"Ушедший в бездну" - читать интересную книгу автора (Величка Елена)

Глава 2 Полынь

Барон Герхард наблюдал из окна, как на лужайке возле замка его новый наследник играет с собачкой.


Траур по Бертрану не заставил Конрада отказаться от привычных развлечений. Он жизнерадостно смеялся, глядя, как его любимица с тявканьем гоняет воробьёв.


Собачка была забавная — комок белого меха с хорошенькой острой мордочкой и пушистым хвостом-калачиком. Привёз её Конраду брат его матери. Лизи — так звали пушистое существо, сразу же признала нового хозяина. Днём она повсюду бегала за ним, ночью дремала у его кровати, а когда он крепко засыпал, запрыгивала на постель и пристраивалась рядом.


Характер у Лизи был непростой. Если ей что-то не нравилось, она заливалась сердитым лаем, пыталась кусаться. Услышав гневный окрик, начинала громко, отчаянно скулить.


Конрад воспитывал Лизи: строго покрикивал на неё, если не слушалась, пускал в ход хлыстик. На хозяина она не обижалась, признавая его власть, но и кусала его чаще, чем других. После шумных игр с ней на его коже оставались следы её зубов.


Появление Лизи чудесным образом изменило характер Конрада. По крайней мере, так считал Герхард, которому не часто приходилось слышать счастливый смех младшего сына. Барон не догадывался о том, какая тяжесть упала с души Конрада со смертью Бертрана. Мальчик, обречённый на вечное заточение в монастыре, получил не только свободу, но и право остаться навсегда в родном доме, а со временем стать его законным владельцем!


Лето было в разгаре. Стояли жаркие, ясные дни, и в сердце Конрада сияло солнце. Он не замечал неприязненных взглядов слуг. Многие в замке жалели о Бертране и боялись нового наследника. Как ещё проявит себя со временем этот злой своенравный мальчишка?


Герхард уже не наказывал его так жестоко, как прежде, и поводов для наказания с каждым днём становилось всё меньше: осознав себя будущим хозяином Норденфельда, Конрад повзрослел. Перемена в его судьбе сказалась и на его здоровье. Он стал крепче и выносливее. Взяв его с собой на дальнюю верховую прогулку, Герхард был приятно удивлён. Конрад уверенно держался в седле и справлялся с лошадью не хуже, чем отец. Барон одобрительно поглядывал на сына. Мальчик, не привыкший к верховой езде, не проявлял ни малейших признаков усталости. Герхард словно впервые познакомился с ним, до тех пор чужим и далёким.


День за днём Конрад упорно и терпеливо завоёвывал суровое сердце отца. Теперь они проводили вместе достаточно много времени. Неосознанно стремясь заполнить пустоту, оставшуюся в душе после смерти Бертрана, Герхард перенёс свою любовь на младшего сына. И Конрад заслуживал любви! Он был настоящим аристократом — сдержанным, немногословным, исполненным достоинства. "Истинный сын своей матери", — думал Герхард, невольно дивясь такому проявлению наследственных черт. Конрад, никогда не видевший Августу Венцеславу живой, унаследовал её манеры и вкусы, а также внешнюю мягкость, за которой таилась несгибаемая воля — Герхарду это было известно лучше, чем кому-либо!


Глядя на сына, играющего с Лизи, барон Норденфельд мысленно упрекнул себя за то, что ещё совсем недавно в тайне желал смерти этого никому не нужного ребёнка. Не потому ли Бог взял к себе Бертрана?


Со дня похорон прошло чуть больше месяца. Герхард сильно изменился, стал замкнутым и угрюмым, но именно таким он был ближе своему младшему сыну. Победа далась Конраду нелегко, и он дорожил её плодами. Его сердце устало от вражды и жаждало мира. Он невольно умолкал и замирал, затаив дыхание, когда отец в раздумье обращал на него тяжёлый взгляд, но этому привычному страху суждено было постепенно угаснуть и забыться.


