"Огненная колесница Гелиобала" - читать интересную книгу автора (Шах Георгий)

1

— Непостижимо, как эти финикийцы ухитрялись ворочать такие глыбы, а тем более поднимать их на высоту до полуста локтей, — сказал инженер. — Иные утверждают, что и до ста. Сам я, впрочем, не видел и свидетельствовать не берусь.

— Должно быть, до ста — это в Пальмире, — заметил центурион.

— Не знаю, — рассеянно отозвался инженер, не желая отвлекаться от волнующей его мысли. — Ну, хотя бы эта, — сказал он, постучав по каменной плите, которая послужила им скамьей. — В ней весу не меньше чем в пяти колоннах Фламиниева цирка. И знаешь, где она была? Подпирала перекладину, на которой возвышалась фигура Ваала. Нам, с нашей первоклассной современной техникой, пришлось повозиться с неделю, чтобы в целости опустить ее на землю и перенести в эту часть храма.

— Все равно они дикари, темный, коварный, невежественный народ. В жертву своему проклятому идолу живых младенцев приносили. — Центурион усмехнулся. — Что там говорить, у них даже терм не было, вот уж, воистину, животные.

— У них было море, — отпарировал инженер, — волны понта куда очистительней и полезней, чем тухлая вода наших превосходных акведуков. Кроме того, — ехидно добавил он, — эти первобытные дикари, эти животные едва не обрубили крылья римскому орлу. Не знаю, чему вас учат в военных академиях, но, видимо, общее представление о Каннах у тебя должно быть, мой любезный центурион?

— Мы их раздавили и дотла разрушили их гнездо. Какое имеет значение, сколько ставок ты проиграл, если кон за тобой?

— Да, конечно, только для этого понадобились три войны, два Сципиона Африканских и что-то около ста тысяч римских жизней.

Центурион фыркнул. Его смешили и раздражали штатские суждения о войне. Может быть, господа пацифисты укажут другой способ защитить вечный город? Небось, когда по форуму пронеслось «Hannibal ante portas!»[2], эта публика, наложив в штаны, помчалась требовать всеобщей мобилизации, чрезвычайных полномочий консулам, беспощадной расправы с отложившимися италийскими союзниками. Теперь, когда порядок наведен и Рим всей своей необоримой мощью стоит на страже мира, каждому вольготно рассуждать о вреде милитаризма. Центурион остро ощутил несправедливость мироустройства, поскольку отдал ратному делу без малого три десятка лет и видел в нем не только профессию, но и долг, призвание, до некоторой степени — историческую миссию.

— Это в тебе говорит происхождение, — неожиданно нашелся он; к нему начало возвращаться благодушное настроение.

— Я римский гражданин, — возразил инженер.

— Не на сто процентов, у тебя мать гречанка.

— Гражданство не измеряется процентами.

У центуриона в запасе было множество аргументов, уж что-что, а тему зловредного эллинского влияния он мог считать своим коньком. Два карательных похода в Македонию, годовой постой в Пирее, бесконечные дискуссии с местной интеллигенцией — все это была отличная школа. Но здравый смысл подсказывал, что не следует заходить слишком далеко. Инженер послан из центра, вполне вероятно, что у него есть связи в военном ведомстве, а может быть, кто знает, знакомства при дворе. Солдаты нужны всегда, но в мирные времена больше благоволят строителям.

Центурион нарочито громко зевнул, как бы извещая собеседника о своих миролюбивых намерениях.

— Уж очень палит, — сказал он, прикрываясь ладонью от солнца. — Вот когда бы море не помешало. Странно, почему это финикийцы, вопреки обыкновению, возвели храм так далеко от побережья.

— Это был не только храм, но прежде всего — крепость. Видимо, место выбиралось с расчетом защитить приморские центры от набегов с тыла.

Они находились в центре огромной строительной площадки, на искусственной насыпи, откуда удобно было наблюдать за ходом работ. Не так просто было понять, чем здесь заняты люди — стройкой или разрушением. Одни разбирали стену старинной кладки, другие, идя едва ли не по пятам, возводили новую. Чуть в сторонке, под соломенным навесом расположилась мастерская по обработке камня его тесали, придавая нужный размер, высекали рисунок, чаще всего два-три штриха, которые казались простым узором и лишь вместе со штрихами на других плитах складывались в фигуры людей и богов. К мастерской примыкали литейный цех, кузня, фабрика по обработке дерева, десятки других предприятий, вплоть до отряда полевых кухонь и цепочки воинских постов, раскинувшихся на окраинах строительной площадки. Впрочем, и за ее пределами можно было обнаружить кое-какие наспех сколоченные сооружения — трактиры, маркитантские лавки, публичные дома, владельцы которых слетались в Гелиополис, бывший град Ваала, со всего финикийского побережья в расчете на щедрость римских легионеров и безрассудную расточительность скульпторов, художников, мастерового люда.

