"КРЕСТ" - читать интересную книгу автора (Прокопчик Светлана)

Глава 1. Молодой князь

Впервые Оттар увидел Эрика на свадьбе своей старшей сестры, Агнесс.

Она влюбилась в Эйнара Силарда, барона из Травискара, по уши. А тот — в нее. Старый Зигмунд, отец Оттара и Агнесс, при сватовстве отказал: на приданом не сошлись. Но потом передумал.

Оттар, естественно, не обращал внимания на причитания и душевные муки сестры — какое мужчине дело до женских слез? И только на свадьбе с изумлением узнал, что, оказывается, стенаниям Агнесс придавало значение все княжество. Эйнар, когда его сватов погнали со двора, едва не послал егерей, чтоб выжечь дотла имение старого скряги. А егеря у него такие, что ого-го! Вмешался молодой князь. И буквально несколькими словами вразумил Зигмунда Горларда.

Оттар радовался, что отец внял доводам молодого князя и отдал дочь Эйнару. Во-первых, в Травискаре прекрасная охота, во-вторых, барон охотно приглашал к себе младших братьев жены, тогда еще невесты, — Оттара и Карла. И, в-третьих, кто, по-вашему, устраивает Травискарские турниры, знаменитые на всю Еррайскую провинцию? Вот то-то, что Эйнар.

В церкви Оттар скучал. Прячась за спиной отца, тайком корчил рожи, передразнивая глуповатые от счастья лица новобрачных. Рожи-то корчил, а сам посматривал: не видит ли кто? Сочтут, что Оттар недостаточно благоговейно ведет себя в церкви, выгонят. Что будет потом, страшно представить. Отец выпорет на конюшне, и еще священника позовет. Хорошо, если отца Франциска, тот добрый. А если отца Сигизмунда?! Этот старикашка Оттара терпеть не мог. Все говорил: дьявол в тебе поселился, дьявол… Если епитимью отец Сигизмунд назначит, всю зиму дома просидеть придется, и каждый день по три часа молиться, да еще на хлебе и воде… Конечно, на Ай-Эры нечего и мечтать в гости поехать, повеселиться.

В общем, Оттар бдительности не терял. Но чем больше осторожности от него требовалось, тем приятней казалась забава. В конце концов увлекся, и вдруг его будто холодной водой окатило. Обернувшись, увидал среди гостей прилизанного чернявого мальчишку, помоложе себя, но одетого не в пример богаче. Два года назад Оттар решил бы, что мальчик одет хуже, но Эйнар ему растолковал, как одеваются по-настоящему богатые люди.

Лицо у мальчишки было постным и чопорным, как у старухи за его плечом. Не улыбался, не вертелся, чинно осенял себя крестным знамением в нужном месте, губы шевелились, когда надо, и Оттар убедился: мальчик не просто шлепает губами, чтоб взрослые думали, будто он молится, — нет, этот святоша и в самом деле молился! Вот ведь что ужасно. Оттар сразу его возненавидел: и за то, что богат, и за то, что держится среди взрослых как взрослый, и за то, что такой правильный.

Так вот, этот мальчик и смотрел на Оттара, корчившего рожи, весьма осуждающе. Оттар сначала хотел показать ему кулак, мол, только попробуй наябедничать, но передумал: мальчик одет богаче, значит, папенька у него влиятельней барона Зигмунда. Несдобровать, коль возьмешься угрожать такому. Потому Оттар высокомерно отвернулся, думая, что после, когда гости на пиру развеселятся, втолкует мальчику, на кого тут можно жаловаться, а на кого — не стоит. Конечно, собирался не угрожать, а предлагать — дружбу и покровительство. Его в княжестве знают все сверстники, а мальчика он ни разу не встречал. Оттар не представлял, кто бы мог отказаться войти в компанию на правах его приятеля.

И хорошо, что он не поспешил с действиями. Потому что Эйнар Силард говорил с мальчиком весьма почтительно, а отец и вовсе склонился подобострастно. А потом и Оттара подтащил ближе:

— Ваша милость, — сказал Зигмунд, — а это мой старший сын, Оттар.

Мальчик, прищурив на Оттара серые глаза, небрежно кивнул. А у того рот открылся: отец назвал его "ваша милость". Так это что, молодой князь?!

Оттар тогда и сам поклонился, мигом отринув гордыню. Мямлил что-то, а молодого князя позвали за стол, он тут же забыл про Оттара. Сидел на почетном месте, на помосте справа от новобрачных, в самом центре. Оттар, вспомнив, за каким занятием молодой князь застал его, и не ожидая от этого ничего для себя хорошего, решил события опередить. Отыскал взглядом отца Франциска — тот не принимал участия в службе, приехал как гость, — и ринулся к нему:

— Отец Франциск! — чуть не закричал, в самом деле испугавшись. — Отец Франциск, я нагрешил…

— Сильно? — ласково спросил отец Франциск, отставляя кубок. Не с вином, отец Франциск вина не употреблял, это все княжество знало.

— Сильно, — закивал Оттар. И поведал, что делал в церкви. — Вот, а сейчас подумал: вдруг моей сестре оттого хуже станет? Вдруг через меня лукавый ей ножку подставит? Я каюсь, отец Франциск, наложите на меня епитимью.

— Да, пожалуй, грех твой таков, что одной молитвой тут не спасешься. Вот что, Оттар. Ты завтра вместо того, чтоб на свадьбе гулять, приходи в храм. Там после сегодняшнего убраться надо. Вот и поможешь.

— Отец Франциск, — растерялся Оттар, — я ж златирин… И что, мне с метлой да с тряпками ходить?!

— Наводить порядок в Доме Божием — почетный долг всякого златирина, — веско произнес отец Франциск. — Для Бога стараешься ведь, не для себя. И коль ты по рождению выше прочих себя почитаешь, так и для Бога больше старайся. Со златирина и спрос не тот, нежели с простолюдина.

Оттар, конечно, согласился. А попробуй, возрази! Если священник наложит епитимью, чтоб неделю свиней пасти, — ничего не поделаешь. Лучше не спорить. Оттар потому лишь осмелел, что отец Франциск добрый, не станет кричать, а все объяснит. Зато теперь думал: если кто из юношей увидит его в храме с метлой, он ему ответит как положено. Мол, ни один златирин не допустит, чтоб в храме простолюдин убирался, ибо это — почетно.

Наутро отправился в храм сразу после завтрака. И опешил: скамейки протирал сам… молодой князь. Старался, пыхтел от усердия. К Оттару подскочил шустрый молодой монашек, которого отец Франциск предупредил, всучил ему метелку и показал угол, где было мусорно. Оттар механически двигал метлой и все оглядывался на молодого князя.

К полудню храм сиял. Оттара вместе с князем позвали на задний двор, куда все тот же монашек принес им молока и теплого хлеба. Князь ел быстро, почти торопливо, но притом не чавкал и не крошил вокруг себя. Оттар же от стеснения — с сеньором рядом сидит! — жевал куда аккуратней и медленней, нежели обычно. Молодой князь закончил скромную трапезу, оглянулся на Оттара, который прикончил едва половину, смутился:

— Извини. Я очень голоден, потому ел, как варвар.

Оттар чуть не подавился: если это "как варвар", то что тогда обеды его вассалов?! Барон Зигмунд не умеет вилкой и ножом пользоваться…

— Я тут с самого рассвета, — продолжал молодой князь, — службу отстоял сначала, а перед ней же есть нельзя, а потом сразу… вот… ну, ты видел.

Оттар вспомнил, что молодой князь всерьез молился, и выдал:

— Ты, наверное, обет такой дал, да?

Брякнул — и ахнул мысленно: по своей привычке верховодить обратился к сеньору на ты! Но молодой князь не одернул, только сверкнул глазами, ответив коротко:

— Епитимья.

— За что? — искренне удивился Оттар. По его мнению, уж этот-то святоша никак не мог знать про наказание.

— Чертыхнулся в храме.

Оттар его сразу зауважал. Надо же — в храме чертыхаться! Оттара бы за такое неделю пороли, и год на хлебе с водой держали. Да и не осмелился бы он, что и говорить.

— Да все из-за этого кривоногого осла Вальтера! — воскликнул молодой князь виновато. — На ногу мне наступил, когда из храма выходили. А ножищи у него здоровенные, как у простолюдина…

Оттар опасливо задвинул ступни под скамью. Конечно, у него тоже ноги больше, чем у молодого князя! Это потому, что Оттар старше. На целых два года. Но не станешь же всякий раз объяснять! Хотя у Вальтера Закарда ноги и руки действительно ужасные, у крестьян такие грубые и то редко встречаются. Даром что барон. Причем богатый.

— …Наступил и еще толкнул. Зацепился ножищами за порог. Я из-за него баронессу дель Нагга чуть не сбил и еще чертыхнулся. От неожиданности. Так что теперь мне долго грех замаливать. А отец Франциск просто чтения молитв не признает, говорит, что лучшая молитва — делом. Вот, я здесь убирался, а домой приеду — еще решетку для Трехреченского храма выковать надо.

— Сам куешь? — с восторгом спросил Оттар.

— Сам. Но я еще не все могу. Скажем, доспех выправить, это просто. Или вот решетку — она маленькая, из тонких прутьев. А что потяжелей — пока нет. Еще не умею. — Подумал, сказал убежденно: — Нет, конечно, я сам виноват. Можно было и построже епитимью наложить. Потому что я три греха совершил, а не один. Во-первых, Вальтер меня врасплох застал, а мужчина всегда должен быть настороже. Случись война, так и врага пропустить можно. Во-вторых, я равновесие не удержал, тоже плохо. В-третьих, чертыхаться в храме нельзя. Это и к Богу неуважение, и к людям, и к себе. Златирин всегда должен проявлять такое уважение, какое люди заслужили, правильно?

Оттар только кивнул.

— И еще я разгневался. Значит, даже не три, а четыре греха. Мужчине стыдно давать волю гневу. Он всегда должен быть спокоен и рассудителен. Это простолюдинам можно, а нам — никак нельзя. "Не будь духом твоим поспешен на гнев; потому что гнев гнездится в сердце глупых", — процитировал он.

Оттар понял наконец, отчего князь с ним столь разговорчив. Это же он кается! Правильно, и отец Сигизмунд говорил как-то, что верующие должны каяться наедине с собой или священнику только лишь когда нельзя покаяться такому же верующему. Одним словом, Оттар зауважал князя еще сильней. И, в свою очередь, покаялся ему, что вел себя как крестьянский сын, гримасничая в церкви, хотя он златирин, да еще ему уже четырнадцать. А рядом младший брат Карл стоял, ему всего-то девять. Глядя на него, Карл мог подумать, что ему тоже можно не уважать Бога и старших. Оттару стоило сдержаться, а он забыл о достоинстве златирина.

По домам разъехались на следующий день. Агнесс, не прятавшая счастливых глаз, осталась в Травискаре с мужем, а Оттар прибился к поезду молодого князя. А все равно Годинор — отцовское поместье — от Найнора совсем близко, это вам не Травискар, до которого целый день и еще половину ехать надо.

На развилке Эрик — Оттар уже называл молодого князя по имени — спросил:

— Ты в мяч играть умеешь?

— В мяч? — растерялся Оттар.

— Ну да. Эта игра еще ланд-бол называется. Там мяч надо специальными лопатками на площадку соперника перебрасывать, чтоб он об твою землю стукнулся только один раз. Кто перебросить не успеет, или мяч два раза стукнется, тот и проиграл.

Оттар промямлил что-то неопределенное. Он даже не слышал про такую игру, несомненно, очень приличную для златирина, иначе бы молодой князь ею не забавлялся. Стыдно стало. Молодой князь великодушно сказал:

— Это ничего. На Валаде мало, кто в нее играть умеет. Меня во дворце моего зятя, герцога дель Хойра, научили. Приезжай в Найнор завтра к полудню, сыграем и пообедаем. А играть я тебя научу. Ты двигаешься быстро и легко, у тебя непременно получится.

Молодой князь со слугами давно укатил к Найнору. Мимо Оттара проехали родители, младший брат скорчил рожицу. Из глубины возка высунулась рука, влепила Карлу затрещину. Братишка захныкал, впрочем, больше для виду — оплеух братьям доставалось много, давно привыкли и за наказание не считали. То ли дело порка! Но хныкали, особенно по малолетству: чтоб сильней не досталось.

А Оттар, ехавший верхом, все стоял на развилке и сияющими глазами смотрел туда, где за лесом, на вершине самого высокого из семи холмов вздымались зубчатые стены Найнора. Завтра он туда поедет. Его пригласили к обеду.

***

Про молодого князя говорили всякое. И много. Раньше Оттар считал, что в княжестве болтают только про Эйнара Силарда да про него самого. Он просто не прислушивался. А между тем, сплетничать больше всего любили про молодого князя.

Оттар уже много раз ездил в Найнор, был совершенно очарован и покорен величием цитадели, которая в его восторженном, детском еще разуме смешалась с величием древнего рода Хайрегардов. В Найноре ему рассказывали о подвигах Хироса и Юлая Валенсара, будто это случилось вчера. Казалось порой, он собственными глазами видит, как Устаан вызывает Хироса на поединок: "Бейся же со мной, ибо тесно нам двоим в одном мире". Взялись они за мечи, но Хирос в великодушии и милосердии своем не захотел убивать черного бога, не нападал, а лишь отражал удары. Долго они бились, с полуночи до рассвета, и не мог Устаан победить Хироса. А на рассвете сломался чудесный меч Хироса. Ликуя, сбросил проклятый хозяин преисподней лицемерную маску дружбы и благородства. Замахнулся на безоружного противника волшебным мечом Лангдиром, тем, который ему подарил Хирос. Но изменило ему оружие, вывернулось из руки, ранив хозяина. И сказал тогда Устаан: "не дашь мне победы, погублю мир". А Хирос ответил: "если нужна тебе моя жизнь, приди и возьми, но оставь мир". Отложил тогда Устаан меч, и взял страшный каменный топор Хустанкарн, принадлежавший ему с начала времен. Тем топором он и нанес тяжелую рану Хиросу, но, будучи подлейшим из подлецов, отказал противнику в честной смерти от боевого оружия и приказал ему сколотить крест, на каких рабов да воров казнят. И распял на нем Хироса посреди Румалы, и созвал людей, сказав: "Вот ваш бывший царь, принявший от меня унижение и поношение. Поносите и вы его, ничего вам за то он не сделает. А потом поклонитесь мне".

Люди же поносить мученика отказались. Лишь стояли кругом, плотно, к плечу плечо, и молчали. А Хирос ровно в полдень умер, и многие видели, как вознесся к небу дух его…

Оттар чуть не плакал, слушая о том дне. А потом спросил: зачем Хирос позволил позорить себя? Зачем не противился унижению?

— Устаан грозил уничтожить весь мир, — просто объяснил Эрик. — Хирос согласился умереть добровольно, принес себя в жертву.

— Но зачем он сам крест сколачивал? Разве не мог он сказать — убей оружием, а на унижение я не согласен? Вот ты бы как поступил?

— Так, как Хирос, конечно.

— Почему?!

Эрик будто задумался, глядя на отсветы закатного солнца в окнах найнорской библиотеки. Улыбнулся и сказал:

— Совершенно не важно, какие испытания ждут тебя на жертвенном пути, если ты уже решил заплатить своей смертью за жизнь этого мира.

Хирос отдал то, что потребовал от него предатель. Так велик был грех Устаана, что солнце отвернулось от него, не желая смотреть на радость негодяя. И обратился мир во тьму, и побежали слуги Устаановы по всей земле, требуя поклонения. А навстречу им вышел старый волшебник Юлай Валенсар. Убоялись его демоны, попрятались за спину своего повелителя. Сразился с ним Юлай Валенсар и умер, потому что не был воином и оружия в руках сроду не держал.

— Зачем? — недоумевал Оттар. — Зачем он тогда на бой вышел? Наложил бы чары тайно, я слышал, он был так велик, что мог бы и бога заколдовать.

— Мог, — согласился Эрик. — Но не Устаана. Юлай не воин, но сумел тяжело ранить Устаана. Устаан не умер, но ему потребовалось время, чтобы залечить рану. Юлай для того и позволил убить себя, чтобы Устаан на несколько часов обессилел. А тех часов хватило, чтобы светлые силы собрались и низвергли его в преисподнюю.

— А почему в Писании о том не сказано?

— Потому что Юлай отравил Устаана. Он поцарапал его и высыпал на ранку яд, который всегда носил в перстне. Святой Конрад, составивший первый свиток, решил не упоминать о том в Писании, потому что каждый отравитель счел бы себя героем. Юлая похоронили здесь, в Найноре, а мне по наследству достались его перстни.

Оттар поглядел на руки молодого князя. Он и раньше обратил внимание на четыре серебряных кольца, вычурных, слишком больших и тяжелых для тонких пальцев Эрика. Внутри одного из этих украшений когда-то хранился яд, которым отравили самого Устаана! Оттар опасливо отодвинулся, вызвав смех Эрика.

…Устаан тогда тоже засмеялся, несмотря на рану. Только не добродушно, как Эрик, а торжествующе и злорадно. Но рано праздновал победу повелитель зла: забыл он про Изначального Отца. А тот призвал к себе народ тарнидов. Есть такой загадочный народ, выглядят как люди, только они все на одно лицо, словно братья и сестры — высокие, белокурые и с очень синими глазами. Еще их можно отличить от людей по выжженному на правой ладони особому знаку. Тарниды называют его Меткой Хаоса, и для того выжигают его, что все родилось из Хаоса, и Хаос есть не беспорядок и анархия, а начало всех начал и стихия Мысли. Впрочем, у Изначального Отца много имен, и оттого, что тарнисское "Хаос" звучит на прочих языках странно, Изначальный Отец своего величия не теряет.

Вот тарнидам Изначальный Отец и повелел провести в наш благословенный мир народ гитов — величайших рыцарей, воинов-мстителей. Гиты дали бой Устаановым ордам, но сам бог убоялся и на битву не вышел. Впоследствии на месте той битвы выстроили крепость из невиданного кирпича алого цвета. Она и по сей день стоит, и даже вороны боятся садиться на ее стены. Хирос воскрес из мертвых и вознесся в небесные чертоги, обретя жизнь вечную, таким образом и вышло, что Устаанова победа оказалась лишь видимостью. А гиты остались жить в Бернарских и Арантавских горах, дав начало всем тамошним народам.

Королем — конунгом по-тамошнему — одного такого народа был некий Рерик Хайрегард, прозванный Бернарским Волком. Он прошел через Бернар на север и вступил в Аллантиду, когда Валенсары — великие короли! — начали забывать старые истины. Рерик быстро их вразумил, по гитскому обычаю, вразумил огнем и мечом. Женился на принцессе, звали ее Млава Валенсар. Говорят, красивей нее во всем Ольданатаре была только супруга Альтара Тарнисского, прорицателя, который предрек Аллантиде многие беды и радости, и все сбылось. Он жил в то же время и давал советы Рерику. Вот от Рерика и Млавы и пошли князья Валадские — наполовину Валенсары, наполовину гиты…

Оттар пропитался теми героическими рассказами, как губка. Теперь он уже не посмеивался над набожностью Эрика: понимал, что тот не просто бьет поклоны, а отдает дань уважения величайшему рыцарю. Королю рыцарей. Богу королей рыцарей. Вовсе не был в его глазах Хирос смиренным, нет. Да, пожертвовал собой. Но разве рыцарь не готов всегда пожертвовать собой во имя Бога и Отечества?

А в княжестве про высокое не говорили вовсе. Там твердили, что старый князь растит сына затворником да святошей, и негоже мальчику быть таким замкнутым. Оттар обижался, как будто это про него сказали.

Кое-кто даже намекал, что не простой смертный их будущий князь, оттого его глаза, вроде бы серые, временами начинают мерцать, отблескивая серебряными искрами. Оттар насупливался, сжимал кулаки, тяжело дышал, усматривая в этом неприличное. Как и в том, что Эрика учили якобы демоны, жившие еще при Валенсарах, прежних королях, которые вроде бы сами были не совсем людьми, и за черные грехи свои навечно прокляты и низвергнуты в ад еще живыми. Но только Эрика демоны не учили. Какие демоны?! Оттар сам, собственными глазами видел, что уроки ему дает отец Франциск! Он и Оттару уроки задавал, Оттар старался, исполняя их.

Поначалу он полагал, что такое болтают из зависти. Однако настал день, когда и сам задумался.

На пятницу, в вечер, Оттар сказал за ужином:

— Бать, дай мне назавтра твой новый плащ.

— Зачем? — удивился тот.

— Мой истрепался. Я не могу поехать в Найнор в рванье, как бродяга.

Барон Зигмунд отодвинул миску с борщом, прищурился. Оттар приготовился к спору. Он знал, что старый скупердяй не позволит сыну просто так взять свой парадный плащ — бархатный, на беличьем меху. Дорогая и единственная по-настоящему нарядная вещь в доме. Оттар даже аргументы приготовил: мол, негоже наследнику позориться, нищету свою показывать. Отец, хоть и скряга, был весьма щепетилен в этих вопросах.