Герхард никогда не был ласков с сыновьями. К нему нельзя было прибежать, и, задыхаясь от радостного волнения, поведать о какой-нибудь своей маленькой удаче или неожиданно сбывшемся желании. Нельзя было, устав от игр, тихонько посидеть рядом. Нельзя было доверить ему что-то сокровенное.


Для этого существовал Лендерт. Но и ему, верному, надёжному другу, Конрад не решился сказать о своих защитниках. А между тем они занимали в его жизни всё больше места. Он видел их постоянно. Они не покидали его ни днём, ни ночью. Четыре огонька незримо кружили над ним. Он научился мысленно разговаривать с ними. Они исполняли его приказания. Его требования были просты. Он хотел, чтобы отец любил его, гордился им, как прежде — Бертраном. Ему не верилось, что его желание уже сбылось без всякого волшебства. Отец дорожил им как самым драгоценным сокровищем, и больше всего на свете боялся его потерять.


Тёмное предчувствие заставляло Герхарда каждый вечер преклонять колени перед распятием, страстно моля Бога за своего единственного наследника. Вероятно, он слишком редко молился о Бертране. Тот был крепким и здоровым. Кто бы мог подумать, что хрупкий болезненный Конрад переживёт его!


Тревога отца немного омрачала счастье Конрада. За ним постоянно следили. Гуляя в парке со своим слугой Микулашем или сидя у Лендерта, он иногда по едва уловимым признакам замечал присутствие посторонних. Надо отдать должное его телохранителям, они были хорошо обучены и никогда не попадались ему на глаза. Он больше не говорил с Лендертом о матери, и наивный старик в тайне благодарил Бога, даровавшего исцеление наследнику Норденфельда: невинное дитя не должно было страдать за грехи родителей.


Но невинным Конрад не был. Она всегда ждала его. Он думал о ней постоянно, стараясь сохранить в памяти ощущение лучистого тепла, исходящего от неё. К счастью, никто из его окружения не обладал способностью проникать в его мысли. Желая побеседовать с ней, он делал вид, что устал и хочет отдохнуть. Он садился, принимал удобную позу и закрывал глаза. Слугам было невдомёк, что в этот момент он ускользает от них в такую даль, куда они не могли последовать за ним. Он не считал себя грешником. Его любовь была чиста. Ради неё он отдал бы всё, что имел. Он считал, что его мать была ангелом, воплотившимся среди людей для того, чтобы подарить ему земную жизнь. Теперь она жила на небесах, где когда-то они были вместе и любили друг друга. Она тосковала о нём и каждую ночь спускалась на землю, чтобы повидаться с ним. Конрад едва ли смог бы вспомнить, когда и как в его воображении родилась эта странная сказка, но он верил в неё.


Играя с Лизи на лужайке перед серой, заросшей плющом стеной замка, он не подозревал, что истекают последние часы его призрачного счастья, длившегося чуть больше месяца.


Обед в этот день показался ему нескончаемо долгим. Набегавшись с Лизи, Конрад устал. Ему не хотелось есть. Он предпочёл бы лечь и отдохнуть. Герхард же, как нарочно, именно сейчас решил прочитать ему нравоучение. Воспитанному мальчику не подобало предаваться веселью во время траура по родному брату.


Конрад слушал, не поднимая глаз. Он выглядел огорчённым и пристыженным, но в действительности изо всех сил старался не уснуть под монотонную речь отца. Узкое лицо Герхарда раскраснелось от вина. Он одобрительно смотрел на сына. Кто бы мог подумать, что Конрад станет таким покладистым!


Получив разрешение выйти из-за стола, мальчик спустился в каморку Лендерта, расположенную на нижнем этаже, где находились комнаты прислуги.


В тесной комнатушке каким-то чудом умещались старый, изъеденный древоточцем стол, два табурета и огромный, застеленный волчьей шкурой сундук с плоской крышкой, помимо своего основного предназначения, служивший Лендерту кроватью. На стенах висело охотничье снаряжение. Узкое, как бойница, окошко пропускало мало света, поэтому в пасмурные дни хозяину комнаты приходилось зажигать масляную лампу. Она и сейчас стояла на столе между табакеркой и медным подсвечником с остатками оплывшей сальной свечи.


