрустела лакомством, потом потыкалась мордой в ладонь хозяина в надежде получить еще.

Сегест рассмеялся.

— Ты вовсе не лошадь. Ты — свинья с гривой и мохнатым хвостом.

Он погладил кобылу, угостил еще одной морковкой, но когда она принялась выпрашивать третью, покачал головой и вышел из стойла.

И тут же об этом пожалел, потому что наткнулся на Туснельду, игравшую со щенком. Это само по себе никуда не годилось: одно дело лошадь, ее не грех побаловать, но собака должна оставаться злобной. Ее работа — сторожить добро, а какой сторож из пса с игривым нравом?

В последнее время отношения Сегеста с дочерью были из рук вон плохи. А ведь он хотел ей добра, эту «кобылку» он рад был баловать больше, чем лошадь. Другое дело, что они с Туснельдой по-разному смотрят на мир. Что поделать, отцы и дочери всегда все видят по-разному.

Туснельда смеялась, щекоча брюшко щенка, но стоило ей заметить Сегеста, как лицо ее затвердело, как сжавшийся кулак. Она выпрямилась и повернулась к отцу спиной.

— Если бы мужчина вздумал так со мной обращаться, я бы его убил, — заметил Сегест.

Дочь развернулась к нему, но не из уважения.

— А ты подумал о том, что убиваешь меня? — резко ответила она.

— О чем ты?

Сперва недоумение Сегеста было искренним, потом он сообразил, что имеет в виду дочь, — и чуть не пожалел, что это понял.

— В обручении с Тадрасом нет ничего плохого, — проворчал он.

Такие споры случались у них не реже раза на дню. Сегест уже устал от них, но Туснельда, по-видимому, не устала. Ну почему он не назначил день свадьбы пораньше? Тогда она бы уже вышла из-под его опеки и переживать за нее пришлось бы Тадрасу.

Однако кое-что изменилось. В серых глазах девушки теперь светилась не только ярость, но нечто очень похожее на торжество.

— Арминий вернулся. Он воевал в Паннонии, но вернулся целым и невредимым!

Туснельда выкрикнула это Сегесту в лицо.

Сегест уже знал о возвращении Арминия — ему доложили об этом пару дней назад. Он ничего не сказал дочери, хотя в его-то годы следовало бы знать — дурных вестей не утаишь.

— Как ты узнала? — устало спросил он.

Судя по вспыхнувшим глазам Туснельды, она еще поговорит с отцом о том, почему он не пересказал ей услышанную новость. Но позже, а сейчас девчонке больше хотелось пошпынять Сегеста самой этой новостью.

— Один раб рассказал, — бросила она. — Еще и удивлялся: все, дескать, об этом толкуют, и только у нас ничего не слышно.

Значит, она не будет терять время, браня Сегеста за то, что тот скрыл от нее услышанное. Во всяком случае, сейчас не будет. Он вздохнул.

— Вернулся, не вернулся — какая разница. Это ничего не меняет.

— Ты так думаешь?

Его дочь над ним смеялась.

Не будь она его собственной плотью и кровью… Но Туснельда была его родной дочерью, поэтому, хотя и с трудом, гордый Сегест обуздал свой гнев.

— Уверен, — сказал он, качнув головой. — Мне не нужен семейный союз с Арминием. Он слишком ненавидит римлян, и это небезопасно.

— Ты так не думал, когда обещал меня ему! — усмехнулась Туснельда. — И как ты можешь говорить о нем такие вещи? Это он служит в римской армии, а не ты!

— Служит, кто бы спорил… Кто сумеет сломать телегу лучше тележного мастера?

Услышав это, дочь уставилась на Сегеста так, словно тот неожиданно заговорил по-гречески. Чего Сегест при всем желании сделать бы не смог. Правда, уже то, что он знал о существовании греческого языка, сильно отличало его от большинства германцев.

Сегест опять вздохнул и продолжал:

— Арминий поступил в римскую армию лишь затем, чтобы научиться побеждать римлян.

— Он хочет, чтобы мы были свободными, — сказала Туснельда.

— Свободными, чтобы по-прежнему враждовать между собой? Свободными, чтобы, как и раньше, веками ютиться по чащобам и трясинам? Свободными, чтобы оставаться дикими, как венеды и финны?

Сегест перечислил самые дикие народы, известные германцам.

— Финны делают наконечники стрел из кости. Они живут без крова или в хижинах, похожих на плетеные корзины. Они спят на земле, — возмущенно отозвалась Туснельда.

— В глазах римлян мы такие же, как финны в наших глазах, — заявил Сегест.

— Значит, римляне глупы!

Сегест покачал головой.

— Нет. И ты это прекрасно знаешь. У них есть много такого, чего нет у нас, и они не сражаются друг с другом, как мы. Я хочу, чтобы мы жили так же, как они. Этого хочет и Тадрас. Разве это плохо?

— Мы должны оставаться свободными!

Да, видать, Туснельда училась у Арминия. Проныра еще до своего ухода успел заморочить девчонке голову.

— А какой нам от этого прок? Познания — благо, жизнь в мире с соотечественниками — благо. А какое благо в свободе оставаться дикарем?

Не найдя ответа, Туснельда возмущенно вздернула нос.

«Интересно, — подумал Сегест, — сможет ли Тадрас, хоть лаской, хоть строгостью, избавить ее от этой дури?»

Он надеялся, что сможет.