— Да перед кем там форсить собрался? — скривился отец. — Ежли доехать надо, так возьми мой дорожный, он не броский, но хороший. А новый к чему?

— Я же к князю еду! — воскликнул Оттар. — Не в кабаке, чай, посидеть…

Отец отмахнулся:

— А хоть бы и в кабаке. Видал я, в чем сам молодой князь ходит. В добротном, да, но форсу никакого. Чего тебе перед ним выставляться? — помолчал, потом заявил твердо, как отрубил: — Нечего. Езжай в дорожном. А пыль в глаза князю пускать не позволю.

Оттар растерялся. Такого поворота он не ожидал. Только сейчас подумал: а ведь правда, Эрик одевается очень скромно.

— Молодой князь… — протянул отец задумчиво. Покачал головой: — Старый князь — сеньор хороший, вот только сына… напрасно он так. Взаперти держит, мальчишка жизни совсем не знает. Добро ли?

— Наоборот — скромным будет, — вставила мать. Она сильно не любила Эрика.

— Да с чего?! Помрет старый князь, молодой до богатств дорвется и с непривычки промотает все! Ему ж погулять захочется… Ты на своих сыновей глянь, — ну, где ж они скромные, а? А ведь знают, что денег мало! Только и мечтают, чтоб побольше из моего кармана выгрести… Так и молодой князь.

Оттар нахмурился.

— Не промотает молодой князь состояния, — вдруг ляпнула мать. — Он душу Устаану продал. У таких всегда денежек без счета.

Оттар вскинулся, побагровев от гнева, но отец его опередил. Хлопнул ладонью по столу, прикрикнул:

— Молчи, дура! Наслушалась бабьих сказок…

— Сказки?! — взвизгнула мать. — Да какие сказки, сама я, собственными своими глазыньками все видала! Все-все видала! У меня оттого молоко и пропало, что Устаан прям надо мной пролетел, когда за душой младенчика и княгини явился! Княгиню-то забрал, а младенчика не стал, упросил его старый черт, князь-то наш, повременить пока! Оттого и родился Эрик, уж когда Ева-то померла! Да как она родить могла, она ж старуха уже была! А все потому, что старый князь обещался младенчика пожертвовать Устаану, вот почему! Только своего пожалел, нашего отдал! И Оттончика порчей в могилку свел, не иначе! Уж такой крепенький был Оттончик, такой хорошенький… — мать заплакала. — А как приехала я из Найнора, так в одночасье и помер… Не иначе — его душой старый князь откупился. А теперь до Оттара добирается! — завопила она. Вскочила с места, подбежала к Оттару, обвила руками, навалилась душной грудью, облила слезами. — Не отдам сыночка, довольно князь нашей кровушки попил… Уж не иначе Хиросом мы обласканы, коли все из моих сыночков князь жертву выбирает…

Оттар морщился, но терпел. Отец обмолвился как-то, что мать не в себе стала, когда Оттон помер. Агнесс появилась первой, за ней Оттар. А на следующий год мать родила мертвечика. Кто-то сказал ей, что порча на ней, что детей у нее больше не будет. А она возьми и роди Оттона. И так к нему душой прикипела! Тут княгиня рожать собралась, и мать к ней кормилицей позвали. Она и поехала. Что там было, доподлинно неизвестно, только княгиня и в самом деле померла, а мать привезли домой ночью в закрытой карете. Она в припадке билась, про чертей что-то несла. А Оттон на следующий день помер.

Отец никогда не слушал ее. Мало ли баб мрет родами? Да каждая третья. И что ж, всех младенцев, которые своих матерей убили, нечистыми считать? Да и то, что Оттон помер… Дети часто мрут. Почти всякой бабе приходилось мертвечиков хоронить. Дело ли — так из-за младенца убиваться? Еще родит. А и не родит, так что с того? Девка растет, и наследник есть. Меньше денег на детей потратят, коли больше никто не родится. Мать после того и в самом деле четыре года не беременела, зато потом родила Карла. Здорового, живучего. Но про проклятье говорить не перестала.

Выплакавшись и напричитавшись, мать ушла к себе. В зале у камина остались только Оттар, отец и Карл. Младший братишка робко спросил:

— Бать, а что — в самом деле молодой князь от нечистого?

— Хватит бабье слушать! — рявкнул отец. — Дура твоя мать! Где это видано, чтоб на расстоянии в жертву приносить?! Оттон здесь уже помер, и голова у него в крови была! Не иначе как твоя припадочная матушка его и приложила… А не будь она такой дурой, вы б с Оттаром сейчас оба в Найноре при княжеском дворе воспитывались, и кормились бы от княжеского стола, и одевались бы, чай, не в рванину! А все твоя дура-мать! Послал мне Хирос супругу… Один шанс выпал — и тот она упустила! Кормилица Эрикова, которую вместо вашей матери взяли, Фросинья, была кем? Солдаткой из Заплетенки. А стала кем? То-то. Домоправительница она теперь в Найноре. И дочка ее как княжна растет, вместо того, чтоб навоз выгребать на скотном дворе. А ведь простолюдинка! Но ума у нее Хирос не отнял, не отнял. У вашей матери его и не было никогда, а у нее — есть. Фроська еще и старого князя окрутит. Родилась простолюдинкой, а помрет княгиней. Вот как надо!

Оттар надеялся, что отец расчувствуется, как часто бывало после его ссор с матерью, и плащик все-таки даст. Не дал. Пришлось ехать в дорожном. Он, может, и добротный, только уж больно скромный с виду.

В Найноре Оттар первой встретил Верею, дочь домоправительницы. Она его и предупредила, что Эрик с отцом в кабинете, а Оттара просил обождать.

Оттар знал, что нравится Верее, девчонка строила ему глазки. Конечно, будь она хоть бы дочерью помещика, пусть без титула, женился бы не думая. А что? Хорошенькая, да и матушка наверняка скопила ей на приданое. Шутка ли — столько лет Найнором править? Даже жаль, что Верея по рождению крестьянка.

— Я на галерею пойду, — промолвил Оттар в тайной надежде, что Верея увяжется за ним. Хоть и крестьянка, а смазливенькая…

Верея улыбнулась:

— Конечно. А чаю захочешь — так спускайся в желтую гостиную.

И ускакала, оставив Оттара разочарованным. Ну и ладно, подумал он, все равно эта крестьяночка чересчур строгих правил. И направился на галерею.

Он любил это место. Витало здесь нечто древнее, загадочное и неземное, какой-то дух то ли запретного, то ли забытого знания… Порой Оттар удивлялся: Валенсары по всей стране были заклеймены, их считали чародеями и колдунами. Эстивары, нынешние короли, изгнали Валенсаров. Те ушли, скрывшись в Хаосе, но пообещали вернуться. И с тех пор уже двести лет люди жили в страхе перед их возвращением.

А Хайрегарды не боялись. Ни Валенсаров, ни королевских эдиктов. Оттар сперва онемел, узнав, что в Найноре хранятся многие священные книги прежних королей. И никто их не прячет, стоят себе в библиотеке открыто, можно взять и полистать. Написаны на понятном языке, только уж больно заумно. Эрик любил их читать. И отец Франциск любил. А над народными страхами священник смеялся:

— Колдовство?! Мальчик мой, королям нет нужды колдовать. Да, многие из Валенсаров были магами. И среди Эстиваров есть маги. Только для управления страной важна не магия.

Оттар как-то набрался смелости и прочел книгу магических предметов. Под конец едва не уснул со скуки: всего лишь скрупулезное описание всяких камней. Будто отцовская хозяйственная книга. Нет, настоящие чародеи не станут писать так зевотно.

Кроме того, какие ж они колдуны, если их прародитель, Юлай Валенсар, дрался на поединке с Устааном и погиб от руки его, чтобы выиграть время, потребное для подхода других светлых сил? Вот то-то, что против Устаана они. Значит, магией не занимались. Может, только один их прародитель и был волшебником, а остальные Валенсары — нет. Так верил Оттар.

Лишь на галерее начинал сомневаться. Здесь висели картины и портреты, здесь стояли скульптуры и мебель из Клайхора, бывшей королевской резиденции Валенсаров. Вроде бы все такое обыкновенное, но не совсем. Можно посидеть на стуле, воображая себя древним рыцарем, только едва сядешь — покалывать тебя в зад начинает. Недостоин, значит. Портреты — и те будто следят за тобой, подмечают греховные мысли. Порой Оттар думал: хорошо, что Валенсары не догадались создать портрет Хироса. Если они людей так рисовали, что мурашки по коже, то как бы они изобразили Господа?!

И все-таки он любил галерею. Наверное, именно потому, что здесь хорошо мечталось о чудесных подвигах — но совсем не оставалось пространства для скучных пересудов княжества. И даже когда Оттара знобило от легкого страха, он чувствовал: это не враги. Если придется тяжко, сила этого места окажется с ним, станет его крылами, острием его меча, латами на его груди.

Он медленно шагал по галерее, мысленно здороваясь с людьми на портретах. Они все походили друг на друга, как братья и сестры. Впрочем, Оттар слышал, что у Валенсаров бытовал ужасный обычай: братья могли брать в жены родных сестер. Оттого они и выродились. И это уже не сплетни, Эрик сам сказал. У всех были прямые черные волосы и миндалевидные серые глаза. Эрик лицо от них унаследовал. Хайрегарды приходились близкой родней Валенсарам, все о том знали. Неудивительно, что Эрик оказался похож на какую-нибудь из прапрабабушек. Совсем не удивительно.

Оттар добрался до самого конца зала и застыл в недоумении, узрев дверцу. Странно, он же десять раз, или больше, ходил здесь — никакой дверцы не было! А стояла кушетка, современная. Она казалась сиротой на фоне голой стены, замыкавшей галерею. Эрик часто говорил, что надо бы повесить там гобелен, но не вешал. И вот теперь кушетку убрали, а за ней обнаружилась дверца. Невысокая, Оттару едва-едва в рост, обитая латунью, ненатертой, без блеска. Только ручка — большая, вычурная, громоздкая — сияла ярко и зовуще.

В Найноре разрешалось входить в любое помещение, если дверь в него не заперта на ключ. Так что если эта дверца открыта, можно глянуть, что за ней, и никто не заругается. Только Оттар долго не мог решиться толкнуть ее. Как будто святотатство. Собравшись с силами, переставил ватные ноги.

Ручка сама повернулась, едва он коснулся ее. Дверца подалась легко, без скрипа. И тут же Оттар понял, что находится в маленькой круглой комнате, залитой сверху ярким светом. Плясали пылинки в солнечных лучах. И тихо было так, словно звуки умерли.

Оттар неуверенно огляделся. Стены голые, только по левую руку стоит что-то плоское и большое, закрытое ветошью. Присел на корточки, потянул тряпку. Она прямо в пальцах рассыпалась на ниточки, а он отпрянул с криком.

Он попятился, потом запутался в ногах и грохнулся, но, даже сидя на заду, все отползал, пока не уперся лопатками в стену. Там Оттар и замер, всхлипывая и позорно скуля.

Напрасно он думал, что Валенсары не догадались создать портрет Хироса… Нет, на том портрете запечатлели не Хироса, нет. Оттару никто не говорил, кто это, и ни в одной книге не встречал он гравюр с изображением этого человека. Если, конечно, то был человек. Сейчас Оттару казалось, что никак он не мог быть человеком.

Седые волосы, серые глаза. И в этих серых глазах — боль вечная, бессловесная. Он не был воином, он не был святым. Он был тем, кого нынешние пастыри подвергают суровым наказаниям, — магом. Но все же именно он, никогда не державший в руках оружия, выступил против Устаана. Он не мог победить, все, что оказалось ему доступно — задержать черного бога. Он отдал свою жизнь за единственный миг, приняв на себя смертельный удар. Но раньше, чем прервалось его дыхание, свершилось то, ради чего он умер: на Устаана обрушился Свет. И властелин Тьмы отступил.

А Юлай Валенсар, грешник и волшебник, обрел прощение в смерти.

И вот сейчас этот мертвец смотрел в глаза Оттару. Смотрел так, как ни один живой не смог бы. Оттар обливался ледяным потом, чувствовал: еще немного, и он постыднейшим образом испачкает штаны. И еще ему было совестно. Он даже сам не мог бы сказать, что хуже — страх или муки совести. Муки, что Юлай Валенсар, вовсе не солдат, а маг и ученый, ненавидевший кровопролитие, — погиб в бою. За всех, за весь мир. А сегодня его имя покрыто забвением, его день запрещено праздновать, он уже не герой, но жалкий колдун… А ведь он спас мир. Он и Хирос. Сначала умер Хирос, потом — Юлай. А Оттар среди тех, кто живет и радуется… и тоже считает его колдуном.

— Он родится в полночь Юлаева дня, если на нее придется переход Луны, а на рассвете расцветут розы цвета крови…

Слова стучали звонко, как молоточки по серебряному щиту. Оттар скосил глаза и обомлел. В комнате он был уже не один.

Рядом с ним из ниоткуда появился человек. Высокий, немолодой уже, лет тридцати или больше. Рыцарь, верно, — уж больно хороша осанка. Только одет как браконьер: кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги с плоскими подошвами, куртка из оленьей шкуры с короткими рукавами и капюшоном. Такую одежду носили гиты, Эрик показывал Оттару на картинке в одной книжке. Только думалось, что никакой он не гит.

У него были длинные, почти по пояс, светлые волосы, небрежно схваченные шнурком. Несколько прядей выбивалось, падая на уши и плечи. Талию его стягивал широкий пояс с серебряным шитьем. На плечо, будто моток веревки, он повесил свернутый кольцом кнут. Замечательный кнут. Оттар немало повидал всяких диковин, так что сразу догадался: то не погоняло для скота, а боевое оружие. Наверное, страшное оружие. Кнутовище отделано костью, и отчего-то не оставалось сомнений, что кость эта — человеческая. Наверное, незнакомец пустил на украшение череп какого-нибудь мага. У них, в древности, такое за подвиг считалось — съесть печень врага, скажем, или выточить серьги для любимой девушки из лопаток поверженного демона… А в том, что гость явился из глубокой древности, Оттар не сомневался.

— Кто? — едва шевельнул он пересохшими губами.

Незнакомец повернулся — спокойно, будто присутствие Оттара его нисколько не удивляло.

— Юлай, — пояснил он. — Кто ж еще-то? Да он уже родился.

Оттар не мог отвести взора от его глаз. Жуткие они какие! Синие, как небо на закате, яркие, и из них будто глядела Вечность — равнодушная, видавшая смех и слезы сотен тысяч людей, и не изменившаяся от того ни на йоту.

Это Альтар Тарнисский, озарило Оттара. Конечно, кому еще это быть, как не Альтару Тарнисскому? Странно только, ведь его же вроде как казнили Валенсары. Наверное, обманули. Потому что вот он — живой и невредимый.

— Когда наступят сумерки, начнется страшная буря, — декламировал Альтар Тарнисский. В руках он держал старинную пергаментную рукопись, неторопливо перелистывал страницы, но читал ровно, словно бы наизусть. Оттар еще обратил внимание, что на обеих руках тот носил черные перчатки — на правой с обрезанными пальцами, а на левой полную. — Ибо Устаан приложит все силы, дабы помешать его рождению. Ну, у нас с этим чертом, с Устааном в смысле, старые счеты, он мне всюду поперек дороги норовит встать, — фамильярно сообщил Альтар Оттару, чем поверг того в изумление. — Мать будет уже слишком стара для родов, но Хирос даст ей дитя. Он увидит свет в другом клане, но люди забудут уже клан его потомков, а оттого не признают сразу. Последней же приметой станет Печать на левом его плече — белая роза с бордовой каймой. И от того дня до смыкания времен останется…

Кнут зашевелился. Оказалось, что не кнут то был, а зеленая змея. Свернулась кольцом на плече прорицателя, и гипнотизировала Оттара холодными глазами, красивыми, золотыми с вертикальными щелями зрачков. Змея раскрыла пасть, высунула раздвоенный язычок и с шипением потянулась к нему, разматывая кольца прекрасного и ужасного тела.

Она приближалась, и уже положила голову на грудь Оттару. Его затрясло, будто кто-то схватил за плечи и принялся раскачивать. Потом из пасти гадины брызнул яд, но отчего-то совсем не жгучий, а чистый, как ключевая вода. Оттар кричал и отбивался, но змея была сильней…

Открыв глаза, он еще некоторое время вопил, и дергался, и извивался в крепких худых руках отца Франциска. Лишь когда Эрик второй раз плеснул ему в лицо водой из кувшина, Оттар проснулся окончательно.

Он лежал на кушетке, той, что в конце зала, из-за длины своей и узости прозванного галереей. Над ним с озабоченными лицами стояли Эрик и отец Франциск.

— Здесь нельзя спать, — запоздало предупредил Эрик. — Может всякое примерещиться.

Оттар согласно закивал. Он не чувствовал облегчения от того, что тайная комната ему только привиделась. И в глаза Эрику он теперь боялся заглядывать. Мало ли, что в них примерещится?

***

Эрик за зиму вытянулся, из мальчишки превратившись в юношу, правда, не очень высокого. Но это только по сравнению с Оттаром, который для своего возраста был крупным. А так никому б в голову не пришло назвать Эрика низкорослым, особенно когда он двигался, держа спину прямой, а голову — высоко поднятой.

Он начал часто выезжать из Найнора, посещая отдаленные вассальные имения. Оттар всегда держался рядом, внимательно слушая, и частенько мечтал: а хорошо бы со временем стать правой рукой князя, управляющим! Понимал, что для того нужно много знать, и еще старательней исполнял уроки отца Франциска.

В год, когда Эрику исполнилось четырнадцать, а Оттару шестнадцать, отец Франциск возглавил кафедру в Сарграде. И молодой князь поехал сопровождать любимого в княжестве священника в его прощальный обход. Оттар, разумеется, не остался дома.

Два года назад он счел бы недостойным златирина путешествовать так — почти налегке, останавливаясь в деревенских избах вместо замков и особняков. Но за два года хорошо усвоил, что не внешний блеск отличает человека благородного от простолюдина. Рыцарю вообще не пристало требовать для себя удобств.

В это лето он еще сильней привязался к Эрику. Как-то вечером, когда отец Франциск, по обыкновению, собрал вокруг себя деревенских детей, Эрик и Оттар сидели позади священника и молча внимали нехитрой проповеди.

— В начале времен, — негромко и ласково говорил отец Франциск, — миром правил Изначальный Отец. У него много имен, и всякое из них — верное. Потому, чтоб не возникало споров, принято называть его Изначальным Отцом. Он создал все, что мы видим вокруг — и землю, и горы, и реки, и траву, и деревья, и всех птиц, животных и гадов земных и водных. Мир был богат и красив. Создал Изначальный Отец и людей. Люди тогда были юны и неопытны, и потому Изначальный Отец назначил им учителей из числа своих верных слуг. А сам отправился в странствие, создавать миры иные. Вернулся и видит: слуги его возомнили себя богами, а люди построили капища и поклоняются им. Разгневался Изначальный Отец, молниями сжег все капища, а бывших слуг своих проклял и низверг в преисподнюю. Но возроптали люди, оставшиеся без высшей власти. Дай нам другого бога, сказали они, коль эти не милы тебе. И дал им Изначальный Отец в цари земные собственного сына, названного Хиросом. Был Хирос светел и чист, и сразу возлюбили его люди. Даже многие слуги наказанные — их теперь называли демонами — поклонились ему искренне, и пожелали служить ему. Из них Хирос выбрал себе наперсника по имени Устаан. Был он бывшим верховным демоном, но уверил Хироса, что станет ему лучшим другом.

Дети молчали. За ними стояли взрослые, чутко прислушиваясь: уж больно понятно и гладко проповедовал отец Франциск.

— Так возлюбил Хирос Устаана, что ни в чем ему не отказывал. Возвысил его пуще прежнего, когда Устаан был лишь языческим божком, кумиром да демоном. Во всем Хирос полагался на мудрые советы Устаана, давал ему поручения. Даже разделил Царство Земное, данное ему Изначальным Отцом, поровну: в одной половине правил сам, другую подарил Устаану. Был тогда трон Хироса в Румале, а Устаана — в пустыне Юграж, только была она не пустыней, а цветущей землей. Так они и правили, и не знал того Хирос, что Устаан, обязанный ему величием своим, за спиной его гадости людям нашептывает. Говорит Устаан: не слушайте Хироса, без меня он ничто. Не посредник его я, но Мастер. Зачем нам Хирос, если есть я? Поклонитесь мне, люди, ибо буду я вам лучшим хозяином.