Лендерт куда-то вышел, по-видимому, не надолго. На подоконнике лежал складной нож с кольцом для шнурка. Конрад давно присматривался к этому ножу — маленькому, с узкой рукоятью. Тот, который он украл у Бертрана, был слишком велик и тяжёл для его руки. Случай для кражи представился удобный, и мальчик воспользовался им. Ему повезло. Никто не видел, как он заходил к старику и как выходил от него.


Разглядывая добычу в своей комнате, он не испытывал угрызений совести. В конце концов, не такой уж великий урон нанёс он Лендерту!


Конрад привязал к кольцу шнур, повесил нож себе на шею под одеждой и, довольный неслыханной удачей, бросился на кровать, сминая дорогое парчовое покрывало. Раскидав подушки, он устроился среди них, как в мягких сугробах, и тихо рассмеялся, вспомнив разговор с отцом. Если бы Герхард знал, какое счастье согревало душу его нового наследника при мысли о том, что прежний спокойно лежит в своём роскошном саркофаге в фамильном склепе Норденфельдов! Бертран, конечно, был неплохим братом, но лучше быть единственным ребёнком в семье, чем, имея самого замечательного брата, жить в монастыре.


На картине, висящей напротив кровати, была изображена дорога, убегающая в серую даль, где в лёгком мареве угадывались силуэты деревьев и каких-то строений. Воображение уводило Конрада за эту неясную, расплывчатую черту. Ему казалось, что там, за ней, колышется голубовато-стальное море, гулко ударяясь о берег острова, которого нет на картах ни одной страны…


Год назад лунной ночью мать взяла Конрада на первый в его жизни колдовской праздник. Они мчались среди облаков верхом на крылатом змее. Внизу под ними проносились едва различимые в темноте огоньки городов и селений. Иногда оттуда в воздух взмывали другие странники ночи: ведьмы обоего пола летели на великий весенний шабаш. Обменявшись приветствиями с Августой и её сыном, они направлялись в другую сторону.


— Почему никто не летит с нами? — в конце концов, спросил Конрад.


— Они летят на Брокен, — ответила мать, — а наш путь лежит дальше.


Море… Оно было похоже на огромное, чёрное пятно, расплывающееся по мере их приближения. Земля с её лесами, полями, городами отступала, сужаясь в полукольце колышущейся водяной пустыни, и, наконец, осталась позади. С высоты птичьего полёта Конрад впервые увидел море во всей его необъятной шири, когда от горизонта до горизонта видны только косматые седые гребни бегущих нестройными рядами волн. Услышал тонкий свист ветра и грозное шипение вскипающей пены.


Крылатый змей снизился, его хозяева ощутили холодные уколы солёных брызг, разбрасываемых яростными руками шторма.


— Смотри, сын, — сказала мать, обнимая Конрада. — Душа моря велика, как её земное воплощение. Тебе суждено породниться с ней. Её заботам я поручу тебя, когда придёт время.


Вдали блеснуло рыжеватое пятно. В первый миг Конрад решил, что ему померещилось, но огонёк не исчезал. Он трепетал среди бушующего мрака, бросая призрачный отсвет на низкие облака.


Змей приободрился и мощнее заработал длинными перепончатыми крыльями, стремясь поскорее достигнуть цели. Ещё несколько мгновений, и чёрные скалы неведомой земли выступили из темноты. Казалось, ночь обнажила клыки в загадочной усмешке. Море кипело вокруг острых каменных зубов. В вышине над ними тревожно шумели низкорослые кривые сосны.


Огонёк, к которому стремился змей, приблизился и превратился в большой костёр, пылающий на травянистой равнине неподалёку от моря. Со всех сторон на этот яркий свет слетались, словно ночные мотыльки, какие-то существа. Конрад узнавал гостей своих сновидений.


Костёр горел в центре гигантского круга, выложенного белыми камнями. Змей начал медленно, плавно снижаться, будто скользя по невидимой спирали. Участники празднества разразились ликующими криками. Косматые, чёрные как угли, уродцы прыгали, хлопая в ладоши. Женщины в белых одеждах и венках приветливо махали руками.