Центурион внезапно поднялся. Его внимание привлекла волна черного дыма за чертой лагеря. Он хотел подозвать легионера, но инженер остановил его:

— Не поднимай тревоги. Дым, который ты видишь, ничем для нас не опасен и даже может принести пользу. Ты ведь хотел бы сократить срок нашего пребывания в этом пекле на пару лет?

— Клянусь богами! Уж не нашел ли ты способ возносить свои колонны с помощью дыма?

— Ты и не представляешь, насколько близок к истине. Впрочем, можешь убедиться сам, отсюда рукой подать, пятнадцать стадий…

…Жар, исходящий от внушительного очага, накалял и без того горячий воздух пустыни и казался материально ощутимым. Его струи искажали очертания предметов, придавали красноватый блеск лицам и телам копошившихся рядом людей. Вокруг обычные принадлежности мастерской: молоты, наковальни, инструменты разных размеров и назначения, аккуратно сложенные готовые детали и груды ржавых отходов.

Но прежде всего бросалось в глаза диковинное сооружение в центре мастерской. Основу его составлял медный котел, укрепленный на круговой кирпичной кладке. Справа и слева из чрева котла исходили трубы толщиной в локоть, причем правая, короткая, была плотно прикрыта заслонкой, а левая сочленялась с другой трубой, поуже, которая, поднявшись под прямым углом, ввинчивалась в сосуд, по очертаниям напоминавший амфору, в каких перевозят на дальние расстояния масло и вино. Из горловины сосуда, в свою очередь, выползала трубка, она соединялась с другими, многократно изгибалась, раздваивалась, и это хитрое сплетение, парившее в воздухе, как ветви иссохшего дерева, завершалось двумя короткими прямыми коленами, вставленными в большой ящик величиной с платяной сундук. Тоже изготовленный из меди, он казался необычно тяжелым, может быть, потому, что покоился на массивной металлической треноге. Из сундука исходил круглый стержень, а на него, как на ось, было насажено огромное деревянное колесо с широкими лопастями.

— Смахивает на кухню, — пробормотал центурион, принимая вид человека, который ждет объяснений.

— Да, — усмехнулся инженер, — только кухню Вулкана. Здесь готовят блюда не из индюшатины и кабанятины, а из благородных стихий — огня, воды, воздуха. Запомни эту минуту, центурион. Ты присутствуешь при рождении восьмого и самого великого из чудес света. Ибо все прочие лишь прославляют человека, а это сделает его Геркулесом. Колесо, которое ты видишь, в десять раз сильней твоей центурии, ибо в нем живет божественная сила огня — стихии горючей, светящейся, сухой и легкой, как сказал Аристотель, отец наук.

— Ты забываешь, — возразил центурион, — что здесь под моим командованием находится целая когорта. — Он положил руку на плечо собеседнику, переходя на доверительный тон. — Я ведь из крестьян, кое-что смыслю в технике, разумеется, больше в военной. Это колесо с лопастями напоминает мне водяную мельницу. Но зачем оно здесь, где нет реки, или, как ты возвышенно выражаешься, водяной стихии? И для чего чан?

— Не чан, а котел. Видишь ли, в мельнице колесо берет силу у речного потока и с помощью зубчатых передач отдает ее мельничному жернову. Иначе говоря, оно выполняет роль двигателя, в то время как жернов служит рабочим механизмом. Теперь обрати внимание, что в нашей конструкции колесо предназначено служить как раз рабочим механизмом, то есть непосредственно выполнять полезную работу. Но где же в таком случае двигатель? В котле с помощью огня, воды и воздуха возникает воистину Геркулесова мощь. Чтобы понять все значение совершающегося в нем таинства, заметь, что до сих пор боги вразумили людей на использование силы лишь воды и воздуха — я имею в виду ветер, надувающий паруса наших кораблей. Огонь же был нашим злейшим недругом. Здесь он впервые приручен и вместе с другими стихиями будет послушно исполнять нашу волю.