Оттар потихоньку наблюдал за Эриком. Тот сидел, не двигаясь, глядя перед собой чуть мерцавшими глазами. Губы его тронула легкая улыбка, и даже выбившуюся из пучка прядь волос, шевелимую ветром, он не замечал. Так красив он был в этот миг, таким внутренним светом полнился его облик, что защемило сердце у Оттара. "Да, — подумал он, — ты тоже вознес меня, недостойного, как некогда Хирос Устаана. Кто я такой, сын мелкопоместного барона, твоего вассала, чтобы ты называл меня другом и сажал за свой стол по левую руку? Нищ духом и разумом я рядом с тобой, но ты говоришь со мной, как с равным. И я никогда не совершу такой подлости, какую совершил Устаан. Никогда я не предам тебя, твоей любви и твоего доверия". И почувствовал себя Оттар от этой мысли просветленным и таким могучим, будто крылья у него за плечами выросли.

***

Наступил самый важный для всякого молодого человека год: Оттару исполнялось восемнадцать, и он достиг возраста, в котором посвящают в рыцари.

Ему пришлось отказаться от постоянных встреч с Эриком: перед посвящением требовалось четыре месяца прослужить оруженосцем у старшего рыцаря, и таковым Оттар выбрал Эйнара, своего зятя.

Впервые ему показалось, что в Травискаре может быть скучно. Да, Эйнар устраивал лучшие охоты во всем княжестве. Да, в доме его всегда веселилось множество гостей. Да, Оттар теперь выходил на ристалище не в общей куче подростков. Как оруженосец, он сопровождал почетных гостей Эйнара (сам-то хозяин в турнирах участие принимал лишь в качестве судьи), и получил право выступать в поединке с такими же оруженосцами. Конечно, Оттар всегда побеждал.

Он безумно тосковал по Эрику. Не хватало площадки, разбитой для игры в мяч. Не хватало большой, отделанной перламутром доски для шахмат — странной медлительной игры, завезенной в Арабию откуда-то из-за края моря. Эрик говорил, как называется та страна, только Оттар запамятовал. В той стране, да и в Арабии тоже, шахматы считались единственной игрой, приличествующей мудрецам и священнослужителям. А из Арабии игру завезли и в Аллантиду, вместе с дивными исцеляющими лекарствами и благовониями, расползавшимися по миру со странствующими арабами. Эрика шахматам научил Махмуд айн-Шал ибн-Хаман, сарградский врач. Наверное, он же научил молодого князя правильно выбирать благовонные притирания для тела — златирину неприлично пахнуть потом, как крестьянину.

Даже Агнесс изумленно качала головой, видя брата, ежедневно принимавшего ванну, носившего только чистую одежду и старательно подрезавшего ногти. Появиться на людях небритым Оттару казалось немыслимым. Эйнар, кряхтя, признавал, что шурин весьма, весьма культурен, и манеры его за четыре последних года стали почти безупречными. Это что, думал Оттар, у Эрика ногти полированными серебряными накладками украшены, на них — ни царапинки, ни пятнышка. Сияют, как свежевыпавший снег. И четыре зуба — клыки — у него серебром покрыты, а остальные белей жемчуга. На шее у него Оттар ни разу не видел пятен от торопливого, наспех, мытья. И платье было неброским, но безупречно чистым. Оттару же никогда не удавалось сыграть четыре партии в мяч, чтоб притом не выпачкаться.

Казалось бы, Оттару было, чем гордиться в этом обществе, на фоне которого он выглядел выгодно. Но он скучал. От нудных разговоров про хозяйство, от вида перебравших вина гостей. А грубые слова и поступки его шокировали. Дошло до того, что Оттар обрадовался отцу Сигизмунду, который приехал крестить второго сына Эйнара. Все ж духовное лицо, поинтересней, чем эти помещики.

Отец Сигизмунд отметил перемену, произошедшую с Оттаром. Исповедовал его, отпустил грехи и посоветовал:

— Молись почаще, сын мой. Если тебе скучно с людьми, побольше говори с Богом. Тем более, тебе предстоит посвящение в рыцари. И следи за собой: ты можешь впасть в грех гордыни, видя свое преимущество перед другими людьми. Смирись и не проявляй нетерпения.

Но, как бы ни был прав отец Сигизмунд, Оттару приходилось тяжело. Особенно в последние дни. Посвящение назначили на день Властителя, в третью неделю августа. На этот праздник Эйнар всегда устраивал турнир, и Оттар впервые собирался выступать на нем в звании рыцаря.

За неделю до посвящения Оттар перешел на хлеб и воду, чтоб не осквернять дух сытостью, а последний день и вовсе ничего не ел, только пил. Ночь он простоял в часовне, и никогда еще не молился так искренне. Просил ниспослать ему испытания, в которых закалилась бы его вера, молил дать ему шанс отвергнуть нечистого не на словах, но на деле… И к утру вышел счастливым и просветленным, хоть и шатаясь от голода и усталости.

В главной зале его уже ждали. Оттар не поверил своим глазам, увидав Эрика.

— Разве я мог не приехать? — засмеялся тот. — Это же твой праздник.

Посвящение прошло, как в тумане. Эйнар опоясал Оттара, прицепил золоченые шпоры, слегка ударил по плечу мечом, который затем и пристегнул ему к поясу. Меч был подарком Эйнара. Кольчугу преподнесла Агнесс. От отца Оттар получил коня — и внутренне расслабился, ибо ожидал, что скупой отец подсунет ему какую-нибудь клячу. Впрочем, тут же понял Оттар, отец наверняка станет водить к этому жеребцу кобыл, для того и купил хорошего. Копье и щит у Оттара были семейными, старыми, только это не страшно: даже на турнирах копьями уже лет сто как никто не дрался. Но иметь их нужно — такова рыцарская традиция.

А Эрик подарил шпагу, чему Оттар обрадовался. Все-таки шпоры, тяжелый меч, щит и копье устарели. Конница давно бьется шпагами да саблями. Такое современное оружие, годное и для боя, и для ношения в городе, Эрик ему и вручил. И стоила та шпага одна как все, что подарили ему остальные.

Потом сразу начался праздничный пир. Оттар, как именинник, сидел во главе стола, с Эйнаром, Эриком и отцом Сигизмундом. И за столом узнал много нового. Эрик-то, оказывается, рыцарем был давно! Оттар полагал, что Эрик не участвует в турнирах потому, что драться просто так, или драться в качестве оруженосца ему гордость не позволяет. Но его посвятили в рыцари в одиннадцатилетнем возрасте.

— Тогда мне пришлось уехать из Найнора на целых два года, — рассказывал Эрик. — Отец сказал, что нынешние традиции не соответствуют духу нашей семьи. Раньше же как было? Перед посвящением молодой человек должен был отслужить пятнадцать лет в гвардии. Правда, начинали служить с пяти лет… Первые пять лет — обучение грамоте, наукам, всяким нужным вещам. Следующие пять лет — слуга. Причем хозяин был одновременно и наставником. К пятнадцати годам юноша уже владел всеми видами оружия, и следующие пять лет служил солдатом. Только потом лучших из тех, кто вытерпел службу, посвящали в рыцари. Сейчас, конечно, не так, да и смысла нет в ранешних жестокостях. Воинскому искусству меня учили с рождения, но дома, и еще два года я провел в одной обители далеко отсюда. А опоясали меня в Тырянском монастыре.

— А почему никогда не выступаешь на турнирах? — спросил Оттар, любовно поглаживая гарду подаренной шпаги.

— Зачем? — пожал плечами Эрик.

Не выступал он и на этом, праздничном турнире. Зато взялся судить. И показал такое блестящее знание всех правил и их нюансов, что даже Эйнар, знаток, признал его неоспоримое превосходство.

***

Став рыцарем, Оттар счел зазорным для себя водить дружбу с прежней компанией. Немногие из старых приятелей могли рассчитывать хотя бы на то, что какой-нибудь рыцарь возьмет их в оруженосцы. Потому Оттар стал появляться там, где собирались лучшие люди княжества.

Он в простоте своей думал, что его легко примут в братство: ведь у них общие обеты, общие цели и общие идеи. Но ошибся. Старшие рыцари, к удивлению и разочарованию Оттара, вовсе не поговаривали о войнах и блистательных победах. Они вели долгие беседы про то же хозяйство, изредка вспоминая, как пришлось отловить какую-нибудь банду залетных разбойников: в княжестве своих воров было мало, сказывалось отсутствие голодных лет, а вот из Мертии преступники заезжали частенько.

А молодые рыцари, немногим старше Оттара, задиристые и вспыльчивые, восприняли новичка едва ли не как врага. Они видели в нем помеху и всячески насмехались над ним. По их представлениям, Оттар был слишком беден. О заповеди Хироса, велевшего рыцарю не заботиться о богатствах земных, а заботиться о защите мира от Устаана, здесь никто не вспоминал. Здесь хвалились оружием и конями.

Особенно доставалось Оттару от младшего сына косолапого Вальтера — того, с простолюдинскими ногами. Вальтер-младший выглядел вовсе уж крестьянином, но зато его отец был богат. Вражда между Оттаром и Вальтером вспыхнула, словно любовь, с первого взгляда, однако первый год оба, не сговариваясь, еще скрывали ее. На следующий год Вальтер открыто злословил, а Оттар перешел к угрозам. На третий год всем стало ясно, что этим двоим тесно в одном мире.

Словом, в один прекрасный день Оттар и младший Вальтер встретились в укромном уголке. Обнажили шпаги. Им не требовался повод для поединка — они так ненавидели друг друга, что оба презрели и законы, и правила чести.

Схватка оказалась короткой. Вальтер долго стоял, глядя поверх головы соперника, что-то шептал. Потом неловко взмахнул шпагой, Оттар легко парировал, пошел напролом, почувствовал, как клинок погрузился во что-то плотное. В запале показалось, что погрузился совсем чуть-чуть, Оттар тут же подался назад. Вальтер выронил оружие и зажал рукой рану на груди. Потекла кровь. А потом он упал. И не шевелился. Оттар подождал, размышляя, с чего бы. Он уже понял, что его противник, хоть и назывался рыцарем, оружием не владел нисколько. Может, он еще и вида крови боится? В обморок упал? Или же это хитрость? Оттар подойдет, а тот снизу пырнет его кинжалом, или до выроненной шпаги дотянется…

Он потоптался на месте еще несколько времени. Потом решился. Ногой отбросив шпагу Вальтера подальше, а свою зажав покрепче, зашел к нему с левой руки, чтоб тому кинжалом бить неудобно оказалось. Осторожно позвал. Вальтер не откликнулся. Странно он выглядел — лицо страдальческое, глаза открыты: не иначе, чтоб за Оттаром следить удобней было. Точно притворяется. Тогда Оттар назвал его самыми ужасными словами, надеясь, что Вальтер не выдержит оскорблений и вскочит. Тот не шевельнулся. И кровь уже не текла. "Я так и думал, — отметил он, — рана пустяковая". Но на всякий случай проверил, бьется ли сердце.

Одежда на Вальтере была толстой. Оттар, ругаясь, расстегнул ее, поелозил ладонью по голой груди. Его прошиб пот: куда бы ни клал руку, нигде не стучало. Да и не дышал Вальтер… Оттар вскочил, попятился в ужасе. Спиной наткнулся на дерево, вскрикнул от неожиданности и кинулся прочь со всех ног.

Однако вскоре остановился. Пот прошиб его вторично. Ведь это же убийство! Златирин может убить златирина на поединке, но только в том случае его не повесят, если были соблюдены все правила и условия "Дуэльного кодекса". А они гласят, что должны присутствовать свидетели и священник. Хорошо бы, еще и лекарь. И дуэлянты обязаны объявить причины своего желания убить соперника, а свидетели уж решают, позволить им драться, или нет.

У этого поединка не было свидетелей. И видимых причин — тоже. Убийство, точно. Теперь его непременно повесят. Он заметался: что делать? Вальтер-старший намного богаче Зигмунда, не позволит оправдать убийцу своего сына. Конечно, Оттар мог бы попросить защиты у Эрика… только он не очень-то надеялся, что молодой князь примет его сторону. Тот соблюдал букву и дух закона даже в мелочах. Да и как он посмотрит на Оттара после такого?! Лучший друг — преступник… Опять же, Эрик в последнее время охладел к былой дружбе, его и в Найноре-то почти не застать. Говорили, мертийскую банду где-то за Сарградом отлавливал.

Нет, понял Оттар, за помощью обращаться ни к чему. Надо сделать вид, что ничего не знаешь. Да мало ли с кем мог подраться Вальтер-младший? Он парень заносчивый… был. И только тут Оттар обнаружил, что потерял шпагу. Ту самую, которую три года назад ему подарил Эрик. Оттар кинулся обратно по своим следам.

Темнело, он порой терял ориентиры, но страх увеличивал силы. Спустя час Оттар вышел на ту полянку, где случилась трагедия, и опешил: над телом Вальтера трудились двое каких-то голодранцев. В стороне уже лежало богато отделанное оружие убитого, там же Оттар углядел и свою шпагу, а оборванцы снимали с трупа одежду.

Не помня себя от гнева, Оттар выскочил из кустов, успел подхватить шпагу раньше, чем в левое плечо ему вонзился арбалетный болт: третьего грабителя, стоявшего на страже, он не заметил.

Оттар не посрамил своих учителей. Тех двоих, что раздевали труп, он убил сразу, двумя ударами. А за третьим пришлось погоняться. Тот бросил арбалет, как лишнюю тяжесть, зато его подобрал Оттар. И из него же подранил разбойника. Подошел к упавшему. Тот полулежал, снизу глядя в лицо Оттару испуганными глазами.

— Мы не убивали этого парня, — сказал вор. Говорил он с неприятным акцентом. — Мы таким его нашли.

Наверное, он думал, что Оттар потащит его в тюрьму. Но у того были совсем другие планы. Ничего не объясняя, выстрелил грабителю в лицо, утешая себя тем, что те, кто грабит трупы, ничем не лучше разорителей могил. А эти, в свою очередь, ничуть не невиннее убийц.

Затем вернулся на поляну. У одного из грабителей нашелся, по счастью, нож — добротный крестьянский нож. Его Оттар выпачкал кровью, несколько раз погрузил в рану на груди Вальтера, а затем положил рядом. Теперь всякий подумает, что Вальтера убили разбойники.

До жилья он добрался уже глубокой ночью. Его непритворно шатало — от усталости и раны в плече. На стук открыли не сразу. Оттар дождался, когда к нему побегут люди, вымолвил с трудом:

— В лесу… банда. Вальтер… ранен… посылайте за помощью…

И рухнул наземь, делая вид, что лишился чувств от потери крови.

Измученного Оттара взял к себе домой староста деревни, его жена перевязала рану. Он испытывал такую боль от прикосновений грубых рук крестьянки, что едва не потерял сознание в самом деле.

Утром приехал Вальтер-старший со своими людьми. Вломился в избу, большой и неуклюжий, простолюдински топая и выворачивая ступни при ходьбе. Лицо у него было серым и грубым, будто топором тесанным, брови топорщились кустами, рыжая щетина отросла на ноготь. Вальтер-старший уселся подле скамьи, куда уложили Оттара, уставился тяжело. Под глазами у него залегли черные тени, не тени даже, а мазки черной краски.

Он не издал ни звука, но хозяев из избы будто ветром выдуло. Оттар приподнялся, спросил с надеждой в голосе:

— Он жив?

Вальтер молчал и не шевелился, только взирал по-прежнему. Оттар намеренно оперся на больную руку, скривился нешуточно, что запросто сошло за горе:

— Значит, помощь опоздала…

Вальтер опять не двинулся. До Оттара наконец дошло, что убитый горем отец попросту ничего не видит вокруг себя. И когда послышался голос, Оттару показалось, что говорит кто-то другой, а у его скорбного ложа сидит истукан:

— Я любил его пуще других детей. Он мой последний. Мать его умерла, когда Вальтеру было шесть. А я любил ее, сильно любил… Смотрел на Вальтера и думал: он мне от нее остался, ничего не осталось, кроме него. Теперь и его нет. — Помолчал. — Ты, я знаю, ссорился с ним. Что ты делал ночью, здесь, на моей земле? И почему мой сын вышел к тебе, хотя утром сказал мне, что болен и желает до следующего рассвета быть в своих покоях, чтоб никто его не беспокоил?

Оттар знал, что ему зададут этот вопрос. Понимал, что спросят многие. Если ему не удастся обмануть старшего Вальтера, в оправдания не поверит никто… Потому Оттар молча отвернулся к стене.

— Поединок? — уточнил Вальтер. — Так если был повод, чего ж вы дрались в лесу, пешими, как безродные псы, а не при свидетелях и под стягами своих родов?

Оттар опять промолчал.

— Я хочу одного: причина, — не то приказал, не то попросил Вальтер.

Он произносил слова ровно, без видимого страдания. Зато когда заговорил Оттар, в его голосе муки хватило бы на все княжество:

— Не поединок. Мы не были врагами.

— Я слышал обратное.

— Мы поссорились… Потом встретились в храме. Случайно. Ни он, ни я — мы не искали встречи. Тогда мы узнали, что у нас много общего. У нас есть вера, которой большинство предпочитает распутство.

— Я знаю, что мой сын набожен, — с едва заметным оттенком удовольствия кивнул Вальтер. — Был…

"Что твой Хирос? Позволил прибить себя, как паршивая собака, у которой от старости вывалились зубы! Смерть на кресте — рабская! И эти евнухи в черных сутанах из всех нас делают таких же рабов! Если ты кланяешься им, ты раб, а не рыцарь!" Вот такой он был набожный, этот благочестивый Вальтер, любимый сын… До Оттара доходили слухи о том, что тот с тремя молодыми рыцарями ходил на черную мессу, а на мессе обычной стоял, держа за спиной фигу, чтобы проверить, обрушится ли на него гнев Хироса. Когда не обрушился, во всеуслышание заявил, что, может, и был когда-то в Румале такой царь, только не бог, да и не нужна Аллантиде религия, завезенная из Румалы. Жаль, что говорил он это давно, года три назад, и не в присутствии Оттара: не пришлось бы искать законный повод для смертного поединка. А то, что он бросал в лицо Оттару, формальным поводом не являлось. Да и шепнули ему на ушко, что Вальтера вызвали как-то на бой за богохульство, только тот, когда потребовалось подтвердить законность вызова, от своих слов лицемерно отрекся.

Словом, Оттар нисколько не раскаивался, что убил его. Боялся лишь, что самого под суд отведут.

— Тогда же Вальтер доверил мне свою тайну, — якобы через силу выговорил Оттар. — Он полюбил одну девицу, благородную, и она ответила ему взаимностью. Но ее отец поклялся, что лучше отдаст ее старику, чем вассальному барону. А Вальтер, к тому же, и не наследником был…

Старший Вальтер крякнул, но не возразил. Оттар догадался — проживи младшенький еще чуток, и поместье досталось бы ему, в обход старших братьев.

— Мы условились с Вальтером, что я помогу ему. Моя сестра пригласила бы эту девицу к себе, и в Травискар девица отправилась бы с должным сопровождением, чтобы ничто не бросило тень на ее репутацию. А из Травискара — в обитель святой Аглаи, это совсем недалеко. До тех пор мы с Вальтером должны были бы на людях притворяться врагами, иначе отец девицы, старый пройдоха, непременно запретил бы дочери навещать мою сестру. Когда девица оказалась бы под защитой обители, Вальтер обратился бы к молодому князю, который непременно помог бы. До тех пор мы с Вальтером иногда встречались в укромном месте, обсуждая план. И приходили туда пешими, потому что старый пройдоха посылал лакеев следить за Вальтером. Я оставлял жеребца в Моховой, и приходил.

Жеребец и сейчас там был — уж заждался хозяина, верно… На тайные поединки конными не являются, это неписаный закон.

— Кто эта девица?

— Я не могу назвать ее имени. Я поклялся в том Вальтеру, что не произнесу его ни на исповеди, ни под пытками.

— Но я его отец.

Оттар доверительным тоном объяснил:

— Да. Но Вальтера нет с нами. И теперь я буду блюсти данные ему клятвы еще пуще. Потому, что Вальтер видит нас с небес, и ему сильно не понравилось бы, если бы кто-то… Слово ведь что? Один скажет, другой услышит — и у девицы погублена репутация. А сейчас, когда Вальтер не может защитить ее…

— Конечно, ты прав, — торопливо согласился отец. — Расскажи, как все случилось.

— Мы встретились, как обычно, за три часа до заката, на поляне. Я сказал, что завтра еду в Травискар, где условлюсь с сестрой. До поры мы не ставили ее в известность, но она никогда мне не отказывала. К тому же, я не сказал бы ей, что девица убегает из дому. Я упросил бы пригласить ее погостить… Впрочем, что теперь об этом? Мы условились относительно всего. Разговор вышел длинным, и, когда я тронулся в обратный путь, уже почти стемнело. Я отошел недалеко, и вдруг услышал странный шум. Кто может шуметь в ночном лесу? Я вернулся, увидал в свете заката, что на Вальтера напали. Я выхватил шпагу и кинулся на разбойников. Кажется, их было четверо или пятеро… Один успел ранить меня, двоих я заколол, и еще одного догнал. К тому моменту я потерял много крови и обнаружил, что в темноте не могу найти свои следы. Я пытался отыскать Вальтера, но… Я не помню, как выбрался из леса. И сейчас корю себя за то, что в беспамятстве выбрал неверный путь. Кто знает, найди я его, он был бы жив… — Оттар ухитрился даже сдавленное рыдание изобразить.