— Почему все так радуются нам? — удивился Конрад.


— Они любят нас, — Августа провела ладонью по растрепавшимся от ветра волосам сына.


Конрад взглянул на мать. Её лицо изменилось, холодно-прекрасные черты ангела проступили сквозь черты земной женщины.


Змей опустился внутри круга, и развенчанный бог ступил на землю. Воздушно-лёгкий и грациозный, он казался воплощением царственного достоинства. Его серебристое одеяние переливалось, подобно волнам, озарённым полной луной. Алыми и изумрудно-зелёными искрами вспыхивали среди колышущихся складок драгоценные камни, отражая огонь костра.


Крики смолкли, и всё сборище почтительно склонилось перед своим повелителем. Сидя на чешуйчатой спине змея, Конрад наблюдал за происходящим. Ему было не по себе.


От толпы отделился и неторопливо приблизился к магическому кругу плотный широкоплечий мужчина в чёрной мантии с капюшоном, скрывающим верхнюю часть лица. Сложив крестом руки на груди, он поклонился с глубоким почтением. Развенчанный бог сдержанно кивнул в ответ. Он стоял в центре круга, охваченный сиянием, в лучах которого мерк свет огня.


— Жрец, — произнёс развенчанный бог нежным звучным голосом, — я привёл к тебе моего сына. Прими его, будь его учителем, заботься о нём. Я не останусь в долгу.


Обернувшись к Конраду, он сделал ему знак подойти. Мальчик соскользнул со спины змея и несмело приблизился. Жрец приветливо улыбнулся. Порыв ветра слегка отогнул край его капюшона, на мгновение приоткрыв лицо — смуглое, с крупным крючковатым носом, густыми бровями и большими тёмными глазами.


Развенчанный бог плавно повёл рукой, и лёгкая музыка пролилась в ночную свежесть, словно запел хор эльфов. Мириады сверкающих огоньков наполнили темноту, кружась и сливаясь в разноцветные вихри. Хозяин празднества вышел из круга, принимая привычный для Конрада облик прекрасной женщины. Жрец накинул ей на плечи тяжёлое тёмное покрывало, и гости перестали её видеть. Двумя рядами они двинулись вдоль кромки круга, исполняя старинный колдовской танец.


Конрад хотел посмотреть праздник, но мать не разрешила.


— Всему своё время, — сказала она.


Они ушли от костра и спустились к берегу бухты. Под огромной ярко-золотой луной море казалось мягким, чуть шевелящимся боком сонного зверя. В шорохе волн слышалось неглубокое дыхание. Мохнатые сосны тянули с утёсов лапы, будто пытаясь погладить свернувшееся внизу существо по тёмной, отливающей серебром шерсти.


В руках у матери появилась большая золотая чаша. Лёгкий свет клубился над ней, как пар. В чаше лежали странные полупрозрачные брусочки. Они были съедобными и напоминали чуть подсушенные хлебцы.


— Это добрые пожелания, — сказала мать. — Дань, которую платят мне мои гости.


Конрад осторожно, не без опаски, взял маленький светящийся хлебец и положил в рот. Кусочек растаял, превратившись в плотный густой пар с приятным сладковатым вкусом. Мальчик не проглотил, а скорее вдохнул необычное лакомство. Что-то изменилось. Окружающий мир осветился и наполнился радостным предчувствием долгожданного события, исполнения заветной мечты. Конрад удивлённо огляделся.


— Это пожелание сбывающихся надежд, — с улыбкой пояснила мать. — Оно исполнится для того, кто принёс его мне в дар. Люди поверяют мне свои тайные желания и чаяния. Мои жрецы поглощают свет этих даров, как сделал сейчас ты. Дар принят мной. В тебе воплотилась чья-то мечта, и она сбудется. Это магия бескровного жертвоприношения. Ты, мой сын, жрец моего храма, имеешь власть исполнить те желания, которые выберешь.


— А ты? — спросил Конрад. — Почему ты сама не хочешь это сделать?