— Ладно, ладно, — заметил центурион с раздражением, — я уже постиг величие момента, постарайся все-таки быть ближе к делу.

Инженер подавил обиду.

— Хорошо, — сказал он, — обойдусь без теории. Вода, залитая в котел, нагревается и превращается в пар, имеющий свойство почти мгновенно заполнять пространство, во много, может быть, в тысячи раз большее, чем занимала до того вода. Он сосредоточивается в сосуде, напоминающем по форме амфору, а затем устремляется в ящик, где, собственно, и находится главная часть конструкции. Возможно, тебе приходилось слышать о пожарном насосе Ктесибия. Его описывает в одной из своих десяти книг об архитектуре Марк Витрувий Поллион. Так вот, этот механизм позволяет преобразовать буйную и притом действующую без смысла, сразу по всем направлениям, силу пара в размеренное и непрерывное движение. Ну, а задача передать это движение на колесо, заставить его вращаться, решается посредством хитроумного приспособления, также изобретенного в незапамятные времена.

Я оставляю в стороне некоторые важные подробности, например механизм периодического нагревания и охлаждения трубок, без которого установка обречена бездействовать. Этого не понять без специального технического образования. Признаюсь, не все еще ясно здесь и мне самому…

— Лично мне, — сказал центурион, — наплевать на то, как устроена моя лошадь. Достаточно знать, чем ее следует кормить и как за ней ухаживать, чтобы она не пала в походе и вынесла в бою.

— Не забывай, однако, что лошадь, как и все живое вокруг нас, сотворена волею богов и по неведомым нам законам провидения. Машина же… да, я полагаю, лучше всего назвать это сооружение огненной машиной, создана руками и разумом человека, хотя, конечно, тоже по наущению Юпитера, пожелавшего поделиться со смертными частицей своего огненного могущества. Ты не можешь убить лошадь, чтоб посмотреть, как она устроена, и затем вновь оживить. А я могу разобрать машину и собрать ее опять.

— И все-таки чего-то в ней не понимаешь?

— Не понимаю. Ни я, ни тем более он.

— Кто это он?

— Изобретатель.

— Как, разве это не твоя выдумка?

— Нет. Я лишь дал средства на сооружение машины, собрал опытных механиков, подсказал некоторые технические решения.

— Кто же создал машину?

— Сейчас ты его увидишь. Гелиобал!

Невысокий коренастый человек отделился от группы работающих и приблизился к ним. У него была квадратная черная борода, правильные, но чуть тяжеловатые черты лица, из-под густых, сросшихся на переносице бровей поблескивали маленькие угольки-глаза. Плотно сбитое тело, прикрытое набедренной повязкой, отливало бронзой, как бывает у людей, привыкших постоянно трудиться под солнечными лучами, мускулистые руки выдавали недюжинную физическую силу.

— Слушаю, господин, — сказал он на скверной латыни.

— Командующий здешним гарнизоном, — сказал инженер, — хотел познакомиться с создателем огненной машины.

Гелиобал молча склонил голову.

— Откуда ты родом? — спросил центурион.

— Из Карфагена. После его гибели мои прародители бежали к своим близким в Библос и нашли здесь приют. Вот уже в четвертом колене наша семья возделывает клочок земли неподалеку отсюда, выращивая виноград, оливы.

— Значит, ты не раб?

— Я свободный человек.

— Почему же ты оказался на стройке, вместо того чтобы ковыряться в своем саду?

— Потому что я хотел построить машину.

— Видишь ли, — вмешался инженер, — в одну из своих поездок по окрестностям в поисках строительных материалов я попал на участок Гелиобала. Это оазис в здешних пустынных местах, тем более удивительный, что вокруг нет никаких признаков реки или хотя бы горного ручейка. «Где ты берешь воду?» — спросил я у хозяина. «Из земли», — прозвучал ответ. «Сколько же нужно людей, чтобы оросить такой сад?» — «Я обхожусь сам». И он показал мне колодец, у которого работала огненная машина, беспрерывно качая воду и подавая ее в оросительную сеть. Она была проще и значительно меньше этой, но построена по тому же принципу. Гелиобалу даже не приходило в голову, что он изобрел двигатель, который способен перевернуть мир. Не смешно ли?