— Он был убит сразу, — сухо поправил его отец. — Его ударили ножом в сердце. Пожалуй, я верю, что ты друг ему, а не враг. Будь ты врагом, Вальтер надел бы кольчугу, идя на встречу. — Встал, решительно хлопнул себя по широким бедрам: — Рыцарю негоже валяться в крестьянской избе. Пойду, крикну, чтоб подводу снарядили и перевезли тебя в мой замок. Пока не поправишься, будешь моим гостем.

Этого Оттар не желал вовсе, но если б он отказался, Вальтер заподозрил бы ложь. Потому Оттар сделал вид, что доволен.

По дороге Вальтер поведал ему, что на его сына напало трое, а не пятеро (Оттар и сам это знал), но егеря обшарили весь лес. И отыскали логово банды. Ворвались в него перед рассветом, повязали всех. Там пряталось еще четверо мужчин — молодых, сильных, хорошо вооруженных. Вальтер допросил одного, показавшегося предводителем, тот выдал, что они все пришли из Мертии, и в княжестве у них полно единомышленников и земляков.

— Они обосновались под Сарградом, на землях старой карги Этгивы, — размеренно вещал Вальтер. — Сначала пришли женщины и дети, сказали, что бегут от дьяволопоклонников, которых в Мертии развелось много. Этгива решила, что этих работников ей сам Хирос послал, и отдала им в надел пустошь за Протокой. Там земля запущенная — кустарника столько, что корчевать его год нужно. На следующую весну начали к ним приходить мужчины. Окрестные крестьяне не жаловались, пришлецы их не трогали. Потом кто-то сказал, что пришлые в церковь не ходят. Совсем. А по округе что-то разбойного люда многовато стало. Тут как раз и случилось, что большой караван ограбили, а слуга один выжил и рассказал, что грабили те пришлые. Этгива егерей послала. Выяснилось, что там и жертвы Устаану приносили, и людей убивали почем зря, и грабители они… Только грабили не на Валаде, чтоб не поймали их, а на дороге в Лоут-Онд, за Варяжкой. Князь сам туда поехал, я слыхал, битва была нешуточная. Кого на месте порешили, кого повязали и вздернули, а кто и убежал. Мерзавцы, которые моего сына убили, оттуда и есть. Говорили, Эрик лютовал там чрезмерно, каюсь, и сам так думал… Дело ли — рубить с мужчинами женщин и стариков? А теперь понимаю: прав наш князь был. У дьяволопоклонников и женщины убийцы, а старики человечью кровь пьют, чтоб прожить подольше.

Замок у Вальтера был не очень-то большим и удобным, но зато настоящим — с палисадом, рвом и крепостной стеной. Стенка невысокая, не сравнить с Найнором, но каменная, не деревянная. Богато живет Вальтер… У Эйнара не замок, а усадьба — хоть и хорошая, хоть и на вершине холма, но все ж не замок. А про дом в Годиноре и говорить нечего — просто большой сарай, в который иного богатея из купцов приглашать стыдно.

Оттара положили на третьем ярусе донжона, над комнатами хозяев. Рядом с постелью было узкое окно, по летнему времени без ставень, с матерчатой занавесью. Оттар не сомневался, что по холоду в окна вставлялись зимние рамы — со стеклом. Летом их убирали, чтоб ненароком не расколотить. Так делал Эйнар. А у себя дома Оттар привык, что зимние рамы — слюдяные. У его семьи денег на стекла не хватало. В Найноре же рамы были особенные, они не вынимались на лето, а могли раскрываться, как двери. И все до единого — со стеклами. В жилых домах даже с двойными, чтоб тепло лучше держали.

Лекарь, присланный к нему хозяином, оказался не намного лучше крестьянки. Такой же грубый и неловкий, только что болтал непрестанно и вид напускал умный. Оттар молча вытерпел пытку перевязки. Потом лекарь напоил его настойкой опия, отчего он сразу же уснул.

А проснулся от звонкого и сильного голоса. Где-то рядом, за гобеленом, чтец декламировал Святое Писание:

— …А у девы той нареченный жених был. Не испугался он Устаана, взял меч свой и встал у дверей дома ее. Вынул тогда Устаан меч Лангдир, подаренный ему Хиросом, и убил юношу. Лангдир же выкован был изо льда горних высей и закален в пламени подземелий, а оттого раны оставляет, какие лед и пламя творят. Чтобы не догадался никто, взял Устаан факел и прижег раны, будто бы они честным огнем причинены. После того вошел к деве. Но дева, узнав, что погиб жених ее, от горя умерла на месте. И прознал о том Хирос. Пришел и спросил Устаана: "зачем ты посягнул на то, что принадлежит мне? разве не знал ты, что юноша этот мне угоден, и деву эту в невесты я ему отдал?" Поклонился ему Устаан лицемерно, и сказал: "то не я, то люди дурные, что демонов старых из могил призывают, а я защитить лишь хотел, да поздно". Хирос же спросил его: "где те люди? покажи мне дома их, чтобы сжег их я пламенем гнева моего". И показал Устаан лживый на три бедные дома, что стояли поодаль, а сам таково искусил сердца их обитателей, что не узнали они Хироса и принялись кричать и гнать его, называя демоном. Разгневался Хирос и погубил их. И сказал Устаану: "хорошо, что не ты убил юношу и деву, ибо если ты обнажишь Лангдир неправедно, уйдет он из рук твоих, чтобы обратиться против тебя"…

Оттар обливался ледяным потом. Проклятый чтец, угораздило же его выбрать именно это место! Как про него речено…

Когда слуга принес ужин, Оттар спросил его, что за чтец. Тот удивился: не было никаких чтецов, то раненому господину пригрезилось с опия. Все ж знают — с опия завсегда странные сны видятся.

Ночью Оттару приснился убитый Вальтер. Сидел рядом, одетый, только на груди — кровавое пятно. Говорил страшно: думал на поединке взять Оттара колдовством, да в заклинании ошибся. И вот теперь в преисподней он, потому что грешил много, и раскаяться не успел. Теперь уж поздно. Горит дух его, стонет в муках, а Устаан обещал: если согрешит Оттар смертно, то Вальтеру послабление выйдет.

— Я теперь от тебя ни на шаг, — жутко улыбаясь мертвыми желтыми губами, твердил Вальтер. — Пока не согрешишь, каждую ночь ходить стану. Ты меня убил, ты отцу моему солгал, так лги и дальше. А не будешь лгать — повесят тебя. За меня Устаан отомстит, коль ты вдруг праведную жизнь поведешь. Ни один храм убийце не даст убежища, так что на исповедь и не ходи теперь…

Оттар вскидывался с криком, убеждался, что это только сон, а, засыпая, опять видел подле себя Вальтера, который грозил и предлагал, обещал и просил…

— А ты как проснешься сейчас, так скажи: Хирос рабскую смерть принял, и не буду благодарить его за избавление, ибо позорно для рыцаря благодарить раба. Скажи так — я до следующей ночи не приду.

Еще два раз просыпался и засыпал Оттар, и не выдержал наконец: заплакал, а нужные слова выплюнул. И тут же провалился в крепкий сон без видений.

***

Ко дню похорон Оттар почти оправился от раны. Для здорового парня она была пустяковой. Куда хуже ему делалось от сновидений, которыми завладел Вальтер. Но и тут Оттар исхитрился. Говорил все, что от него требовалось, а утром отрекался от слов своих, оправдываясь, что опий разжижает его волю. Мертвец не упрекал его за отступничество, даже не упоминал о том.

На похороны приехал Эрик. Непривычно взрослый, какой-то чужой. Он по-прежнему был заметно ниже Оттара, да и сложением отличался скорей изящным, нежели крепким. Рядом с Оттаром, имевшим мощную мускулатуру, Эрик казался бы подростком, если бы… Если бы не взгляд. А взгляд его приличествовал старику, убеленному сединами и обремененному многими познаниями, а не девятнадцатилетнему юноше. Он смотрел на мир так, будто жил здесь давным-давно, когда люди носили шкуры и бегали по лесу, не зная не только Хироса, но даже огня. Кожа у него еще не загрубела от постоянного бритья, но никто не вспоминал о том, глядя в его слегка мерцавшие серые глаза.

Оттар сильно волновался. Ему думалось, что Эрик непременно догадается обо всем, он же людей насквозь видит. На всякий случай приготовился покаяться во всем и уйти в монахи, отказавшись от имени и положения. Ради такого поступка Эрик не станет назначать судебное преследование, Оттар точно знал.

Но тот ничего не заметил. Он вообще будто не понимал, где находится, или же его это нисколько не трогало. Все, что от него требовалось, делал без души. Впервые Оттар видел, чтобы молодой князь во время молитвы просто шевелил губами, а думал о чем-то ином.

После похорон Эрик побеседовал с Вальтером, просмотрел допросные листы, снятые с пойманных разбойников. Преступников вывели из подземелья, где их держали до приезда молодого князя, и погнали на дорогу, скованных попарно, в ручных и ножных кандалах. На ночь Эрик оставаться не собирался. И предложил Оттару ехать вместе с ним. Тот, разумеется, согласился.

Доехав до развилки, Эрик внезапно повернул налево вместо того, чтоб ехать прямо. Оттар насторожился: по той дороге был лезуитский монастырь, обиталище отца Сигизмунда. Чего это Эрику загорелось в монастырь заглянуть? Уж не потому ли, что он только притворялся равнодушным, а на самом деле до всего дознался? Или кто-то из слуг подслушал, как Оттар богохульствует по ночам? Вот Эрик и выдаст его за такое инквизиции…

— Ты куда? — спросил он будто бы спокойно, хотя горло пересохло.

— К Ядвиге. Переночевать где-то надо. И лучше у нее, чем в лесу.

При упоминании Ядвиги лицо его осветилось. Оттар прикусил губу, сразу догадавшись. Ядвига была вдовой престарелого помещика Венцеслава, умершего пять лет назад и оставившего юной супруге село Тырянь, при нем деревню и два хутора. Сейчас вдовица находилась в самом расцвете женской красоты. Кто только к ней не подлащивался! Оттар сам, помнится, после смерти Венцеслава целый месяц под ее окнами провел. Жениться хотел… Отец ругался — Ядвига-то намного старше, — но Оттар не слушал никого. Она ему отказала, даже толком и не посмотрев в его сторону и отвергнув все подношения. Стало быть, Эрик стал новой жертвой прекрасной вдовы. И, судя по всему, перед ним гордячка двери захлопнуть не посмела.

Первые знаки уступчивости Ядвиги Оттар заметил еще на подъезде к Тараканову хутору: мост через Морев ручей отремонтирован. У вдовицы доходы были так себе, потому на ремонте она экономила. Оттар помнил, как осторожно, ведя коня под уздцы, перебирался через мостик, со страхом глядя на прогнившие бревна. Утонуть здесь трудно, но провалится нога у коня — и пиши пропало, ходи пешком.

А, проезжая Тырянь, Оттар выхватил из пейзажа и новую мельницу, и засыпанные щебнем ямы на дороге, и новую ограду у часовенки…

— Теперь я понимаю, где ты пропадал последние годы, — не сдержался он. — А все говорили — князь мертийскую банду ловит…

Эрик не оскорбился.

— Банду — тоже ловил, — кивнул он. — А здесь… Ядвига мне дочку родила.

Оттар дар речи потерял. Эрик победоносно улыбался:

— Как раз в то лето, когда тебя в рыцари посвящали, три года назад. Я ее тоже Ядвигой назвал. На меня похожа.

— Так ты что, женился на Ядвиге?! — едва оправившись от изумления, воскликнул Оттар.

Эрик отрицательно покачал головой, разом сникнув. Оттару стало неудобно, потому остаток дороги проехали в молчании.

Усадьба Ядвиги сияла стеклянными рамами в больших окнах. Палисад тоже ухоженный, и крыша черепицей покрыта. Оттару показалось также, что пять лет назад не было ни мансарды, ни красивой веранды. И сад вроде бы поменьше места занимал… Конюшня новая, в этом Оттар не сомневался нисколько, — доски еще блестели, не заветрившись. От конюшни торопливо бежал слуга, чтоб принять гостей.

Вошли в дом. Оттар уставился, как завороженный, на прекрасные обои со сценами из Писания, и даже не заметил, как появился домоправитель почтенного вида. Эрик ему сказал, что нужна комната для Оттара, потому что они переночуют здесь. Домоправитель отвесил поклон по этикету, принял у них дорожные плащи и проводил в умывальню — модное городское новшество.

— Ты много денег на этот дом потратил, — отметил Оттар вполголоса.

— В этом доме живет моя дочь, — просто объяснил Эрик.

— А что твой отец говорит?

— Отец? Я ему только недавно сказал. Он… — Эрик покачал головой. — В нашем клане никогда не было незаконнорожденных. Хайрегарды славятся супружеской верностью. А я, получается, нарушил обычай. Отец хочет, чтобы я обвенчался с Ядвигой, забрал бы ее и дочь в Найнор, и вел бы себя как положено. Он видел мою дочь, — Эрик усмехнулся, — я весной возил ее в Найнор.

— Так в чем дело?

Эрик замялся:

— Не знаю. Ядвига не хочет уезжать из Тыряни. Конечно, я мог бы просто забрать дочь, но я сам рос без матери, и не хочу причинять двойное горе: отнимать ребенка у матери, и отнимать мать у ребенка. Моя дочь будет расти здесь. Если, конечно, ничего не случится. Учить ее станут в женской обители, отец Сигизмунд давно поговаривает, что надо бы при лезуитском монастыре женское аббатство построить. Там, за монастырем, есть маленькая обитель, сейчас в ней около двадцати женщин. Но это не то. Следующей весной начнем строить каменное аббатство, и управлять им будет мать Анастасия из Хойры.

— Строить, конечно, тоже будут на твои деньги? — уточнил Оттар.

Эрик промолчал. Оттар и не настаивал на ответе. Выйдя из умывальни, огляделся, гадая, где теперь в этом доме гостиная или столовая. Эрик тронул его за плечо, заговорщицки подмигнул:

— Пойдем.

Повел на второй этаж, распахнул дверь в комнату, заглянул. Поманил Оттара.

— Детская, — шепнул он.

Оттару открылось средних размеров помещение. В углу стояла кроватка с поднятым кружевным балдахином, а посреди комнаты, на роскошном ковре под присмотром старой няньки играла черноволосая девочка лет трех. Увидев Эрика, обрадовалась, кинулась к нему, обняла его колени. Эрик взял девочку на руки.

— Моя дочь Ядвига, — произнес он с такой гордостью, что Оттар не смог не позавидовать ему.

Да, он не завидовал Эйнару, отцу уже двоих сыновей. Он не завидовал соседям, которые женились на его глазах, потом обзаводились выводком детей. А Эрику — позавидовал. Может, потому, что Эрик прибрал к рукам самую завидную женщину, оставив других воздыхателей с носом, а может, оттого, что Эрик был моложе него на два года. И, несмотря на это, всего достигал раньше. Рыцарем стал раньше, уважение взрослых — а даже Вальтер не смел хулить молодого князя — заслужил раньше. Теперь и отцом сделался. А Оттар все в мальчишках бегал.

— Ты только подумай: из этого комочка вырастет красавица! — хвастался Эрик. — Я ей уже и приданое определил — три деревни.

Девочка, на взгляд Оттара, была самой обыкновенной. Черные кудряшки, глазастенькая, пухленькая, вся в рюшечках и оборочках, в какие так любят закутывать детей мамаши. Будто дети — куклы. Но эта девочка, хоть и незаконнорожденная, с первого дня превосходила Оттара: она владела тремя деревнями. И, зная Эрика, Оттар полагал, что деревни эти больше похожи на села, а если там и нет собственной церкви, то уж по меньшей мере живут крестьянские богатеи. А у него — что у него? Жалкое имение, пусть и с титулом, зато им надо делиться с младшим братом.

Ужинали втроем: Оттар, Эрик и на диво похорошевшая Ядвига. Она слегка располнела, обрела истинно женскую стать, держалась величаво и искренне. За столом говорили немного, преимущественно Ядвига с Эриком. Оттар смотрел в тарелку: неприятно было слышать даже от Эрика эти нескончаемые разговоры про хозяйство. Ядвига ему неспешно повествовала, у какой коровы сколько молока, а он вызнавал, к какому быку водили господское стадо. Она говорила, сколько с какого поля зерна сняли, он расспрашивал, хороша ли мельница и много ли ворует мельник. Уточнял, готовы ли хранилища на зиму, почистили ли пруды и колодцы, как он распоряжался еще по весне… Оттара едва не тошнило. Как же так?! Еще в прошлом году они с Эриком мечтали о подвигах, говорили о вере и славе, хотели в паломничество в Румалу, где был казнен Хирос, отправиться. Пешими. А теперь Эрик слышать ничего не желает, ему зерно да коровий отел важней рыцарской славы.

— А кстати, — вставил Оттар, улучив паузу, — ты так и не рассказал, как обстояло с мертийской бандой.

Хорошо сказал, понравилось самому: значительно, веско, но с оттенком превосходства, мол, я понимаю, что Ядвигу интересует только хозяйство, все бабы таковы, но у нас, мужчин, "хозяйство" свое. Женщина смутилась, Эрик помрачнел.

— Потом как-нибудь. — Ему явно не понравилось изменение темы беседы. — Лучше расскажи, как ты сам воевал. Я краем уха слышал, а Ядвига и вовсе не знает. Говорят, ты в одиночку то ли пятерых, то ли семерых…

— Троих, — поправил Оттар. Гордость не позволила солгать.

И принялся рассказывать, как все было. Не преминул про загадочную девицу упомянуть, про особенную дружбу с Вальтером. Поймал себя на том, что верит — так все и произошло. Расписал, как бедный Вальтер получил удар ножом в грудь. Ядвига слушала, красивое лицо ее искажалось испугом — что, впрочем, нисколько его не портило, — ахала и за весь рассказ ни разу не посмотрела на Эрика.

— И где же арестованные разбойники теперь? — спросила она.

— Эрик отправил их в Найнор, а мы — сюда. Хотя я думаю, что опасно было отправлять их с таким малым количеством охраны. Я немного слышал об этой банде, но мне представляется, что это не обычная банда разбойников, с которыми мы все привыкли иметь дело, — произнес он с неподражаемым превосходством. — Мне представляется, что это авангард целой армии фанатиков. Они отличаются нечеловеческой жестокостью: сжигают младенцев живьем, беременным женщинам вскрывают животы, с мужчин сдирают кожу. Что, если какая-то часть из них успела скрыться из Протоки, как и те, с которыми столкнулся я? Не приведи Господи, попытаются отбить своих. А условия там подходящие: глухой лес. Надо было заночевать у Вальтера, а в путь двигаться утром. Нехорошо еще и то, что кандальники видели, куда направился князь.

Ядвига посмотрела на Эрика вопросительно.

— Пустое, — отмахнулся он с легкой улыбкой. — Я же не глупей их вожаков. Как раз им в голову не придет, что их подельников будут гнать без ночевки. А к утру подойдет отряд моих егерей, они движутся навстречу, осматривая лес.

— Откуда же они берутся? — вопрошала Ядвига. — Моя бабушка родом из Мертии, там отродясь не было дьяволопоклонников…

— По акценту мне показалось, что они не аллантцы. Думаю, в Мертию они пришли из Румалата, — заявил Оттар.

Эрик откровенно зевнул, впрочем, вежливо прикрыв рот ладонью:

— Из Арантава они идут.

Оттар удивился, заспорил было, доказывая, что в Арантаве даже на южных границах власть Церкви велика, а вот из Румалата едва ли не до самой Хойры — удобнейшие водные пути. И не о том ли говорит факт, что разбойников становится больше по лету, когда реки свободны ото льда?

— Они через Хрустальный Браслет не пройдут, — категорично возразил Эрик.

— Пролив принадлежит Румалату!

— Прежде всего, этот пролив находится на территории моего румальского имения, Трои-Черевицы. Уж не хочешь ли ты сказать, что они могли свободно пройти через мои владения, и я о том даже не узнал бы?

Оттар опешил. Он не знал про это имение.