Мать улыбнулась.


— Я очень далека от людей. Мне чужды их представления о счастье. Тебе они понятнее и скорее найдут отклик в твоём сердце. Но помни: принимая в себя чужой свет, ты проникаешься им, поэтому будь осторожен. Не все мечты должны сбываться.


Конрад в нерешительности смотрел на светящиеся в чаше хлебцы. В их золотистой массе выделялся один, более тусклый, чем остальные, отливающий медью. Тревогой и печалью, напряжённым ожиданием и отчаянной мольбой веяло от него. Рука Конрада невольно потянулась к этому странному дару, и тёмный кусочек сам скользнул в его ладонь.


— Ты сделал именно тот выбор, который может изменить твою судьбу, — предупредила мать. Её глаза светились, волосы и одежда фосфоресцировали ярче, чем обычно. — Подумай, нужно ли тебе это?


Конрад держал на ладони медно-красный, трепещущий, живой сгусток света, не решаясь вернуть его в чашу. Сила желания, заключённая в пульсирующем, полувоздушном комочке, почти околдовала его. Ему хотелось дать жизнь именно этой мечте, узнать, чего добивался тот, кто осмелился принести к престолу богини свою безумную надежду на чудо.


— Что со мной случится, если это желание исполнится? Я умру?


— Нет… — Мать медлила с ответом. — У этой мечты несчастливая судьба. Сама по себе она никогда не сбудется. Есть только один способ дать ей жизнь — поделиться своей удачей с тем, кто принёс мне этот печальный дар, но стоит ли отдавать своё счастье человеку, которого ты не знаешь?


— Он погибнет, — словно в забытьи произнёс Конрад. — Если его желание не исполнится, он умрёт, а меня спасёшь ты.


Чужой свет помимо его воли проникал через ладонь в запястье, трогая самые чувствительные струны ласкающими, убаюкивающими прикосновениями, словно вкрадчиво уговаривал: "Прими меня, помоги мне!"


И Конрад не смог устоять перед этой безмолвной мольбой. С внезапной решимостью, смяв последнее инстинктивное сопротивление своей призрачной плоти, он поглотил, пропустил сквозь сердце жаркий свет чужой несбыточной мечты.


Это было волшебное ощущение! И теперь, год спустя, он помнил его. В тот момент он осознал свою силу, власть и возможность изменить что-то на земле, оставить след в судьбах других людей…


…Кто-то вошёл в комнату.


Конрад тихо лежал за опущенным пологом и с недоумением прислушивался. Это был не Микулаш. Неизвестный тяжело дышал и двигался медленно, глухо бормоча. Мальчик узнал голос капеллана. Старик читал молитву и кропил углы святой водой. Страх, что отец что-то заподозрил, разлился по телу Конрада холодной сковывающей слабостью. Ему показалось, что в полумраке за плотным пологом стало темно, как безлунной ночью.


Вскоре капеллан ушёл, но ощущение тревоги и неуюта сохранилось. Конрад отодвинул полог. На столе лежал пучок травы, перевязанный красной нитью. Такие же связки висели над дверью и над окном. Что это могло означать? Лёгкий запах ладана смешивался с густым запахом полыни. Мальчик закашлялся, словно от пыли. Непонятная злость охватила его. Он хотел позвать Микулаша и заставить его немедленно выбросить траву, но вспомнил, что полынь предохраняет от колдовских чар. Было бы очень неосторожно признаться в своём отвращении к её запаху.


Содрогаясь от мучительного кашля, Конрад выскочил из комнаты. Он убежал в дальнюю, пустующую спальню, предназначенную для гостей, которых уже давно не бывало в Норденфельде. Закрыв за собой дверь, он почувствовал облегчение. Кашель прошёл. Конрад вытер ладонями мокрые от слёз щёки.


Что произошло? День начался спокойно. За обедом отец вёл себя обычно. Если бы он заподозрил своего наследника в связи с дьяволом, то уж наверняка не ограничился бы упрёками за шумные игры во время траура…


Но ведь мать не была демоном!