— Никто не способен перевернуть мир, кроме Юпитера, — строго заметил центурион.

Инженер пропустил реплику мимо ушей:

— Теперь, Гелиобал, займи свое место, настал момент испытания.

По сигналу инженера, Гелиобал и двое его подручных подбросили несколько поленьев в очаг, начали открывать заслонки, передвигать рычаги, совершать какие-то другие сложные манипуляции, смысла которых центурион не мог постичь. Машина обнаружила признаки пробуждения, в котле заклокотало, по трубкам, как по жилам, понеслись горячие потоки, их поверхность начала быстро запотевать, в местах сочленений стали вырываться на волю клочья пара и стекать на песок капли влаги. Шум огня, скрип и скрежет двигающихся металлических деталей, вой пара в закоулках машины, грохот рабочего колеса слились в мощный и неумолчный гул.

Как зачарованные смотрели люди на огненное чудо, созданное их руками. Иные кинулись навзничь, зарылись в песок, охваченные ужасом. Другие, посмелее, все же предпочли отбежать на изрядное расстояние. Смельчаки стояли плотным кругом, насколько позволял жар очага; отблеск пламени гулял по их восхищенным лицам. А впереди, почти у самой топки, Гелиобал, подобный Вулкану, управлял таинством машинного действия с помощью длинного тонкого ломика.

По знаку инженера несколько человек подтащили к машине наспех сколоченную деревянную конструкцию, целую башню, на плоской вершине которой была сооружена система блоков. Они перекинули через блочный механизм толстый канат и, обвязав один его конец вокруг тяжелого камня, закрепили другой на колесе. Центурион проследил глазами, как камень пополз в высоту и повис у края площадки.

— Это один из возможных способов применения огненной машины, — пояснил инженер. — Останови двигатель! — крикнул он Гелиобалу. — Отпусти людей поесть и отдохнуть, а сам подойди к нам.

— Конечно, — продолжил он, обращаясь к центуриону, — первая моя цель употребить машину на стройке храма Юпитера. По моим расчетам, пройдет шесть полных лун, прежде чем это станет возможно. Зато потом мы полетим вперед как на крыльях. Император будет доволен.

Центурион шагнул к финикийцу и уперся в него взглядом; в руке, выдавая возбуждение, подрагивал хлыст.

— Ты молодец, Гелиобал.

— Благодарю, господин.

— Я попрошу легата, чтобы римский наместник удвоил твой земельный участок.

— Да сохранят тебя боги.

— Я хочу иметь такую же машину на своей ферме.

— Как прикажешь.

— Но это не самое важное. Гелиобал, готов ли ты оказать услугу великому Риму?

— Какую именно?

— Огненную машину надо приспособить к боевым действиям. Она должна умножить мощь римских легионов и принести новую славу нашему непобедимому оружию. Понял, Гелиобал? Я хочу, чтобы машина научилась пробивать стены, осыпать противника градом камней, обжигать его воинов горячей струей пара.

— Машина не создана для этого, господин.

— Так ты ее переделаешь!

— Невозможно.

— Поберегись, вонючая финикийская тварь!

— Ты можешь меня убить, господин, но моя машина не станет боевым слоном.

Раздался резкий свист бича, и по лицу Гелиобала пролегла кровавая полоса. Подскочивший инженер успел задержать руку, поднятую для повторного удара. Центурион вырвался, отбросил бич, овладев собой.

— Запомни, — сказал он холодно, — либо ты сам сделаешь то, что я сказал, либо это сделают без тебя другие. Можешь не сомневаться, в Риме найдутся для этого подходящие люди. Твоя машина еще помчит наши боевые колесницы.

Центурион заметно отшатнулся, когда Гелиобал резко кинулся перед ним на колени. Но финикиец не замышлял зла, он всего лишь поцеловал руку римлянину, вскочил и побежал прочь, радостно что-то покрикивая.

Лицо центуриона разгладилось.

— Видишь, — сказал он инженеру, — с этой нацией рабов надо уметь разговаривать. Они понимают только язык силы.

— Да, разумеется, — поддакнул инженер с ехидцей. — Ты усмирил гордеца. Догадываешься, почему он поцеловал тебе руку? — И, не дожидаясь ответа, пояснил: — Ты подал идею использовать машину на колеснице, обнаружил совершенно новую сферу ее возможного применения. Это просто и гениально. Мы принимаем тебя, Луций, в круг изобретателей.