— Теперь будешь знать. А идут они из Арантава, — повторил Эрик. — Из Румерика, из Вилана, из Эйфара. Из северных и западных областей. Я это знаю из допросов. А то, что в Арантаве якобы сильна власть Церкви… — он скривился. — Арантав всегда был центром религиозных смут. Сначала беспорядки исходили от того, что в герцогстве жили тарниды и Ладенгиры, исповедующие Хаос, а богословы никак не могли решить, язычество это, ересь или же направление нашей веры. Потом приходили лазутчики из Савора, где вообще никаких богов не знают и знать не хотят, кроме своих языческих демонов. Ну, из восточного Румалата тоже смута частенько выплескивалась. А теперь там хозяйничает его высочество Теодор, который носит Печать, и полагает, что ему можно баловаться магией. Он так увлекся изучением неких древних таинств, что не заметил, как перешел черту между таинствами терпимыми и таинствами запретными. Оттого и плодятся в Арантаве дьяволопоклонники. А там голодно, вот они и идут туда, где посытней.

— Крестовый поход объявить надо, — решил Оттар. — Доколе мы терпеть эту мразь будем?!

— Замечательно, — слегка иронично отозвался Эрик. — Крестовый поход против брата короля? Увольте.

— Ты сам говорил, что твой дядя поднимал мятеж против отца нынешнего короля.

— За что и был казнен, — согласился Эрик.

— А ты, конечно, простил Эстиварам его смерть? — завелся Оттар еще пуще.

Ядвига забеспокоилась всерьез:

— Оттар, какой ты вспыльчивый и бескомпромиссный! Нельзя же так…

— Это по-другому нельзя! Я рыцарь, мне бесчестно заключать договоры и перемирия с теми, кто предает нашу веру!

— Упрек в мой адрес? — уточнил Эрик благодушно. — Оттар, не кипятись. Просто это не мое дело. Мое дело — переловить бандитов и вручить их инквизиции. Поступать иначе — предаваться греху гордыни. А быть крестовому походу или нет — решает Церковь.

— Кстати, — быстро произнесла Ядвига, — вчера отец Сигизмунд заезжал, о тебе спрашивал. Он хочет отправить часть зерна на зимнюю ярмарку в Румале, говорят, там неурожай, и цены весьма хороши.

Эрик тут же забыл про крестовые походы. Оттару сделалось противно: стоило бабе открыть рот, так Эрик уже никого, кроме нее, и не слышит. Все, буквально все предали рыцарство! Отец Сигизмунд, фанатичный аскет и инквизитор, думает, где б продать монастырское зерно подороже. А Эрик обдумывает, как бы не упустить свою выгоду от сделки…

— Он говорит, что хотел бы воспользоваться правом беспошлинного ввоза, которое ты даровал всем валадским монастырям. Но в Румале с него все равно сдерут втридорога, потому что он иностранец.

— И он хочет получить от меня грамоту, в которой числился бы моим вассалом из Трои-Черевицы? — догадался Эрик. — Что ж, я заеду к нему завтра… Он еще в монастыре?

Не дождавшись окончания ужина, Оттар скомканно пожелал хозяйке доброго сна и закрылся в своей комнате. Ему стало грустно и муторно. Эрик, лучший друг, погряз в торгашестве… И дело не в том, что он боится присягу нарушить, нет! Оттар прекрасно понял: Эрик обабился и сама мысль о войне ему претит. О любой войне. Ему бы дома сидеть да денежки считать.

Он вертелся с боку на бок, никак не мог уснуть. За окном давно мерцали полуночные звезды, во дворе даже цепные кобели не тявкали, а сон к Оттару не шел. Встал, бесшумно открыл дверь. В дальнем конце коридора из-за неплотно притворенной двери раздавался детский плач. Оттар поморщился: сопли, слезы, мокрые пеленки. Что прекрасного находит в этом Эрик? Дети хороши, когда они, во-первых, сыновья, во-вторых, уже достаточно взрослые, чтоб ездить верхом и не хныкать, получая синяки да царапины на учебных поединках. А что хорошего в девчонках? Еще три деревни ей отписал. И появляется тут так часто, что даже отец Сигизмунд ищет его у Ядвиги, а не в Найноре.

На веранде было тихо. Позванивали комары, стрекотали кузнечики, доживая свое лето. Оттар постоял, дыша глубоко и медленно. За спиной послышались шаги. Обернулся — Ядвига. Он поморщился, не скрывая неудовольствия, хотя понимал, что ведет себя неучтиво.

Ядвига не заметила. Поискала глазами, потом придвинулась, кутаясь в шаль:

— Эрик тоже вышел?

— Странно, что ты мне задаешь эти вопросы. Я думал, вы вместе спите.

Оттар рассчитывал, что Ядвига обидится. А она тихо рассмеялась:

— Мы не спали вместе с тех пор, как он увлекся Изабелью дель Вагайярд и бросил меня. С тех пор мы — близкие друзья, родственники по общему ребенку, если хочешь. У Эрика есть свои покои в доме, он волен приходить и уходить, когда ему пожелается. Но вместе мы не спим.

— Я ничего не слышал про эту… Изабель, да?

— Говорят, красивая. — Ядвига прислонилась бедром к резным перилам веранды, глядела на звезды. — Когда я понесла, Эрик настоял на свадьбе. А перед тем решил навестить сестру в Хойре. И познакомился там с Изабелью. Мне о том сплетники тут же поведали. Тот роман у него был столь страстным, что Эрик будто с ума сошел. А спустя два месяца пришел ко мне, раскаявшийся, признался в измене. Роман с Изабелью кончился. Не знаю, почему. Умолял простить его, обещал горы золотые, только я смотрела на него и понимала: ко мне он вернулся из чувства долга, потому, что я ношу его ребенка. А любить он меня больше не любит, всю нашу любовь выпила Изабель. Я и сказала ему: свадьбы не будет, ребенка обеспечишь, а больше мне не надо.

— Какая трогательная история! — Оттар не скрывал иронии. — Какое благородство!

— Ты о чем? — не поняла Ядвига.

— Да обо всем… Я просто удивляюсь, что ты сделала с ним? Он был нормальным мужчиной, с нормальными интересами, он стремился к подвигам и к славе. А стал каким-то торгашом, скотником…

Ядвига смотрела на него с мудрой улыбкой. Оттар запнулся, она воспользовалась паузой:

— Ты просто еще очень маленький, Оттар. Ростом велик, а умом — ребенок. А Эрик — взрослый. Только и всего. Все эти подвиги — тлен и прах.

— Так может говорить только женщина! Тебе не понять…

— Чего? Желания похвастать, скольких убил и ограбил? — она вздохнула. — Каждый из нас в детстве мечтает. Кто о чем. Кто-то о славе, кто-то о том, чтоб быть женой прославленного рыцаря. Мой отец как раз таким прославленным и был. Маленькая я думала, что буду блистать на придворных балах, и мне будут посвящать сонеты. Моя мать тем временем истязала себя непосильным трудом, поднимая четверых дочерей, поскольку отца дома никогда не было. А когда появлялся, то глядел на голые стены и морщился: ему не хотелось в это верить. Он и нас терпеть не мог, мать за то, что не родила сына, а нас за то, что не мальчики. Вести хозяйство он не умел вовсе, говорил, что не рыцарское дело в навозе копаться да с купцами торговаться. Потом умер. Когда моей руки попросил Венцеслав, которому было шестьдесят, который был хоть и златирином, но без титула, и я согласилась, моя мать плакала от счастья. Потому что одна из моих сестер стала любовницей орросского барона, а затем куртизанкой, другая ушла в монастырь, а самая младшая вышла замуж за купца. Вот тебе и мечты, Оттар.

— Если б твоя мать не была так меркантильна…

— Оттар, ты когда-нибудь голодал? — проникновенно спросила Ядвига. — Ну, хотя бы ел то, что едят нищие крестьяне не здесь, а где-нибудь в Орросе? Когда даже осенью хлеб видишь раз в неделю, а так — лук да репа, да то, что в лесу соберешь? Венцеслав, царствие ему небесное, редкой души человек и настоящий рыцарь, позволил моей матери жить с нами. И до самой смерти она благодарила Хироса за то, что я оказалась благоразумней нее.

— А Эрика ты по той же причине выбрала? — внезапно разозлился Оттар. — Благоразумие? Самый богатый из претендентов? И замуж выходить отказалась не потому, что он тебя не любит, а потому, что ты, играя на его чувстве долга, сможешь для своей дочери вытянуть больше?

— Ядвига не только моя. Она еще и его дочь, — сдержанно ответила женщина. — Ты становишься бестактным, Оттар. Но я все же отвечу. Эрика я выбрала потому… потому, что выбрала. Но он не мальчишка, как ты. Ты ведь не заметил, что он ранен.

Оттара будто под дых ударили.

— Он получил в живот стрелу с зазубренным наконечником. Хорошо, что ниже печени, а то б не выжил. Кроме нее, у него еще восемь ран поменьше. Ту стрелу он просто обломил, а наконечник остался в теле. Эрик довез пойманных разбойников до Сарграда. Там ему арабский врач удалил наконечник и предупредил, что рана загноилась. Но Эрику сказали, что часть разбойников ушла в сторону Травискара, он кинулся в погоню. В монастыре ему пришлось остаться. Он две недели лежал в бреду, поднялся только три дня назад. И с этой бандой… Он не затем говорил про хозяйство, чтобы мне удовольствие доставить. Для того, чтобы тебе в моем присутствии не вздумалось про арантавское отребье рассказывать. Эрик меня боялся взволновать. Он не знал, что мне про ту банду уже рассказали. Как и про его ранение, впрочем. Вот так-то, Оттар. А то, что он в мелочи хозяйственные вникает, — так он о дочери заботится. Ты на его месте всем бы похвастался, что красотка Ядвига ребенка от тебя родила, но о приданом для дочки ты и не вспомнил бы.

Оттар молчал. Мог бы возразить, да только понимал: кто спорит с женщиной, тот тратит жизнь на пустяки.

— Подвиги… — прошептала Ядвига. — Ты не знаешь, что это такое. Подвиг ли постоянно с кем-то драться? Новизна, ни о чем заботиться не нужно, все необходимое можно украсть — вы это называете добыть в битве. А попробуй, как завещал Хирос, всю жизнь, изо дня в день пахать землю да пасти стадо, — тогда и поймешь, что такое подвиг. Ты ничего не смыслишь в землепашестве, оттого и прикрываешься словами, будто оно презренно. И на Эрика взъелся, потому что ревнуешь его ко мне. Тебе казалось, что ты единственный, кто достоин его внимания. А я тебя спрошу: если бы Эрик сказал, что одному лишь тебе хочет доверить управление княжеством, как быстро ты побежал бы учиться к ближайшему купцу?

С этими словами Ядвига ушла в дом. Оттар пожал плечами, ответил, хотя и запоздало:

— Я бы на поединок его вызвал за такое унижение.

Звучало вроде бы гордо, но сам почувствовал: ложь. Выругался. Распутная дрянь Ядвига права: если бы Эрик попросил… что бы он ни попросил, Оттар выполнил бы его просьбу. Но не потому, что ему хочется вести счета, а потому, что просьба друга — священна. Ядвиге этого не понять.

Или наоборот, именно о том она и говорила, упомянув про ревность?

Об одном Оттар жалел: зря они остановились на ночь в Тыряни.

Вернулся в комнату, вытянулся на постели. Тяжело вздохнул. Рядом послышался смех. Оттар повернул голову и подскочил, закричав в ужасе.

Рядом с его кроватью сидел Вальтер. Уже не в крови, одетый так, каким его в гроб положили. Только лицо желтое и глаза — как бельма.

— Не кричи, — смеялся Вальтер.

— Т-ты… тебя же похоронили!

— Ну да. Я тебе просто снюсь. Как и раньше.

Оттар шумно выдохнул. Сел, взъерошил волосы. Огляделся: комната вроде именно та, которую ему выделили в доме Ядвиги.

— Выгляни в окно, — посоветовал Вальтер. — Звезд нет. А в яви — есть.

Оттар убедился. Успокоился, даже попросил:

— Ты б не приходил сюда, а? Ну монастырь тут, не хочу я рядом с ним богохульствовать…

Довольный Вальтер расхохотался и пошел на уступки:

— Мой Повелитель не жесток. Достаточно будет того, что ты, как проснешься, утреннюю молитву не произнесешь ни вслух, ни мысленно. Ничего страшного, верно? Ты и раньше, бывало, забывал молиться. Только теперь не забудешь, а сознательно не помолишься. А потом, когда с Эриком поедешь в монастырь, можешь и покаяться. Искренне. Скажи отцу Сигизмунду все. И что богохульствовал во сне, и что помолиться… забыл. Не говори только, что ты меня убил. И не говори, что это я к тебе хожу. Скажи, разбойник ходит. Да, и епитимью исполни в точности!

— Может, мне не ездить? — пролепетал Оттар.

— Нет-нет! Обязательно! И, — Вальтер придвинулся вплотную, так, что Оттар уловил гнилостный запах: — послушай, о чем монахи с Эриком говорить станут. Потом мне расскажешь. Запомнил? А сначала поведай мне, где схваченных на ночлег оставили?

Оттар молчал. Вальтер покачал головой:

— Плохо, Оттар, плохо. Ты ведь не подозреваешь, что за ними сообщники идут. Дорогу перепутают, сюда явятся. На дом нападут. Ядвига, положим, по заслугам получит, за грехи ее, а Эрик за что погибнет?

— Можно подумать, вы не обрадуетесь.

Вальтер помолчал. Потом серьезно и грустно объяснил:

— Мой Повелитель говорил не раз: как печально, что он не с нами. В его жилах течет очень древняя, очень благородная кровь. Лучшая кровь этого мира. И нам важней привлечь его, чем убить. Поверь, те, кто осмелился ранить его вопреки приказу моего Повелителя, были сурово наказаны. Им долго придется служить, чтобы вернуть расположение Повелителя. Эрик умрет, да, но — не так, — Вальтер хищно улыбнулся. — Так где ночуют солдаты с разбойниками?

Оттар задумался. Ядвига сегодня про подвиги говорила, мол, прах и тлен. Оттар мог бы геройствовать, и геройски погибнуть, Эрик с Ядвигой и с ребенком тоже погибли бы… А зачем? Ведь задача рыцаря — спасать слабых, а не подставлять их под нож разбойников. Подумаешь, нападут сообщники на солдат. Там неизвестно еще, кто победит. Зато здесь — известно.

— Они не ночуют, — выдавил Оттар. — Они всю ночь будут идти без остановок. А утром с большим отрядом соединятся.

— А с дороги никуда сворачивать не должны? — уточнил Вальтер.

— Эрик ничего не говорил. Только про то, что отряд их встретит. Наверное, никуда, иначе как они с подмогой встретятся?

— Хорошо… — протянул Вальтер. — Что ж, отдыхай, ты же и сам ранен. Спи спокойно, я даю тебе слово, что на этот дом никто не нападет. Да не забудь! Утром не молись, а в полдень покайся! Во всем — и в богохульстве, и в забывчивости, и в том, что Ядвигу обидел, проявив гордыню. Смири дух свой…

До монастыря от Тыряни было всего три мили. Оттар в пути косился на Эрика: в седле держится прямо, и не скажешь, что ранен. В монастыре их сразу провели к отцу Сигизмунду.

Старый аскет поднялся с грубой скамьи, приветствуя их. На Оттара посмотрел нехорошо, однако тот предупредил упреки, шепнув:

— Отец Сигизмунд, нагрешил я тут… исповедаться бы мне потом.

Монах сдержанно кивнул.

Его разговор с Эриком показался Оттару вполне обыденным. Эрик жаловался, что управляющий в Трое-Черевице совсем заворовался, и хотелось бы привлечь на службу лицо духовное, желательно из лезуитов. А в обмен собирался отдать кусок земли в том имении под возведение храма и небольшого монастыря. Разумеется, Церковь, если даст управляющего, может пользоваться складами и кораблями для перевозки паломников в Румалу, ну, и товара тоже, конечно. В самой Румале у Эрика был дом, только запущенный — там, по его словам, лет сто никто не жил. Церковь, если пожелает, может пользоваться и этим зданием.

Оттар решительно не понимал, к чему Эрик клонит. Зато, похоже, прекрасно понимал отец Сигизмунд — ибо глазки у него загорелись отнюдь не как у торгаша при намеке на выгодную сделку. Скорей уж в них запылал мистический огонь правоверного.

— Услуга, оказываемая тобой Церкви, не скрою, велика. — Глаза горели, а голос звучал почти равнодушно. — Я много прожил. Знаю, что людям свойственен грех стремления к наживе, будь то нажива для тела или же для ума. Хотя вторая нажива, конечно, предпочтительнее, все же это нажива. Люди не склонны оказывать такие услуги беспричинно, сын мой, только лишь во искупление грехов или же надеясь купить славу святого. Ты не совершил столь страшных грехов, чтобы замаливать их богатыми дарами. Неужели ты желаешь прослыть святым?

Эрик рассмеялся:

— Увольте, отец Сигизмунд. Думаю, всем будет лучше, если я подобно Хиросу понесу крест свой и не стану замахиваться на большее. Собственно говоря, я не бескорыстен. Но преследую несколько иные цели.

— И чего же ты желаешь, сын мой? Церковь — семья детей Божьих, и если Церковь может помочь одному из них, Церковь поможет.

— Немного, отец Сигизмунд. Мне известно, что монахи лезуитского ордена весьма наблюдательны и точны в донесениях. Я откроюсь перед вами: у меня большие планы, связанные с Румалатом. Но для того, чтобы определиться, мне нужны сведения об этой стране. До сих пор я пользовался услугами купцов и арабов, а у них сведения хороши, но однобоки. Мне же интересно то, что обычно включают в отчет лица духовные.

Оттар отметил, как в очередной раз изменилось выражение лица старого инквизитора. Он глядел на Эрика остро, понимающе.

— Я должен обсудить твою просьбу с братьями по ордену, — кивнул отец Сигизмунд, и так кивнул, что всякий бы понял: братья князю не откажут. — В любом случае, весной я сам думаю отправиться в тот вертеп, и по возвращении охотно поделюсь с тобой впечатлениями. Личными впечатлениями, — подчеркнул он значительно.

— Благодарю вас, отец Сигизмунд, — Эрик встал. — А нужные грамоты вы получите, как только надумаете отправляться в путь.

Отец Сигизмунд благословил его, остро и колюче взглянул на Оттара:

— Пойдем, сын мой.

Оттар честно рассказал все. Говорил бездумно, вызубрив исповедь еще по пути. Сам же думал над вопросом: и что такого важного могло быть в этом разговоре? Что монахи едут в Румалат? Так они туда каждый год ездили. Румалатом правили безбожники, а потому в городе стояли всякие храмы — и Хиросу, и арабскому Инлаху, и тарнисским Родителям, и множеству языческих божков и демонов. Паломничество в Румалу шло со всех краев мира обитаемого.

Или важен интерес Эрика? Опять же, что тут странного? У него там имение, вздумал навести порядок. Определенно, непонятно.

Отец Сигизмунд назначил Оттару не слишком суровую епитимью: недельный строгий пост, затем на три месяца — отказ от турниров и охот, а также прочих развлечений, ежедневные моления. Запреты и ограничения Оттар принял с облегчением: и не то сделал бы, чтоб получить избавление от страшных ночных видений. Да и ране его затянуться требовалось. А эти три месяца он думал потратить с пользой.

Ядвига была права: он так презрительно отзывался о тех, кто любит свое хозяйство, только лишь потому, что ничего в нем не понимал. Вот Оттар и задумал исправить положение.

А спустился во двор, да как глянул в сторону погребов, так в соляной столп едва не превратился: из темного подземелья выводили скованных попарно… вчерашних разбойников. Эрик разговаривал с главным егерем Вальтера, тот кланялся через слово, шляпу держал в руках. Спустя несколько минут егерь покинул монастырский двор. Лезуиты, хоть и монахи, но все ж члены ордена, выталкивали разбойников за ворота, держа в руках мечи. Оттару подвели коня, он с трудом вскарабкался, от изумления став неповоротливым, как праздничная жирная свинья.

Эрик, смеясь, подъехал вплотную:

— Ну, как тебе моя предусмотрительность?

Оттар молчал.

— Мне, еще когда я только на похороны ехал, примерещилась слежка. Потому я отправил надежного человека, да не в Найнор, а сюда. Здесь ведь любой монах рыцаря на поединке уделает, хоть бы даже монах старый был, как отец Сигизмунд. А сам распустил два слуха: первый, что ночевать разбойники будут на одном из хуторов, а второй — что буду гнать их без ночлега. Мы с тобой вчера свернули пораньше, а в полумиле от развилки уже ждали монахи, которые провели кандальников тропой в монастырь. А вместо них цепочкой повели своих — переодетых, понятно. Разумеется, как я и думал, сообщники попытались отбить. Так что у нас еще восемь пленных, и тринадцать разбойников монахи уже похоронили, — весело рассказывал Эрик. — И сопровождать нас до Найнора будут как мои егеря, они на рассвете подошли, так и монахи.