Минувшей ночью Герхард видел во сне Бертрана, крепко спящего за письменным столом в библиотеке. По всему полу были разбросаны пучки засушенной травы. Во сне барон знал, что это полынь, и рассыпана она вокруг, чтобы уберечь юношу от колдовства.


Наяву Герхард редко заглядывал в библиотеку. Чтение книг он считал пустой тратой времени и даже Библию открывал нечасто. Но иногда, в ненастные зимние вечера, не зная, чем заняться, он приходил в эту просторную комнату с высокими окнами.


Здесь стоял запах старой бумажной пыли, и хранилось множество вещей, оставшихся от тех, чьи портреты украшали высокие стены между книжными шкафами.


Портретов было четыре. С одного из них ласково улыбалась давно умершая мать Герхарда, которую он едва помнил. На остальных были изображены мужчины в пышных костюмах прошлых времён.


Портрет, висевший прямо напротив входа, принадлежал прадеду Герхарда по материнской линии, рыцарю Отто фон Шернхабену. В роду Норденфельдов Отто почитался как святой. Он был суров и непримирим с врагами католической церкви, бесстрашен на поле боя, но в конце жизни принял постриг и прославил себя духовными подвигами. Потомки верили, что он является хранителем их рода.


Когда в детстве Герхард пытался выяснить, чем так отличился Отто перед Богом, все делали большие глаза и, почему-то шёпотом, принимались рассказывать о каких-то еретиках, которых тот убивал целыми семьями.


На портрете, выполненном, очевидно, в самый разгар его бурной мирской жизни, Отто было лет тридцать или около того. На святого он ничем не походил, скорее уж на главаря разбойничьей шайки или, в лучшем случае, на предводителя отряда ландскнехтов. Облачённый в тёмно-синюю рубашку и коричневый колет, он, подбоченившись, выглядывал из тяжёлой рамы, как из окна трактира. Во всяком случае, вид у него был именно такой, словно он только что осушил бочонок доброго баварского пива и теперь присматривал себе на ночь какую-нибудь весёлую красотку.


Небогатое воображение Герхарда было не в состоянии нарисовать образ знаменитого предка в монашеской рясе. Вероятно, на небесах Отто гневался на своего правнука, не сумевшего уберечь Бертрана от колдовских чар…


В странном сновидении барона присутствовал только один из четырёх портретов. Отто фон Шернхабен был изображён на нём в белой хламиде, с большим крестом на груди. Опираясь на золочёную рукоять длинного сверкающего меча, святой предок, казалось, охранял Бертрана.


И ещё один человек находился в библиотеке — красивый молодой мужчина в чужеземной одежде из коричневого сукна. У него было светлое лицо с лёгким румянцем, вьющиеся золотые волосы ниже плеч, глубокие тёмно-синие глаза. Он стоял у стены напротив портрета и пристально рассматривал его. Почему-то особенно хорошо запомнились Герхарду туфли незнакомца — изысканной формы, на высоких красных каблуках.


Барон разглядывал неизвестного, силясь вспомнить, кто он такой, и вдруг каким-то непостижимым образом проник в его мысли. Этот белокурый красавец был изощрённым убийцей, колдуном, уничтожающим род Норденфельдов. Полынь не подпускала его к спящему юноше.


Выхватив шпагу, Герхард бросился на незнакомца. Колдун увернулся с кошачьей ловкостью, но бежать ему было некуда. Трава, разбросанная по библиотеке, очевидно, представляла для него опасность. Пятясь от клинка, он старался не наступать на сухие стебли. Загнанный в угол между стеной и огромным книжным шкафом, он в отчаянии вскинул руки.


— Ваша светлость, отец, пощадите!


Герхард невольно остановился, изумлённо глядя на своего неузнаваемо изменившегося младшего сына.


Это мгновение замешательства спасло колдуна. Он внезапно исчез, словно растворился в мощной каменной кладке. С яростным криком барон рубанул шпагой пустоту в том месте, где он только что стоял.


Пробудившись среди ночи, Герхард больше не смог уснуть. Его одолевало беспокойство. Он был уверен, что неизвестный враг возобновил колдовство. Возможно, это был кто-то из прежних владельцев замка, тайно вернувшийся на родину.


