"Ребята не подведут!" - читать интересную книгу автора (Харш Ласло)




Глава вторая ЖЕЛТЫЙ ОРДЕН


В доме, окутанном непроглядной ночной темнотой, тихо. Ни единой полоски света не пробивается ни из-под дверей, ни из окон. Только над лестничной клеткой сочится какой-то бледный, лилово-синеватый свет, освещая ступеньки словно для того, чтоб они не спотыкались друг о друга. Ступеньки неторопливо бегут вверх ко второму этажу, а потом идут еще выше, к железному люку на чердак. Это лиловатое мерцание еще резче подчеркивает темноту, царящую во дворе, проступающие мрачные контуры длинного балкона и крутую крышу под иссиня- черным небосводом, которая чуть заметно склонилась над двором, как бы удивленно спрашивая, почему так темно вокруг.

Дом напоминал Габи рисунок, который он однажды на уроке арифметики, вместо того чтобы решать задачку, нарисовал в тетрадке, но учитель, заметив, что он не слушает, спросил, чем это он занимается. Габи вздрогнул, опрокинул чернильницу, и все чернила вылились прямо на тетрадку. Не прошло и мгновения, как на месте рисунка красовалось темно-синее пятно. «Полюбуйтесь! — сказал тогда учитель. — Вот так выглядит тетрадка плохого ученика». И показал всему классу тетрадку с чернильным пятном, под которым затаился видимый только одному Габи его чудесный рисунок. Вот такими же невидимыми, скорее, воображаемыми контурами очерчена была темная громада дома, скрытая под чернильным пятном ночи.

Но в тетрадке по арифметике стоило лишь перевернуть страницу, как следующая уже радостно сияла белизной бумаги. Впрочем, так было и в доме — стоило только открыть одну дверь или окно, как сразу же вырывался наружу радостный, светлый луч. И все потому, что за темными дверями и темными окнами горел свет. В квартире Габи тоже было светло.

Все трое сидели вокруг стола. Отец читал газету, мама в очках, сползших на кончик носа, дремала над штопкой, лежавшей у нее на коленях. А Габи, навалившись животом на стол, играл в «блошки». На кровати лежали три пальто, возле двери на полу стояли два чемодана и сумка, словно семья Климко собралась в дорогу. В сумке — хлеб, яйца вкрутую, мыло, полотенца, содовая вода в бутылке. В чемоданах плотно уложено белье, Габин праздничный костюм, тот самый, который он порвал с день своего рождения, отцовский темно-синий костюм, мамино шелковое платье и много других, неизвестных Габи вещей.

Да, казалось, будто собрались они в дальнюю дорогу, а на самом деле дорога эта была на удивление коротка и вела от квартиры до бомбоубежища. Никто не испытывал особого желания отправляться туда, в подвал. Но ничего не поделаешь, если тетя Чобан, дежурившая по дому, обошла заранее все квартиры, проверила, хорошо ли затемнены окна, и предупредила жильцов, что в случае объявления воздушной тревоги всем им придется спуститься в убежище.

После визита тети Чобан Габи побежал проверить, плотно ли занавешены черной бумагой окна, не пробивается ли где-нибудь свет, потому что светлое, хорошо видимое сверху пятно может привести к непоправимой беде. Но напрасно он тревожился: все было в порядке. Габи вернулся в комнату и в ожидании воздушной тревоги принялся играть в «блошки».

Они все трое сидели вокруг стола и ждали. Отцу первому надоело это долгое ожидание, но едва хотел он было сказать: «Ну, кажется, сегодня обойдется…» — как душераздирающе завыли сирены, возвещая о приближении самолетов. Вместе с воем сирен во дворе раздался суматошный трезвон — это тетя Чобан изо всех сил колотила пестиком от ступки по висевшему у входа в бомбоубежище ржавому рельсу, оповещая всех о воздушной тревоге.

Габи надел пальто, мама взяла в руки сумку, отец — оба чемодана, затем они выключили свет и вышли во двор. Запирая двери, они не знали, суждено ли им увидеть еще раз свою однокомнатную квартиру, знакомую мебель, теплую плиту. Может, через час у них не останется ничего, кроме еды в сумке да вещей в чемоданах…

Весь дом пришел в движение: заскрипели двери, послышались сердитые или испуганные голоса.

— Ой, нога подвернулась! — кто-то вскрикнул на лестнице.