Ночью опять явился Вальтер. Бельмастые глаза испускали черные молнии, которые почему-то змеились по покрытым трупными пятнами щекам. Оттар не успел ничего сказать, как Вальтер схватил его в охапку, пол разверзся, и Оттар с воплем рухнул в преисподнюю.

Дух его пресекся, и он мог лишь рот разевать, корчась от боли. Вальтер неумолимо тащил его все ниже и ниже, перед взором проносились самые ужасные картины. Вот в озере нечистот по самые ноздри сидят люди, дышат нечистотами, глотают их, изблевывают и снова глотают… Вот человека кидают в котел с кипящей смолой, потом вытаскивают и снова кидают… Вот еще один языком лижет раскаленную сквородку и кричит от боли… А другой слезами своими омывает сосцы шакалихе, которая кормит маленьких чертенят, и пьет мочу ее… Третий корчится в пламени, кричит, чтоб или убили его, или отпустили, но костер не угасает, а муки не прекращаются… Наконец Вальтер бросил Оттара на каменной площадке и исчез.

А за Оттара взялись черти. Нашли повозку, колеса у которой оказались квадратными, и сама она была квадратной, и с каждой стороны — по дышлу. Оттара запрягли с одной стороны, а с трех других — двух мужчин и женщину. Тоже грешников наказывали, видать. Оттар даже не знал, живые ли они, или уже мертвые.

Потом черти попрыгали в повозку. Их было столько, что повозка ушла в камень по оси. Черти повытаскивали бичи и принялись нахлестывать грешников. Каждый грешник тащил в свою сторону, и, кому эту повозку удавалось продвинуть хоть на шаг, того не били — пока продвинуть не удавалось другому. Тогда первому доставалось вдвойне.

Оттар тащил изо всех сил. Обливался кровавым потом, косился на женщину: она была слабой, ее били чаще других. Он и жалел ее, и помнил, что за сострадание заплатит своей кровью. А женщина все равно грешница, заслуженное наказание несет.

Он не знал, сколько продолжалась пытка. Казалось, черти проехали на нем по всему аду. Но вот повозка исчезла, а Оттар обнаружил себя на той же каменной площадке, где его оставил Вальтер. Поднял голову и увидал, как впереди из черного пламени вздымается демон. Огромный, крылья черные, вида страшного, и как захохочет! Оттар в ужасе рухнул ниц, голову руками закрыл… и вдруг увидал себя на кровати в своей комнате в Годиноре. Рядом сидел Вальтер и гнусно скалил желтые зубы, торчавшие из почерневших десен.

— Кто… — хрипло прошептал Оттар. — Кто это был? Сам..?

— Станет тебе сам Повелитель являться, — презрительно скривился Вальтер. — То демон Буцгаль. Если я справлюсь с тем, что поручил мне мой Повелитель, я займу место этого демона. Повелитель ценит расторопных слуг и никогда не забывает поощрять рвение. В том его отличие от раба, которому ты поклоняешься. Тот говорит, что вы обязаны ему, и потому уже должны денно и нощно благодарить за все, а он, дескать, свое уже сделал, и теперь время пожинать плоды. А мой Повелитель хвалит за всякую услугу. — Вальтер подался к самому лицу Оттара: — Но ты хорошо запомнил, почему нельзя мне лгать?

И тут же бока и спину Оттара, исхлестанные чертями, будто бы пламенем ожгло, а в нос ударил запах нечистот.

— Я… я не лгал! Не лгал я! — закричал Оттар, отодвигаясь от Вальтера дальше к стене. — Я в самом деле не знал, что Эрик ловушку подстроил!

Вальтер расхохотался, довольный.

— Ну что ж, я и сам это знал, однако тебя проверял. Молодец, справился. А теперь расскажи-ка, о чем Эрик с монахами говорил. Надеюсь, ты не дал им слова молчать о том разговоре?

Оттар помотал головой и передал ему разговор, как запомнил.

— Интересно… — пробормотал Вальтер. — Что ж, Повелитель будет доволен. А тебе тоже награда: пока не понадобишься, никто тебя беспокоить не станет. Если же и наскочит на тебя кто из наших, скажешь: "Хаве Багацале", и от тебя отойдут. Это не магия, означает лишь, что у тебя есть куратор. Я, то есть, — Вальтер ухмыльнулся. — И я разрешаю тебе вести праведную жизнь, ходить в церковь и молиться. Я даже настаивал бы на том, ибо мне нужно, чтобы ты не вызывал никаких подозрений у монахов. Особенно у лезуитов.

С тем он и покинул Оттара. Оттар надеялся, что надолго.

***

С конца весны не пролилось ни одного дождя. Старики качали головами, глядя на выцветшее от зноя небо: не к добру. На востоке и на юге горели леса. Всякий день можно было увидеть дымную полосу на горизонте, охватывающую Валад полукольцом.

В Годиноре дела обстояли не так плохо, как в других местах. Урожай на корню не высох, да и сена на зиму заготовили достаточно: сказывалась близость Найки, притока Варги. В других имениях, Оттар слышал, пруды высыхали до дна, так что крестьяне собирали из них уже вяленую рыбешку. В пустых колодцах лазали дети с облупленными от злого солнца лицами. Даже в Варге, полноводной обычно Варге вода спала настолько, что у Сарграда, как сказали Оттару, большие корабли стояли прочно, килем завязнув в донном иле. Купцы рыдали и считали убытки: водным путем можно идти только на плоскодонках, а разве они годятся для путешествия в Румалу?

Но Оттара куда больше торговых дел волновали пожары. С каждым днем кольцо дыма подступало все ближе. Горели торфяники за Протокой, где по прошлому году перебили дьяволопоклонников. Барон Зигмунд от дел отстранился, переложив заботы по имению на плечи старшего сына. Вот когда Оттар возблагодарил Ядвигу, которая вовремя упрекнула его! За год он успел набрать знаний, сейчас они пришлись кстати.

Он почти не появлялся дома. С рассветом седлал жеребца, объезжал имение — когда один, когда в сопровождении Костана, зажиточного крестьянина из Вешняков. Костан ему нравился. Оттар думал порой, что стоит назначить этого сметливого мужика управляющим. Ночевал он когда в Годиноре, если успевал доехать, а когда и в крестьянской избе. И ловил себя на мысли, что ему вовсе не противно вести хозяйство. Наоборот, было в этом нечто от войны — когда объезжаешь укрепления и глядишь, чтобы не осталось ни щелки, куда мог бы проникнуть враг. А то, что враг — огонь, а не человек, — делало эту борьбу еще более острой. Ибо человека можно разжалобить, огонь — никогда.

Он полюбил ночевать в крестьянских избах, куда по случаю приезда молодого хозяина собирались все мужики из деревни или хутора (село в Годиноре было только одно — Вешняки, а кроме него деревня и восемь хуторов). Полюбил дотошно уточнять, как растет хлеб, как пасется скот, что уродилось на огородах… И все Оттар запоминал. Ибо впереди зима. Но до зимы еще предстояло уберечься от лесного огня.

Он приказал рубить кустарник по опушкам, а хворост сгребать в кучи и либо разбирать по домам, либо сжигать на месте, окопав место костра. Он выгнал на луга баб с граблями — собрать все соломинки, которые обычно оставляли, чтобы они, сгнив, удобрили землю. Сейчас эта солома могла стать пищей не для земли, а для огня.

Крестьяне не жаловались. Не стенали, когда Оттар распорядился опахивать жилье, окружая его полосой голой земли, через которую огонь не мог проникнуть, а в низинах копать колодцы. Вода в них для питья не годилась — мутная, грязная, вонючая. Но поливать ею огороды или опаханные полосы можно было. А потом настало время убирать хлеб, и Оттар даже ночевал в поле: ходили слухи, что по княжеству опять рыщут разбойные людишки, воруют зерно. Он предпочитал нести охрану вместе с мужиками. И расслабился, лишь когда с поля увезли последний сноп.

До Годинора он в тот вечер не доехал. Отчего-то лень стало последнюю милю трястись в седле. Потому заночевал у Станислава, богатого хуторянина, у которого и раньше частенько оставался. Жена Станислава обычно стелила Оттару на сеновале, ему там нравилось: снились добрые сны. Но в тот вечер он долго не мог уснуть. Дымка с горьким привкусом угля, которой затянуло все княжество, стала удушливой, хотя Оттар думал, что давно к ней привык. Вертелся с боку на бок, потом вышел на крыльцо.

Было еще светло, и, когда мимо Оттара пролетело нечто черное размером с ладонь, он подумал — бабочка. Потом пролетел второй такой же шмат, третий… Оттар нагнулся — и ахнул. Летел пепел. Страшный, черный пепел.

Закричав, Оттар кинулся в конюшню, прыгнул на жеребца, забыв про седло. А к хутору, колотя пятками лошаденок, уже неслись трое мальчишек. Станислав выскочил на улицу, четверо его сыновей и два зятя — тоже.

— Горит! — орал первый из мальчишек. — За Карповым прудом горит!

Оттар погнал коня, с ужасом думая — от Карпова пруда до Вешняков всего полмили! И сплошной лес, который он пожалел рубить… Хворост оттуда убрали, но лес-то еловый!

Зарево он разглядел еще с дороги. И застыл. Он такого еще не видал.

По земле стелился густой туман, разрываемый языками желтого пламени. Это было совсем не так, как обычно на торфяниках — горит под землей, а наверху только чернеет все, да струйки белого дымка рвутся ввысь. Нет, здесь огонь гулял поверху! По краю гари носились люди, отчаянно топча горящие плешки.

— Воду! — закричал Оттар. — Воду из колодцев! И песок тащите! Баграми его, баграми! — кричал он крестянам, воюющим с кустарником.

Крестьяне и сами знали, что делать, но Оттару обрадовались. А потом он глянул поверх голов и обомлел.

Пожар, подгоняемый восточным ветром, распространялся так скоро, что обогнал бы скачущего галопом коня. От Карпова пруда надвигалась стена черного пепла и желтого огня. Оттар заметил, как язычки пламени подползли к молодой елке, лизнули ствол. И зеленая пушистая красавица мгновенно превратилась в факел. А затем у самой земли будто разорвалось что-то, от комля брызнули искры, а дерево взлетело в воздух и понеслось к деревне метеором, рассыпая искры и плюясь огнем. Упала елка за опаханной полосой, и там сразу занялась стерня, а от нее с гулом пламя понеслось к ближайшей изгороди.

Крик, беготня, быстро сгущающиеся сумерки — для Оттара все смешалось в единой вакханалии. Кто-то сунул ему в руку топор… Опомнился, когда в одном ряду с мужиками люто врубался в горящий лес. Вдруг вспомнил — на другой стороне деревья подступают вплотную к селу, и там не закончили опахивать! С воплем понесся туда. Огонь вгрызался в ельник, и от околицы его отделял лишь небольшой перелесок, пока еще живой.

Он рубил и рубил. Потом на него падала горящая елка… Такая же, как первая, которую крестьяне успели загасить до того, как она подожгла крайние дома. Эта падала Оттару на голову, а он стоял и смотрел на нее, как завороженный. И неведомая сила швырнула его в сторону, а ель прямо в воздухе рассыпалась мириадами нежгучих огоньков и исчезла. Кто-то вырвал топор из руки Оттара, пошел вперед, загораживая его от встающей стены пламени, и все изменилось в мире: звучный голос командовал, как на поле боя, пропали панические крики, слышался только жуткий гул пламени и стук топоров.

Оттар не сразу понял, что его спас Эрик. Непонятно, откуда он взялся этой светлой ночью, но появился весьма кстати. Он и его егеря немедля выступили навстречу опасности, оттесняя порядком уставших крестьян. И такого Оттар тоже не ждал: Эрик казался языческим демоном. Нет, не демоном. Ангелом, сошедшим на землю. Худощавая фигура, окутанная, как мантией, красным заревом пожара, в глазах отражается пламя, придавая зрачкам мистический алый цвет. И падают целые ряды деревьев, не тронутые ни огнем, ни топором, падают правильно, лишая огонь пищи, отгораживая людей от злобной стихии… Магия, с благоговейным ужасом и восторгом понял Оттар. Эрик же читал все древние книги Валенсаров, чему-то научился. И вот — Оттар собственными глазами видит, как творится настоящее светлое волшебство. Ибо если волшебство против погибели — то не может оно быть темным…

Утром Оттар выяснил, что его одежда уже никуда не годится, от нее остались клоки с обгорелыми краями. Обнаружилось и несколько ожогов на плечах. Но это было нестрашно. Главное, что огонь остановили на подступах к Вешнякам, не подпустили к жилью и загасили. Мужики разделились на две части: одна в лесу рубила обгорелые стволы и свозила их в село — на дрова, другая срочно расширяла полосу распаханной земли вокруг села.

— Ветер переменился, — обронил Эрик, когда они поехали из села в усадьбу. — Северный. Значит, завтра будет дождь, потому что в Хойре уже идет.

Оттар не узнавал его: Эрик почернел, но не от загара, ибо загар к нему отчего-то не лип. Черным он был от усталости и въевшейся в кожу копоти. Расспросил Оттара о делах в поместье, одобрил принятые меры. Рассказал, что на востоке и на юге погибло практически все крестьянское хозяйство.

— Мне придется везти зерно из Румалата, — жаловался Эрик. — В Хойре тоже засуха, в Мертии посевы погибли еще в начале лета. Остались запасы с прошлого года, и из Трои-Черевицы привезу, там хорошо хлеб уродился. Ничего, до следующего урожая проживем. Жаль только, треть лесов в княжестве погибла — часть сгорела, часть вырубить пришлось. Зимой надо на полях щиты ставить, иначе снег ветром сдует, а тогда весной воды не будет опять.

Оттар слушал его внимательно: ему предстоит славно потрудиться зимой, чтобы и следующий год голодным не был. Заставы для удержания снега — это Эрик хорошо придумал. Думал Оттар и о том, чтоб выкорчевать пни и распахать вырубки: чего земле зря пропадать? Правда, на посев зерна больше потребуется… Но зерно Эрик обещал дать.

— У меня убытки огромные, — говорил князь. — И будут еще больше: у крестьян покупать хлеб денег нет, потому что урожай погиб. Буду выдавать зерно в счет следующих лет — и на еду, и на посев. В этом году подати не соберу точно. Но ничего, герцог Эстольд в Хойре сказал, что и не станет собирать, из своих в казну выплатит. Наверное, и я так сделаю. Мне главное, чтоб мятежей голодных не было. В Орросе, говорят, крестьяне по прошлой зиме двух баронов убили. Треть населения вымерла, там четыре года подряд неурожай. В Арантаве снова голод, опять к нам беженцы пойдут. В Мертии в прошлом году сытно было, а в этом — хуже, чем у нас. Там почти все выгорело. Что-то спасти удалось только на Валаде, в Хойре и в Кайрии. В Стайре и в Бьярме на юге пожары были, на севере — дождями залило, хотя в середине на диво прекрасный урожай. В Левобережье хорошо в этом году. Новер и Мордок голодать не будут. Но к ним, как и к нам, голодные из других мест пойдут.

Эрик заночевал в Годиноре: назавтра собирался в Тырянь, к Ядвиге. Оттар решил поехать с ним: неспокойно на сердце было.

Ночь Оттар спал плохо. Вышел во двор к нужнику, зачем-то посмотрел на небо. Звезды выглядели слишком яркими для настоящих. Над лесом висела огромная, круглая как тарелка луна. И не золотистая, как обычно летом, а красная. Она и накануне, и третьего дня была красноватой — из-за дыма от пожаров. Но тут Оттару показалось, что ночное солнце залилось багровым светом. Оттар поежился.

— Дурной знак, — прошептал он. — К беде, к крови…

И быстренько вернулся под крышу, забыв, зачем выходил. С утра дурных знаков прибыло: на подоконник уселась ворона и принялась надрывно каркать. Хорошо еще, в столовую залететь не попыталась. После завтрака выяснилось, что куда-то запропастился любимый легавый кобель Эрика, с которым тот почти не расставался. Эрик помрачнел, потом махнул рукой:

— За какой-нибудь сукой помчался. Ничего, дорогу в Найнор сам найдет.

Оттару ехать почти расхотелось. Но потом он вспомнил, что Эрика, пусть тот и не подозревает о том, защищает сам Устаан. Да и Оттар знал заветное слово. Выходило, что арантавских разбойников, служивших Устаану, бояться глупо, а остальные сами всего боятся. И ехать с молодым князем даже безопасней, чем оставаться дома.

До Морева ручья, границы поместья Ядвиги, добрались в сумерках. И с подновленного моста увидали такое, что у Оттара режущей болью зашлось сердце: он понял, что предвещала кровавая луна.

Над тем местом, где находилась усадьба, небо было алым от пожара.

Эрик дико вскрикнул, пришпорил жеребца и понесся вперед. Оттар послал коня в галоп даже чуть раньше. Егеря, верхами сопровождавшие молодого князя, вскоре поравнялись с ним.

Бок о бок они пролетели и Тараканов хутор, и Тырянь… Оттар заметил, что улицы деревни пусты: все убежали к горящей барской усадьбе. Еще успел подумать, что странно: леса горели в стороне, и сюда никаким ветром огонь занести не должно было. И тут же увидал лежащий на обочине труп. Со стрелой в горле, вовсе не с ожогами.

Больше Оттар ни о чем не думал. Рука сама выдернула шпагу, он пригнулся к конской шее, глаза рыскали, кого бы зарубить… Но рубить оказалось некого.

Дом сгорел дотла. По двору среди головешек бродили лезуиты, такие же черные, как угли сгоревшего дома. Кто-то читал молитву, в дальнем углу двое мужиков рыли глубокую яму. Рядом с будущей могилой прямо на земле лежало то, что осталось от людей — погибших от пламени или ножа.

Оттар успел соскочить с коня раньше, подал руку Эрику. Молодой князь был бледен до зеленоты, а глаза стали почти черными. Неуверенно шагнул к останкам, пошатнулся. Его перехватил закопченный монах:

— Она там, — указал куда-то за кустарник, не тронутый пожаром. — Иди, попрощайся. Она еще жива.

Эрик сорвался с места и побежал. Оттар — за ним. Вскоре он увидел: на земле были расстелены плащи и одеяла — крестьяне принесли, не иначе, — а на ткани лежали люди. Кого-то перевязывали лезуиты, кто-то пытался встать. Все были изуродованы.

Поодаль на коленях стоял отец Сигизмунд, держа в руках Писание. Оттар не видел Ядвигу, разглядел лишь пряди ее распущенных рыжевато-каштановых волос, которые осторожно трогал ветер. И тут же их увидел Эрик. Кажется, он не заметил отца Сигизмунда, схватил Ядвигу в объятия, целовал лицо, торопливо бормотал:

— Все хорошо, милая, все хорошо, я не позволю тебе умереть…

Оттар, беспомощно уронив руки, смотрел на то, чего Эрик пока не заметил: Ядвига была прикрыта простыней с обгорелыми краями. И простыня эта пропиталась кровью. Отец Сигизмунд оглянулся на Оттара с виноватым видом. А Ядвига заплакала.

— Эрик, — всхлипнула она. — Эрик, я тебе так и не говорила никогда, что люблю… Я так хотела родить тебе еще детей, много детей, похожих на тебя… Смешно, ты молодой совсем, я почти старуха.

— Не говори так! — возмутился он. — Ты очень красивая, — нежно добавил он. — Ты ранена? Ничего, меня учили целительской магии, я тебе сейчас помогу. Все будет хорошо.

Отец Сигизмунд, глядя на Оттара, отрицательно покачал головой. В уголках глаз что-то блеснуло, старый аскет отвернулся, а Оттар почувствовал, как у него странно защипало веки.

Эрик попытался отодвинуть простыню, но Ядвига мешала.

— Эрик, — позвала она, — я хочу тебя попросить… Не ради себя. Эрик, я умру. Я знаю. Не возражай, пожалуйста. Эрик, я совершила великий грех. Когда ты просил меня… после Изабели… я отказала тебе… мне было очень больно, и я совсем не подумала о нашей дочери. Эрик, я знаю, что мое происхождение, — она криво улыбнулась, — не для твоей жены. Но я умру к ночи. Я тебя прошу…

— Ты не умрешь, — с улыбкой сказал он. — Я тебя спасу.

— Эрик…

— Мы обязательно обвенчаемся, когда ты выздоровеешь. Я тебе обещаю. И ты не старуха, ты очень красивая и молодая. У нас еще будет много детей, и ты станешь прекрасной княгиней. А потом я повезу тебя в Румалу…

— Эрик, — как-то не по-церковному, а совершенно по-человечески позвал отец Сигизмунд.

Голос его прозвучал так, что Эрик сник. Во взгляде его была страшная боль.

— И… надежды нет? — шепотом спросил он.

Отец Сигизмунд отрицательно покачал головой.

— Но я маг! — вскрикнул Эрик, и такое случилось впервые на памяти Оттара, чтобы молодой князь открыто признавался в наличии у него волшебного дара.