Капеллан посоветовал нарвать полыни, засушить её и разложить в господских покоях. По поверью, запах этого растения отпугивает ведьм и разрушает колдовские чары.


Слуги, посланные за полынью, возвратились к обеду с наполненными доверху мешками. Нетерпеливый Герхард не пожелал ждать, пока трава засохнет, и приказал немедленно разбросать её по всем комнатам и залам. Капеллан окропил святой водой спальни барона и его сына, в тайне моля Бога, чтобы за этим не последовало что-нибудь ужасное. Сон Герхарда он истолковал по-своему.


Новый наследник был непрост. Временами он казался открытым и доверчивым, временами замкнутым и не по-детски серьёзным. Наблюдая за ним, капеллан не переставал удивляться. В этом мальчике было много необычного. Он рассуждал, как взрослый человек, о вещах, недоступных пониманию большинства его сверстников, часто говорил о Боге и святых, не расставался с Библией, но его набожность странно сочеталась с дерзким, независимым характером. В его возрасте Герхард был совершенно иным, да и Бертран тоже…


Если ребёнок до своего рождения принадлежит дьяволу, сможет ли он избавиться от власти тьмы, ведя праведную жизнь в лоне святой католической церкви? Капеллан часто задумывался об этом в ту пору, когда Конрад ещё не был наследником. Монастырь не спасает от дьявола, если в душе нет благодати Божьей. К сожалению, младший сын барона Норденфельда был точной копией своей матери не только внешне…


Когда Августа Венцеслава, невеста Герхарда, впервые появилась в Норденфельде, капеллан понял, что спокойные дни барона скоро канут в Лету. Августа была редкостной красавицей: высокая, с изумительно тонкой талией, с осанкой королевы. Пушистые светлые волосы окружали её лицо лучезарным ореолом. Она любила белые платья, жемчуг и бриллианты, белые цветы, белых лошадей и птиц. Ей нравились музыка и поэзия. Она привезла с собой скрипку и книги в драгоценных переплётах.


Сыграв пышную свадьбу, Герхард и Августа зажили счастливо, в полном согласии. Молодая жена казалась настоящим ангелом. Она всегда была в ровном, хорошем настроении, во всём старалась угодить мужу. Свой долг она видела в том, чтобы подарить ему наследника.


Через девять месяцев после свадьбы родился Бертран. Едва оправившись от первых родов, молодая баронесса объявила супругу, что снова ждёт ребёнка. Герхард был недоволен, но скрывал это, чтобы не обидеть её. Ребёнок умер, не прожив и месяца.


В последующие восемь лет Августа родила ещё четверых детей. Рожала она легко, почти без боли, и на удивление быстро выздоравливала, но младенцы умирали. Смерть сыновей не особенно трогала баронессу. Поплакав день-другой, она быстро утешалась. Иногда капеллану казалось, что в тайне она радуется тому, что её дети не задерживаются в этом мире. Возможно, она опасалась за своего первенца. Не так уж редко младшие братья убивают старших за наследство.


Герхард боготворил Августу. Он бы очень удивился, узнав, что она неверна ему. Её любовником был его друг. Августа никогда не признавалась на исповеди в своей связи с этим молодым распутником, но капеллан подозревал, что её седьмой сын был зачат не от Герхарда. Этого ребёнка она любила до его появления на свет и часто разговаривала с ним, веря, что он слышит её. Она сама выбрала ему имя в честь какого-то куртуазного поэта. Герхард не возражал: Конрад, так Конрад. Он не надеялся, что малыш выживет, и не задумывался о том, почему Августа убеждена, что это будет мальчик.


Она умерла неожиданно для всех, не успев исповедаться. Впрочем, капеллан был уверен, что и перед смертью она не созналась бы в грехе прелюбодеяния. Он понимал её лучше, чем её собственный муж.