— Но не бог, — с грустью ответил лезуит.

Эрик уронил голову, несколько секунд не шевелился. Потом осторожно поцеловал Ядвигу в глаза. И когда заговорил, тон его был твердым:

— Отец Сигизмунд, я знаю, неуместно просить сейчас об этом… Если она выживет, я не откажусь от данных обетов. А если… если… словом, я хочу, чтобы душа ее была спокойна. Вы можете..?

— Конечно, сын мой.

Оттар без объяснений понял, что от него требуется. Оглянулся, поманил какого-то крестьянина:

— Эй, малый! Поди-ка сюда.

Отец Сигизмунд задал свидетелям приличествующие вопросы, затем приступил к совершению таинства брака. Оттар и крестьянин Фадей стояли молча, обнажив головы и сложив руки на животе. Оттар не знал, о чем думает Фадей, а сам он исступленно, как никогда в жизни, молился: Господи, не дай ей умереть… Он не вспоминал, что когда-то Ядвига ему отказала, а в прошлом году они поссорились из-за Эрика.

— …и ребенка, рожденного Ядвигой, объявляю своим законным, — донесся до Оттара неестественно звонкий голос Эрика.

— Объявляю вас мужем и женой перед Богом и людьми, — закончил отец Сигизмунд.

Ядвига, которую во время церемонии Эрик поддерживал в полусидячем положении, закрыла глаза. По вискам катились капли пота. Она дышала ртом, и Оттар увидел: при каждом вздохе на губах ее появляются капли крови.

Эрик все-таки не оставил идеи спасти ее. Отнял простыню… И замер, сжав губы и прикрыв глаза. Оттар понял, что молиться было бесполезно. Непонятно, как она до этой минуты дожила.

В правом боку, чуть ниже ребер зияла страшная рана. Ядвигу почти разрубили пополам. В рану вылезали внутренности, с кровью вытекала и желчь… Но Эрик на что-то надеялся.

Ядвига умерла через час у него на руках.

Эрик не позволил хоронить ее здесь же, в наспех вырытой могиле. Тело Ядвиги положили на подводу и повезли в женское аббатство. Эрик ехал рядом с каменным лицом, и Оттар понимал: венчание с умирающей не стало для него пустой формальностью. Пусть он говорил, что страсть его прошла, пусть были у него другие любовницы, Ядвигу он любил. Искренне. Любил — и потерял. Оттар, чувствуя свое унизительное бессилие, поотстал. И поравнялся с отцом Сигизмундом.

— …Моя вина, — твердил тот без притворства. И не потому твердил, что обязан был такое говорить, как и всякий священник. — Моя это вина… Если б я ее удержал…

Оттар не расспрашивал, что произошло. Отец Сигизмунд поведал сам.

— Ядвига, царствие ей небесное, приехала пополудни. В женскую обитель. С дочерью. О, Господи, велик Ты и всемогущ! — вдруг охнул он. — Что было бы, если б она с дочерью осталась дома! — и продолжал: — Оставила дочь послушницам, они любят с ней играть, и сама в сад вышла. В тот, что за оградой. Ядвига хотела положить зерно в монастырские хранилища — сам знаешь, сын мой, что сейчас в стране деется. У нас стены каменные, мы и пожар выдержим, и осаду. Не то, что ее усадьба. Я сказал — Церковь никогда не оставит без помощи детей Божьих, конечно, пусть крестьяне к нам свозят, у нас в сохранности пролежит хоть до смыкания времен…

Он говорил, говорил, внезапно став болтливым. Уточнял множество деталей, возвращался к началу, что-то вспоминал, что ему казалось несомненно важным… А блестящие глаза смотрели вдаль.

— И тут крестьянин прибегает. Из деревни. Он за помощью к нам побежал, сказал, господский дом грабят. Ядвига на коня — и в деревню. Она же хозяйка… Я тоже выехал. С братьями. Чуть опоздали мы… Ядвига мужиков в бой вела, дом уже загорелся, мужики озверели: в подвалах ведь их урожай хранился, как раз тот, о котором мы условились назавтра в монастырь его перевезти… Как Ядвигу срубили, я и не видел. Воров тех мужики переловили. Злые были. Порешили всех до одного. Грех… Я отпустил им его. Только вызнал, откуда шайка. Из Савьяра. Там, говорят, весь урожай барон выгреб, подчистую. Ну, тамошние мужики и вздумали разжиться чужим добром. Долго выбирали, сюда пришли. Здесь хозяйка — женщина, да и усадьба почти не охраняется…

…Ядвигу похоронили сразу после рассвета на монастырском кладбище. Задерживаться не стали. Эрик взял у отца Сигизмунда его парадную коляску, посадил туда дочь с няней. И поехали обратно.

В Тыряни их встретили мужики. Эрик остановился, внятно объяснил, что хозяйки нет, а имением ее до совершеннолетия дочери он станет управлять сам. Мужики одобрительно загалдели, да они уж давно привыкли, что князь здесь частенько бывает, боялись лишь, чтоб не подарил их какому другому хозяину. О пропавшем зерне — оно сгорело вместе с домом — Эрик сказал, что беспокоиться нет нужды. В его поместьях люди никогда с голоду не мерли. А в ближайшие дни он пришлет к ним управляющего, тот составит обстоятельный отчет.

Ехали медленно — из-за коляски. Эрик, впрочем, неудовольствия не показывал, хотя предпочитал двигаться побыстрей. Оттар не теребил его, подспудно чувствуя себя виноватым: если б он сразу, едва увидев кровавую луну, разбудил бы Эрика, если б они тронулись в путь ночью, а не после полудня…

Засветло в Найнор не успевали, решили ночевать в Годиноре. Эрик взял в седло уставшую от сидения в экипаже дочь, показывал ей окрестности, негромко рассказывал какие-то валадские сказки. Дочь у него была на диво непоседливой, Оттар порой удивлялся, как Эрик удерживает ее. Она заливисто смеялась, так как была еще слишком мала, чтобы понять, какое горе на нее обрушилось. А Эрик едва улыбался — углами губ. И только сейчас Оттар обратил внимание, что у него поседели виски.

Проезжали через Вешняки. На майдан, завидев их, высыпали крестьяне с Костаном во главе. Оттар напрягся, натянул поводья, заставив коня танцевать на месте.

— Что такое? — будто проснулся Эрик.

Крестьяне стояли плотной группой, набычившись. В стороне с важным видом выпячивал пузо староста. Оттару он не нравился, но ему благоволил отец.

Эрик помрачнел, ссадил захныкавшую дочь на руки няне.

— Езжайте вперед, — приказал он кучеру и егерям. — Усадьба Годинор будет через полчаса по правой стороне. Мы вас догоним.

Проводив взглядом коляску и егерей, поднявших тучу пыли (а дождь так и не пошел, мимоходом отметил Оттар), Эрик спешился. Оттар последовал его примеру, сделал знак крестьянам. Те притащили скамью для господ, а их коней привязали к ближайшей изгороди.

Староста шагнул вперед, но его оттеснили — Костан и двое мужиков. Стояли, комкая в мозолистых руках шапки, смотрели в утоптанную землю майдана, а на скулах играли желваки. Староста зашипел что-то, но Эрик, к радости Оттара, кивнул крестьянам. Те неловко бухнулись в пыль на колени.

— Ваша милость, — обратился Костан. — И вы, — он поклонился Оттару, — молодой хозяин. Тут у нас спор вышел… Рассудите, ваша милость! — в голосе его послышались плачущие нотки. — Это ж если так дальше пойдет, у нас зерна-то совсем не будет!

"Зерно". Оттар уже не мог слышать это слово. В памяти всплыли трупы на пепелище, оставшемся на месте уютного дома Ядвиги. У Эрика гневно затрепетали ноздри.

— Ваша милость, — говорил Костан князю, — молодой хозяин знает, так я еще раз скажу. Если солгу, пусть он меня пороть прикажет. По зиме старики говорили, что сушь великая придет. А у нас земля и без того пустая стала, не родит совсем. Порешили между собой общинный луг распахать, особливо же сушь ждали. А на старых полях скот пасти, ну и посеять немного…

Оттар помнил эти предпосевные склоки. Каждый день Костан и староста приходили в Годинор, лаялись с утра до ночи. Староста не хотел отдавать луг: у него одного скота больше, чем у всего села, он от скота и жил. Ему тучное пастбище терять хуже смерти. А остальные хотели на том лугу хлеб сеять.

Оттар в конце концов принял решение сам: луг пахать. Ему как хозяину хлеб выгодней был. Да и крестьяне сразу успокоились.

— Тут, спасибо молодому хозяину, и вышла вся правда: повсюду недород, а у нас на том лугу хлеба богатые, — продолжал крестьянин. — И берегли мы его пуще глаза. Лес вокруг вырубили, чтоб не сгорел, от дичи хранили, днем и ночью от птиц стерегли. Да вы ж сами, ваша милость, все видели. Собрали хлебушек. И где то зерно сейчас?

Оттар покосился на Эрика. Молодой князь побледнел, как смерть.

— Оно на мельнице, — с важностью ответил староста, не дожидаясь разрешения голос подавать. — Договорились же, что сразу мучицу делить станем.

— Ага, а ты с мельником в сговоре! — пробился вперед тощий горластый мужичонка. — Половину зерна, небось, в свой карман кладешь! Почему на общинной мельнице, или на господской молоть не стал, а?

— На какую мельницу ты повез зерно? — равнодушно спросил Эрик у старосты.

Тот степенно огладил бороду, только было открыл рот — Эрик внезапно слетел со скамьи, что-то свистнуло в воздухе, а поперек широкой старостиной хари появилась алая полоса — рубец от плети. Шапка со старосты слетела и укатилась под изгородь. Эрика трясло от бешенства:

— На колени, пес! — шипел он. — Кому дерзить вздумал, раб?!

Староста рухнул в пыль, упал на четвереньки и уткнулся разбитым лицом в землю — на всякий случай. Эрик пнул его, в такт пинку заколыхалось сало на брюхе старосты. Сам он жалобно ойкнул. Князь нагнулся, схватил его за волосы, дернул вверх так сильно, что чуть не сломал шею:

— Где зерно, вор?!

— У Т-тимофея-мельника, в-ваша милость, — проблеял староста, глотая слезы.

Эрик ударил его так, что староста отлетел. Обернулся к попятившимся крестьянам, те на всякий случай снова попадали на колени скопом, сдирая шапки.

— Эй, ты, — Эрик поманил горластого. — Веревка есть?

Спросил негромко, неестественно тусклым голосом. Мужичок — Оттар так и не вспомнил, как его звать, — подхватился и побежал по пыльной дороге, петляя кривыми ногами.

Староста с воплем кинулся в княжеские сапоги:

— Не губи-ии-и! Все отдам, все, только не губи, не губи, я отплачу…

Он орошал слезами майдан, намертво вцепившись в колени князя. Эрик пнул его несколько раз, тот не отлипал. Оттар подал знак Костану, тот без лишней суеты ухватил старосту за загривок, оторвал от князя и оттолкал в сторону. Староста теперь вопил в полный голос.

— Заткнись, — ощерился Эрик. — К Тимофею повез, да? И думаешь, я не знаю, что Тимофей месяц назад сгорел дотла?! Кого обмануть хочешь, раб? Где зерно, я спрашиваю?! Кому продал, отвечай!

Вернулся мужичок. С крепкой веревкой. Не дожидаясь распоряжений, ловко забрался на сук старого вяза, соорудил петлю. И остался сидеть на суку.

— Н-н-ник-кому, — отчаянно заикаясь, непрестанно оглядываясь на петлю, залепетал староста. — Все, все в целости, до последнего зернышка, Господом клянусь, Изначальным Отцом клянусь! Вот те крест, ничего не утаиваю, все отдам, все…

— Где? — выплюнул Эрик.

— Я покажу, ваша милость, все покажу…

— Я сказал: где?

— В старой церкви, ваша милость, в ней все лежит, Господом клянусь… Она сама развалилась, а крипта в целости. Вот туда и свез до поры, покуда купцы не приедут, не скупят… Там ход за колодцем, а крипта хорошая, каменная, и не погорит оно, и…

Эрик сурово посмотрел на Оттара. Тот кивком подозвал Костана:

— Отправь людей, пусть проверят. И мешки посчитают. Есть грамотные, или мне с вами ехать?

— Я, молодой хозяин, ежели позволите, своего сына отправлю. Он отрок грамотный и честный. И люди ему верят, и ваш батюшка. Он у нас, как за покупками кто едет, так всем советует. И как купцы здесь проезжают, так ни один торг без него не обходится.

Зерно считали и проверяли до заката. Потом повезли из крипты, на майдане еще раз пересчитали и тут же поделили. Горластый мужичок успевал всюду — и мешки таскать, и делить, и подводы разгружать…

— Верно, ваша милость, — поклонился Костан Эрику, повернулся к Оттару, поклонился и ему: — Молодой хозяин. Все как есть верно. А на той подводе — оброк, так мы сами сейчас свезем в Годинор, покуда лошадей не распрягли, прямо с вами и довезем, чтоб греха по дороге не случилось. А, ваша милость, с этим что делать? — показал на старосту.

У Эрика плохо блеснули глаза. Староста съежился, умел бы — как крот в пыль зарылся.

— На сук его! — приказал Эрик звонко.

Крестьяне с ревом кинулись на старосту, потащили к вязу… Горластый оказался там раньше всех, а петлю он загодя приготовил. Через миг вороватый староста уже болтался на дереве, сучил ногами, хрипел и извивался. Все орали и с хохотом кидали в него камнями и сухим навозом.

Эрик тем временем негромко спросил у Оттара:

— Кто тут самый уважаемый?

— Костан, — так же тихо отозвался Оттар. — Ох, хорошим бы старостой был…

— Значит, будет, — решил Эрик. — Скажи крестьянам.

Крестьяне новому старосте обрадовались пуще, чем казни старого. Кричали, подбрасывали в воздух шапки, хвалили князя и молодого хозяина… Оттар подозвал слегка опешившего Костана:

— Костан, никаких празднеств, — шепнул, чтоб Эрик не слышал. — У молодого князя вчера супруга почила. Да, была у него супруга, никто в княжестве не ведал… Я-то знал. Помещица из Тыряни.

— Госпожа Ядвига? — уточнил Костан. — А девочка, никак, княжна наша?

— Ну да. Тоже Ядвига. Ты траур пока не объявляй, пожди, пока князь сам скажет, но и праздников не устраивай. — Подумал, прикинул мысленно: — До Ай-Эр. Но если он не скажет про то, что овдовел, чтоб ты — никому! Ты мужик неглупый, придумаешь, отчего праздников делать нельзя.

Костан поклонился:

— Будет сделано, молодой хозяин.

Как-то незаметно и умело новый староста навел порядок на майдане. Вопли прекратились, крестьяне разошлись, остались лишь те, кто хозяйский хлеб в Годинор отвозить взялся. Эрик был уже в седле, Оттар поспешил последовать ему.

— Зерно, зерно… — мрачно говорил Эрик по дороге. — Я прикажу вешать любого, кто украдет хоть горсть хлеба, будь то крепостной, свободный или заезжий. Иначе у меня к Ай-Эрам княжество в крови по колено будет…

В Годиноре Оттар приказал старому Михею отвести князя в гостиную, а сам принял зерно у крестьян. Когда управился, семейство уже отужинало, но спать никто не расходился. Даже няня с маленькой Ядвигой не ушли. Няня дремала у окошка, а девочка сидела на коленях у Эрика. Вокруг них юлила Оттарова мать.

— И как хороша-то дочка у вас, ваша милость, пригоженькая какая… Вся в вас пошла. И кудерьки черные, и глазки-то серенькие…

Эрик не обращал на нее внимания. Ядвига тоже, она старательно откручивала серебряные пуговицы на камзоле отца.

— Жениха-то не нашли еще? — лебезила мать. — Ой, ну до чего хорошенькая! Ангелочек! И глазки какие умненькие, и сама — ну прямо как лепесток розы! Ах, повезет кому-то… А что, ваша милость, чего далеко ходить? Есть у нас и жених — наш-то младший, Карл.

Оттар, торопливо ужинавший, — Эрика накормили раньше, — чуть не подавился от материной непосредственности. Сидевший подле него Карл залился багровым румянцем.

— Тоже красавец, да и благородного сословия, и от отца ему в наследство кой-чего перепадет, — уговаривала мать. — А и будут жить рядышком, вы свою дочурку видеть будете, все ж спокойней, если зять — ваш вассал… А, ваша милость? Ну чем не жених?

Эрик не выдержал:

— Тем, что мой вассал!

Встал и унес ребенка. Следом за ним засеменила проснувшаяся нянька. Из коридора донеслось хныканье Ядвиги:

— А где мама? Мама мне сказку на ночь рассказывает…

— Мама на небесах, — отвечал ей Эрик спокойно. — Сказку тебе сегодня я рассказывать буду.

Мать возилась с рукоделием, поджав губы. Отец подремывал в большом кресле, единственном в доме, Карл тяжко вздыхал над Писанием: нагрешил, и отец Августин, ставший приходским священником после отца Франциска, наказал его ежедневным чтением. Оттар вытянул гудевшие ноги, опершись лопатками на спинку жесткого стула, похожего на отцовское кресло, и блаженно прикрыл глаза по примеру отца: перенимал привычки главы дома.

— Карл ему не понравился, — ворчала уязвленная мать, — вассал, видите ли… Да где он лучше-то найдет для своего отродья? Какой отец порядочного семейства согласится взять в дом это порожденье блуда?

Отец, не открывая глаз, лениво выговорил:

— Захлопни рот, дура. На князя хулу возводишь, не на батрака.

— А коль князь блудит, так и сказать о том нельзя? До чего дошли, а! В порядочный дом нагулянного ребенка приносит, и еще уважения требует… Ох, что будет-то, когда молодежь такая пошла…

— Мать, помолчи, — поморщился Оттар. Он не встревал в эти ежевечерние перепалки по всякому поводу, привык, что отец считает мать курицей, а та не обижается. — А то скажешь еще где… Законная дочь у него. Женился на Ядвиге из Тыряни.

— К которой ты посвататься хотел? — возмутилась мать. — На этой распутнице?!

— Ты дурь свою при себе держи! — вскипел отец. — Из-за твоего языка все пострадают! А что, — обратился он к Оттару спокойно, — если женился, то почему не знал никто?

— Без отцовского благословения потому что, — пояснил Оттар, на ходу придумав приемлемую причину. — Я в свидетелях был, а венчал отец Сигизмунд. Старый князь все же узнал недавно, и что Эрик женился, и что дочь растет. Поругался, но сына простил. Приказал Эрику жену и дочь в Найнор привезти, чтоб как положено все было. Потому что в клане Хайрегард можно жениться на бесприданнице, но нельзя плодить бастардов, — вспомнил он рассказы Эрика. — А Ядвига что? Она небогата, но роду хорошего. Из орросской златирии она, дочь прославленного рыцаря. И что старше, тоже неважно. Наследника родить может? Может. Эрик за ней вчера и поехал, чтобы в Найнор забрать. А не вышло… — и рассказал, что они застали в Тыряни.

Отец хмурился, мать часто крестилась. В глазах Карла Оттар увидел гнев. Хороший гнев, праведный. И от Тыряни перешел к делам родного поместья:

— В Вешняках старосту вздернули.

Повисло нехорошее молчание. Оттар не поверил ощущениям, напрягся всем телом. Отец сидел, подавшись вперед, и сверлил взглядом притихшую мать.

— Кто? — выдохнул отец.

— Эрик. Мы проезжали днем сегодня, а там воровство всплыло. Теперь Костан старостой. Ну, это к лучшему, он воровать не станет.

— А зерно? Зерно нашли?

Оттар медленно выпрямился. Посмотрел еще раз на отца — тот почуял неладное, потянулся будто бы лодыжку почесать. А мать губы поджала, проворчала что-то с явным укором. Даже слезу подпустила, так обидела ее сыновняя тяга к справедливости.

— Нашли, — вымолвил Оттар. — А я понял, отчего ты, батя, благоволил к тому вору… Значит, ты опустился до сделок с ворами? Значит, мой отец — вор? И ворует не где-то, а у собственных рабов? Исподтишка?

— Оттар! — взвизгнула мать. — Как ты смеешь отцу дерзить! Да если б он не брал долю со старосты, мы б тебе коня не купили, да и камзольчик, который ты к празднику надеваешь, он тоже с тех денег куплен! У нас еще Карл растет, ему тоже нужно! Где нам столько денег взять?!

Оттар встал. Глубоко вздохнул.

— Лучше жить нищим, чем вором. И ноги моей в этом доме больше не будет. Коня и одежду я здесь оставлю. Я не прикоснусь к награбленному. Карл хочет — пусть пользуется. А про меня забудьте.