…Негромкое поскуливание и царапанье за дверью вывели Конрада из раздумья. Лизи нашла его и просилась к нему. Опасаясь, что она привлечёт внимание к его убежищу, он впустил её. Лизи ворвалась в комнату и весело запрыгала вокруг хозяина, громко тявкая. Заставить её угомониться было невозможно.


— Ладно, — вздохнул Конрад, — теперь, по твоей милости, все узнали, где я прячусь. Пойдем-ка отсюда. Ты знаешь, что отец сердится на меня за то, что я играю с тобой?


Быстро наклонившись, он поймал собачку под передние лапы. Лизи с визгом забилась в его руках. Он прижал её к себе и вынес из комнаты.


Полчаса спустя он сидел в парке возле пруда на низкой скамейке. На коленях у него лежала Библия в кожаном переплёте с золотым тиснением. Он читал "Апокалипсис". Лизи носилась вокруг, гоняясь за стрекозами. Камыши перешёптывались с ветром. По тёмной воде пробегала рябь. У самого берега в зелёной чаше листьев белела точёная кувшинка.


Большую часть того, о чём говорилось в откровении Иоанна, мальчик не понимал. Картины Апокалипсиса пугали его. Он смутно угадывал свою причастность к великой тайне, заключённой в них. Его любовь к ангелу ещё не была омрачена утратами, которыми ему предстояло вскоре заплатить за неё, но страх перед чем-то неведомым, неотвратимым, уже закрался в его сердце. Закрывая глаза, он видел небо, усеянное призывно мерцающими звёздами. В его воображении они были ярче и ближе, чем самой роскошной летней ночью. Пронзительная тоска струилась от них на Землю. Он чувствовал незримое присутствие матери и вдруг увидел её на фоне звёздного великолепия.


— Отдай мой медальон Лендерту, — сказала она. — Пусть хранится у него.


— Зачем? Я люблю этот медальон и хочу, чтобы он остался у меня. Он напоминает мне о тебе.


— У тебя его отнимут. Лендерт сбережёт его.


— Мне страшно, — прошептал Конрад. — Зачем в мою комнату принесли полынь?


— Чтобы защитить тебя от колдовства.


Мальчик поёжился.


— Помоги мне, ведь ты можешь спасти меня!


— Я могу дать тебе совет. Тебя ожидает беда. Будь смел и решителен. Ты сильнее своего отца, сильнее его капеллана. Среди всех, кого ты знаешь в своём мире, тебе нет равных. Ты часть моего духа.


Конрад сидел, зажмурившись, почти не дыша. Тихо подошедшему Лендерту показалось, будто он дремлет над книгой. Бывший наёмник усмехнулся. Разве это подходящее занятие для мальчишки — часами перелистывать пыльные страницы? В возрасте Конрада Лендерт не мог и четверти часа просидеть спокойно. Да и сейчас, в старости, он предпочёл бы вздремнуть после обеда, чем портить себе пищеварение изучением Библии.


Услышав шаги, Конрад обернулся. Тень страха, мелькнувшая в его глазах, исчезла, они засияли. Он поднял упавшую книгу и подвинулся, приглашая Лендерта сесть рядом. Старик неуклюже присел на край низкой скамьи.


— Я украл твой нож, — с безмятежной улыбкой сообщил Конрад.


— Какой нож?


Мальчик вынул из-за пазухи узкий складной ножик. Лендерт удивлённо пригляделся.


— А, этот. Я и забыл о нём. Если он вам нравится, оставьте его себе. На охоте это бесполезная игрушка.


— Я так и подумал. Ты ведь не сердишься на меня за то, что я взял его без спроса?


— Сержусь, очень сержусь, — старик нахмурил седые брови и принял суровый вид.


— Прости меня, — Конрад прильнул к его плечу и обеими руками взял его за руку. Лендерт почувствовал, как в ладонь ему лёг небольшой плоский предмет.


— Спрячь это и никому не показывай, — тихо произнёс Конрад.


Лендерт зажал вещицу в ладони, сообразив, что это медальон.


— Красивая кувшинка, — сказал наследник Норденфельда. — Глупая Лизи лает на неё. Как ты думаешь, цветы вянут от собачьего лая?