И ушел, хлопнув дверью. Ночевал на сеновале у хуторянина Станислава, в миле от отчего дома. А утром, дождавшись на дороге Эрика, пешком отправился с ним в Найнор.

Когда зубчатые стены княжеской цитадели показались в виду, хлынул дождь.

***

На Журавлином хуторе завелась нечисть. Оттуда пришел крестьянин, перепуганный, рассказал, что по ночам в лесу хохот и гиканье, а утром поленницы раскатаны, изгороди поломаны… На скот нападают. Коров не пасут, холодно ведь, так которое уже утро хозяйки встают — а коровы выдоены! Пять овец пропало. Прямо из дома. Собаки, как стемнеет, лаять перестают вовсе. Один мужик ночью во двор по нужде вышел — и забыл, что сделать хотел: все цепные кобели лежали кверху брюхом да храпели! И как избавиться от такой напасти, никто не знал. Уж и святой водой кропили, и молитвы читали — ну ничего не помогает. Не иначе, священника посильней звать надо.

Оттар вспомнил, что Вальтер дал ему заветные слова. Решил съездить, попробовать: а вдруг удастся нечистую силу отогнать? Выйдет тогда даже от адовых служителей польза. Словом, взял на конюшне мерина и поехал. От Найнора, где он жил после ссоры с родителями, до хутора было три часа. К закату Оттар добрался до места.

Крестьянам сказал, что будет их охранять, он же рыцарь, а рыцарей вся нечисть боится. Местные в его удачу не особо уверовали, но постелили Оттару в крайнем доме. Он ничейный был, домишко-развалюха, хозяин помер лет пять назад. Так-то его уже почти растащили на разные нужды, но переночевать в хорошую погоду можно было. И говорили, что как раз вокруг этого дома по ночам хохот и пляски нечисти и происходят. Не иначе, как прежний жилец, до того, как на погост переселился, близкое знакомство с нелюдьми водил.

Свечу Оттар не зажигал, сел на крылечко, на небо засмотрелся. Осенние звезды яркие, мигают себе с небесной тверди… От опушки донесся приглушенный хохот. Оттар сразу понял, что не человек: хохот больше на уханье филина походил, только и не птичий голос это был. Встал, направился к лесу.

На опушке постоял. В лесу действительно творилось неладное: треск, шум, пересмешки, топот. Оттар глянул на луну — ясно, полнолуние. И двинулся вглубь по тропинке.

Он не сделал и сотни шагов, как путь ему преградила фигура в два человеческих роста, широкая, с руками до земли. Глазки у нечистого сверкали красным. И раньше, чем тот напал, Оттар произнес громко и четко:

— Хаве Багацале.

Нечистый дух постоял еще, потом повернулся спиной и кинулся наутек. Оттар засмеялся, но, как выяснилось, рано. Потому что нечистый, отбежав на безопасное расстояние, засвистел, заулюлюкал на весь лес. И завопил вполне человечьим голосом:

— Он с Устааном знается!

А лес хором отозвался:

— Гнать проклятого! Гнать предателя!

В Оттара полетели шишки, камни, сучья. Он едва успевал закрывать голову, улепетывая, а под ноги ему совали палки. Иногда падал, поскользнувшись, один раз ему в лицо кинули дохлую лягушку. А по спине больно колотили шишки, которыми швырялась разгневанная нечисть.

На опушке они отстали, и Оттар сумел беспрепятственно добраться до хибары, закрыться изнутри. Он ничего не понимал. Как же так, это ведь нечисть! Явно нечисть… Почему тогда она так себя ведет?!

В дверь и в стены забарабанили, со всех сторон заскрипели старые бревна. С ужасом Оттар понял, что они сейчас раскатят хибару и все равно до него доберутся. Метнулся к оружию, ухватил шпагу, заорал:

— Живым не дамся!

В ответ — хохот. С потолка посыпалась труха, там кто-то отчаянно царапался в доски. Из-под ног тоже доносилось шуршание. В дымоходе пыхтела застрявшая нечисть… Вылетел ставень, и в окно втиснулась ужасающая морда — наполовину медвежья, наполовину человечья. Морда скалила клыки в палец величиной и щелкала ими так, что искры летели. Оттар ткнул в нее шпагой, но руку повело в сторону, и клинок воткнулся в стену. Сколько он ни пытался, вытащить его не удалось.

Тощая дверь затряслась под градом богатырских ударов, Оттар попятился к печке-развалюхе. Отступал до тех пор, покуда не уперся в нее лопатками. И в тот же миг деревянный засов разлетелся в щепу, а дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. На пороге возник давешний лесной великан, только уже с дубиной на плече. Ею он стукнул об пол, как посохом, пол задрожал и застонал. И вместе с ним тоненько закричал Оттар:

— И-и-и…

Великан хохотнул и, перехватив дубину, шагнул в избу. Оттар закрыл глаза: все, конец бесславной жизни. Но снаружи послышался цокот копыт, и чей-то громовой голос перекрыл весь гам:

— Пр-р-рекратить!

Великан ойкнул, присел, заметался по избушке. С трудом — так перепугался — отыскал дверь, вывалился в нее, и на дворе столкнулся с приехавшим.

— Озверели совсем? — осведомился тот.

Оттар узнал голос отца Франциска. Да если бы и не узнал — великан заискивающе затараторил:

— Отец Франциск, да мы ж ничего дурного…

— Как ничего дурного?! — гневно воскликнул священник. — Я за милю ваши вопли услыхал! О ваших выходках все княжество судачит! Совсем изворовались! А ну перекрестись!

Оттар подкрался к двери. В лунном свете было видно маленького, но гордо выпрямившегося отца Франциска, спрыгнувшего со спины высокого жеребца, и ссутулившегося великана. Тот отнекивался и креститься не хотел.

— Да я тебя и не видал раньше… — с нехорошим намеком протянул отец Франциск. — Ты кто такой? А ну говори, покуда я тебя в землю не вбил!

— Отец Франциск! — умоляюще вскричал великан. — Да леший я, леший, Феофилактом меня звать! А вот у меня с собой…

Он заковырялся в собственной шерсти. Отец Франциск брезгливо отмахнулся:

— Ох, и воняет от тебя…

— Вот! — обрадовался леший, протягивая священнику трубочку с двумя висюльками-печатями — крест и вроде бы шишка.

— Сейчас посмотрим… — процедил священник. Вынул из седельной сумы кресало, леший принес ему горстку сухого мха. Отец Франциск высек искры, запалил сухую веточку, вручил ее лешему. Тот за импровизированный факел схватился осторожно — лесные жители огня боятся — а священник развернул свиток. — Так, грамота верная. И печати не подделаны.

— Ну так я ж говорил! Мы тут все честные, все Хиросу как поклонились, так и живем в его воле. Мы тут…

— А ты все равно перекрестись, — настаивал священник.

Леший тяжко вздохнул и неуклюже перекрестился.

— И "Отче Небесный" прочитай. Давай-давай, не развалишься!

— Ну отец Франциск!

— В землю захотел?!

Леший сдался. Тем временем к нему в кружок подтянулись остальные сообщники. И таких отвратных харь Оттар даже в пьяных снах не видывал.

— Ну что ж, — сказал священник, когда леший исполнил приказ. — А теперь, дружок Феофилакт, ответь мне: что вы тут за разгул учинили?

Тот потоптался неуверенно, пряча дубину за спину, явно ее стесняясь:

— Свадьба у нас, — шепнул стыдливо. — Дочку замуж выдаю. Полвека жениха ей искал, думал, уж не найду. Вот, на радостях и…

— На радостях, значит? Коров выдоили, пять овец украли — на радостях?!

— Четыре! — возмутился леший. — Пятую волки задрали, я ее не трогал!

— А волки задрали потому, что ты собак усыпил. И не отпирайся. Как убытки возмещать думаешь?

Леший тяжко вздохнул:

— Ну, заплачу я. Есть у меня золотишко из старого клада.

— Сразу никак нельзя было заплатить? — Священник обошел лешего кругом. — Значит, так. За потраву заплатишь, и заплатишь честно. Учти, я крестьян спрошу, проверю твою плату. А за то, что сразу не платил, на Ай-Эры двух кабанчиков сюда пригонишь, жирных. Вы их не едите, а людям подарок будет. И всю зиму волков отгонять станешь! Это тебе наука впрок. А праздники свои справляйте так, чтоб люди по ночам не просыпались. Ясно тебе? — грозно спросил он.

— Ясно, ясно, — закивал леший. — Значит, за молоко и овец заплатить, волков отгонять, и кабанчика пригнать…

— Двух! Я сказал — двух.

— А если одного, но большого?

— А ты что, поросятами расплачиваться собрался? Да чтоб тебе самому так долги платили!

— Вы что, отец Франциск? — перепугался леший, упал перед ним на колени. — Не губите меня! Я все сделаю, все, только такую кару не накликайте!

Отец Франциск засмеялся:

— Понятно, чего ты боишься! Слово твое все слышали, теперь не откажешься. Встань. И скажи, зачем в дом полезли в нарушение Правил.

— Мы Правила не нарушали, — сумрачно буркнул великан. — Мы, где люди спят, не заходим, днем не шастаем, к святым местам, ежли на нас креста нет, ближе мили не подходим. А дом этот брошенный, и в нем дурной человек сидит. Не хозяин. Тать он, — совсем уж обиженно заявил леший.

— И что ж этот тать натворил? — насмешливо уточнил священник.

Оттар чуть не намочил штаны.

— Плохие слова сказал, — наябедничал мерзавец-леший. Наклонился к уху священника и что-то ему нашептал.

— Да неужели? — Отец Франциск будто бы даже и не удивился нисколько. Позвал: — Эй, кто б ты ни был, выйди на свет! Вреда тебе не причинят.

Нечисть негодующе взвыла при последних словах священника. Оттар шагнул на крыльцо. У отца Франциска вытянулось лицо:

— Оттар? Оттар Горлард? А я тебя в Найноре сегодня искал… Ты правда это говорил?

— Правда, — кивнул Оттар.

— Вот! — завопил леший, но отец Франциск прервал его жестом:

— Ты не лезь… Оттар, и где ты эти слова узнал?

— У разбойников подслушал, — невозмутимо солгал Оттар. — По прошлому году. Я за одним по лесу гнался, он бежал и кричал, и перед ним даже ветви расступались, а я падал на каждом корне. Я решил, это против нечисти, чтоб ее отгонять. Когда услышал, что тут творится, решил съездить, навести порядок.

— Оттар, эти слова произносит лишь тот, кто подписал пакт со слугами Устаановыми, — спокойно объяснил отец Франциск. — И пакт этот — о продаже души. Никогда больше не говори этих слов.

Оттар сделал вид, что страшно перепугался, трижды осенил себя крестным знамением, забормотал молитву. Отец Франциск тем временем обмотал поводья жеребца вокруг столбика у крыльца, ступил на порог.

— Отец Франциск! — нерешительно позвал леший. — Отец Франциск, у нас тут… обычай у нас есть. Хирос нам права выбирать имена не дал. У нас с тех пор принято, чтоб на свадьбе человек был, и как его зовут, так и ребенка называем. У моего отца на свадьбе старуха одна, Феофилактия, была, и меня Феофилактом звать… Отец Франциск, я ж и на дорогу к этому, — леший побрезговал назвать Оттара по имени, — вышел, чтоб за свадебный стол позвать. Обрадовался — сам идет, не пришлось мне крестьян будить. А он — вона как… Отец Франциск, не откажите! Мы и накормим, и напоим, и о конеке вашем позаботимся… Ну нельзя ж, чтоб детки без имени оставались!

Отец Франциск рассмеялся:

— Ну ладно, коль так просишь, уважу твое семейство! Оттар, — бросил он через плечо, — ты отсюда не уезжай пока, меня дождись.

И легко вскочил в седло, гостеприимный леший взял его коня под уздцы. За ними к лесу потянулась целая кавалькада нечисти, тихонько булькая и улюлюкая шепотом. Оттар качал головой: чего только в жизни не случается!

— Каков епископ, а? — раздалось за спиной.

Оттар подскочил на месте и осел, сползая по стене. Ночной гость, в нарядном плаще и совершенно живой на вид, если не считать мертвенной бледности, шагнул, рукой в перчатке поддержал рыцаря-неудачника под локоть. Чертов Вальтер даже довел его, разом обессилевшего, до широкой грубой скамьи, заботливо погладил по плечу. Остановился у клинка, так и торчавшего из стены, и легко вынул его. Осмотрел лезвие — не осталось ли щербин? — вернул Оттару.

— Ну и епископ у вас, — еще раз повторил он. — Всю лесную живность по имени и в лицо… по мордам, то есть, знает. Да-а, не ожидал я…

— Я тоже.

— А ты хорош! — возмутился Вальтер. — Кто тебя за язык дергал лешему такие слова говорить?! Я тебе для чего их сказал?! Чтоб ты с лешими переговоры вел?!

— Я откуда знал, что у него с Хиросом пакт? — вяло защищался Оттар.

Вальтера передернуло при упоминании имени Хироса. Даже лицо вмиг пошло сизыми пятнами, впрочем, скоро исчезнувшими.

— Ты этого имени при мне не произноси, — сухо потребовал он. — Я уже не тот. Я ныне в милости у Повелителя, — он горделиво подбоченился, стряхнул пыль с плаща. — Как видишь, мне не надо дожидаться, пока ты уснешь. Отныне я могу приходить по ночам и в яви. А если заслужу особую милость, то смогу и днем. Правда, в тени. Во-первых, солнце вредно для моей кожи, во-вторых, на свету видно, что я слишком бледный.

— Поздравляю с повышением, — брякнул Оттар.

У Вальтера блеснули глаза:

— О, спасибо! Я и не думал, что ты сможешь понять мои чувства! Это так приятно… Пожалуй, мне даже неудобно ругать тебя за неосмотрительность. Я лишь попрошу тебя быть осторожней с нашими словами. Но ты хорошо ответил епископу. Правильно ответил.

— Если бы не он, мне пришлось бы туго, — признался Оттар.

— Ну, не будь таким глупым! Неужели ты думал, что я оставлю тебя в беде? Ведь эти слова — одновременно и обращение ко мне. Я не мог не откликнуться. — Помолчал. — Я вижу, у тебя затруднения. С родителями.

— Да никаких затруднений. Ненавижу их. Уйду в королевскую армию, и все. Или к Эрику старшим егерем пойду, он предлагал. Противно, конечно, все княжество меня знает как будущего барона, самому себе хозяина… ну, почти хозяина. А тут я на службу нанимаюсь!

— Да, я тоже об этом подумал. И даже посоветовался кое с кем. Мы пришли к выводу, что ты слишком жестоко обошелся со своими родителями. И не говори, что нам недоступно милосердие. Нам все доступно. Ведь само рыцарство появилось лишь благодаря Повелителю: он создал отряды молодых воинов, которые охраняли путников на пустынных дорогах. Впоследствии идея рыцарства была приписана другому, но… Впрочем, сейчас это не важно. Важно, чтобы ты понял: эти идеи не только не чужды нам, но и глубоко понятны. И мы твое поведение не одобряем. Тебе то же самое сказал бы всякий священник. Ты не имеешь права судить самовластно. Для суда в мире существуют другие. Повелитель и… ну, я готов признать, что для кого-то судией может быть и этот раб. Еще Изначальный Отец и его Неподсудный. Но не простые смертные! Кто ты таков, чтоб осуждать родителей? Или ты сам безгрешен? Твоя мать убивается от горя, она не спит ночами, на ней лица нет, а слезы текут беспрестанно. Твой отец молчит целыми днями, и даже твой брат Карл чувствует себя тоскливо. Ты обязан пожалеть их. В конце концов, если так желаешь справедливости, то призови на суд князя. Пусть он решит. Это будет по закону.

— Я не верю, что ты полон благими намерениями.

— Отчего ж? Разве ты не помнишь, куда ими дорога вымощена? — Вальтер каркающе рассмеялся. — Хотя ты прав. Не буду тебе лгать. Нам надоели их вопли и призывы к этому рабу, чтоб он вернул тебя в лоно семьи. Потому мы решили, что будет хорошо, если их желание выполним мы. Что-то в этом есть, не так ли?

— И что я буду с того иметь?

— О, я слышу речь разумного человека! Оттар, ты повзрослел и изменился. Мне отрадно видеть произошедшие перемены. Ты действительно делаешь большие успехи. А на твой вопрос отвечу так: отец сделает тебе неплохой подарок, а я приложу все усилия, чтоб ты от этого подарка получил и выгоду, и удовольствие. Большего пока не скажу. Но ты и сам скоро узнаешь. Завтра твой отец собирается в Найнор — он тебе и скажет. А ты подумай, чего хотел бы, и тебе не надо призывать меня или же кого-то еще, не надо произносить никаких имен — достаточно лишь вообразить желаемое, и ты это получишь. Обещаю.

— Я подумаю, — сказал Оттар.

Вальтер согласно кивнул и покинул хибару. Гулкие доски крыльца приняли два удара каблуков — и наступила тишина. Оттар спустя полминуты выглянул: разумеется, снаружи никого не было. Тогда он закрыл дверь и придвинул к ней скамью, на которой и растянулся.

Интересно, что за перемена случилась с Вальтером? Такой услужливый стал, и никаких угроз… Какие-то подарки делает. К чему бы это?

Отец Франциск вернулся под утро. Долго стучать священнику не пришлось: Оттар умел спать чутко, по-воински. В слабом утреннем свете он разглядел серые тени под умными глазами епископа, а на груди его вместо привычного креста висела золотая сосновая шишка на золотой же цепи.

— Побратался, — пояснил отец Франциск. — Лесной народец обожает подарки. Пришлось мне подарить крест нахальному лешему. А шишкой он отдарился. У меня этих шишек, веток, перьев, ягод и прочей лесной шелухи — уже штук сто. Все золото, да серебро, да камни драгоценные… — Вздохнул: — Теперь следующее поколение леших будет зваться Францисками, — и засмеялся. — Ты спал спокойно?

— Да, никто не мешал. Отец Франциск, а зачем вы якшаетесь с нечистью?

— Это не нечисть. Видишь ли, Оттар, строго говоря, в Ольданатаре вообще нет нечисти. Есть три вида живых существ. Те, кто был создан Изначальным Отцом; те, кто был призван им из других миров; и те, кто пришел в наш мир сам. Последние порой имеют статус Неподсудных, и они — высшая власть в нашем мире. Призван был народ гитов, ты, вероятно, об этом слыхал. А всех остальных создал Изначальный Отец — в том числе и демонов, и разные народцы вроде этого, лесного. Когда Изначальный Отец прогневался на неверных слуг своих, кое-кто поспешил поклониться Хиросу, и получил особые грамоты, где расписаны правила их проживания. При нарушении правил любой священник имеет право произнести особую формулу, которая погружает этих существ глубоко под землю. Я сомневался, кто передо мной, потому что кроме живых, в Ольданатаре много неживых существ, порождений черной или иной языческой магии. Но это определяется просто: любой из живых может осенить себя крестным знамением и прочесть молитву, и оттого не растает в воздухе. Лешие креститься и молиться не любят, у них свои суеверия. Но отказаться не могут.

— Зачем они вообще нужны? Не понимаю.

— Все они — такие же твари божьи, как и мы. А что Изначальный Отец другими их создал — так и коровы на нас не похожи, а мы их любим. Жить нам с ними надо в мире. Они точно так же нуждаются и в Слове Божьем, и в исповеди, и в отпущении грехов… Душа-то у них есть, и они тоже спасти ее хотят. Оттого все местные духовные лица в лесу всегда едут медленно: вдруг кто из лесного народца со своей бедой навстречу выскочит?..

Некоторое время молчали. Оттар вспомнил:

— Отец Франциск, а зачем вы меня искали в Найноре?

— Ах, да. Едва не запамятовал. Я слышал, ты ищешь службы?

— Ну, да.

— У меня есть хорошее предложение. Ты ведь слышал, что в Арантаве сейчас неспокойно? Церковь не может остаться в стороне. Орден лезуитов и орден вернадинцев принимают молодых юношей. Юноши эти остаются мирянами, но имеют все привилегии монахов-рыцарей. Они быстрей повышаются по службе, всего за год можно дослужиться до капитана. А если дослужишься до полковника, то имеешь право составить собственный герб беспошлинно: такова привилегия Церкви. Я полагаю, это лучше, чем служба у князя или просто в армии. Подумай, сын мой. Если пожелаешь, я послезавтра еду к лезуитам, а через неделю — к вернадинцам. Любой орден примет тебя с радостью.

— Я подумаю, отец Франциск, — ответил Оттар сдавленным голосом.

Он поймал себя на мысли, что такая перспектива ему совершенно не нравится. Хотя года два назад он бы счел ее за величайшую милость. Но то — два года назад. Сейчас ему вовсе не хотелось биться с фанатиками за интересы Церкви.

…В Найнор они вернулись после полудня. И первым человеком, которого встретил Оттар на внутреннем дворе, был его отец.