— Не шали, Дюрика, — доносилось с веранды.

— Ица, Мица, где вы? — зазвенел во дворе испуганный голос, а в ответ с площадки долетело:

— Мы здесь, мама!

Посередине двора стоял господин Рендек, иначе говоря, Тыква, старший по дому, который в таких случаях чувствовал себя хозяином положения, поскольку мог проявлять свою власть. На его замечательно круглой голове красовалась серая каска. Время от времени он зажигал электрический фонарик и, заглушая трезвон, поднятый ударами пестика по рельсу, кричал:

— Не задерживайтесь! Живее! Они сейчас будут здесь! Эй, Шефчики, что вы там наверху копаетесь?! Немедленно сойдите вниз! Кто там мигает карманным фонариком, черт возьми?! Погасите сейчас же! Быстрее, быстрее, не задерживайтесь!

Габи вспомнил занятия по противовоздушной обороне, на которых их учили, что надо делать по сигналу воздушной тревоги. Но занятия совсем не походили на действительность, тогда и кричали меньше, и порядка было больше. Тыква не вопил так оглушительно, ни у кого не подвертывалась нога на лестнице, а если, например, требовалось показать, как помочь пострадавшему, то к нему тут же подбегали два санитара и оказывали первую помощь, хотя в ней, собственно, никто и не нуждался. Кстати, во время этих занятий Тыква никогда не кричал, как сейчас: «Вывих — это пустяки, потом можно вправить в два счета, главное, живее, живее, не задерживайтесь!» Теперь же все было наоборот, и Габи сам убедился, что занятия — это одно, а настоящая бомбежка — другое.

Наконец, несмотря на крики, вопли и приказы Тыквы, все жильцы спустились в подвал, потолок которого подпирали толстые бревна — а то вдруг попадет бомба, вот и рухнет им прямо на голову! В первом подвале вдоль стен выстроились в ряд скамейки, а во втором, кроме скамеек, стояли большие корыта и два огромных закопченных котла, поскольку раньше здесь была прачечная, и стены его пахли сыростью и плесенью.

Семье Габи в подвале было заранее отведено место в углу, как раз напротив двери. Отец сказал, что подвал этот самый прочный из всех, а мама добавила, что уже привыкла к нему, во всяком случае постарается представить себе, будто занята стиркой, и тогда воздушный налет покажется ей сущим пустяком. Габи ничего не сказал, только осмотрелся вокруг.

Он увидел то же самое, что и позавчера, и на прошлой неделе. Возле дверей сидели близнецы, послушные и удивительно похожие друг на друга, только Ица чуть-чуть похудее («Ничего не ест эта девчонка!» — жаловалась всегда ее мама), а Мица чуть-чуть полнее («Эта Мица ест все подряд», — постоянно хвасталась ее мама).

Позади близнецов, отодвинувшись как можно дальше от- остальных, будто боясь подцепить заразную болезнь, сидели Теребеши, забаррикадировавшись чемоданами и круглыми картонками для шляп. Они неподвижно и прямо, словно аршин проглотив, сидели на жесткой скамейке и никого не удостаивали взглядом. Ее превосходительство госпожа Теребеш смотрела только на своего мужа, господина Теребеша, а тот — на свои затянутые в лайковые перчатки руки, покоившиеся на серебряном набалдашнике трости. Господа Теребеши переехали в дом всего несколько дней назад, заняв пустовавшую раньше квартиру. Сложив в комнатах великое множество разных вещей, они сообщили дяде Варьяшу, что в их дом в провинции угодила бомба, превратив его в груду развалин, и что надолго они в этом нищенском пролетарском доме не останутся, поскольку господин Теребеш как-никак вице-губернатор в отставке и не привык жить в подобных условиях. Выложив все это одним духом, они накрепко сомкнули уста и ни с кем больше не пожелали разговаривать.

Вот и теперь они не обращали ни малейшего внимания на маму близнецов, уверявшую, что сегодня обязательно будут бомбить, потому что у нее ноет левая коленка, а это не к добру.

Вместо Теребешей в разговор ввязалась тетя Шефчик и рассказала, что после обеда она немножко вздремнула, так как все еще не может отоспаться после позавчерашнего сидения в подвале. И ей приснилось, будто почтальон принес письмо, похожее на шар, но едва она прикоснулась к письму, как из него выпрыгнула живая мышь и замяукала, а все это, если верить соннику, сулит большое несчастье.

— И без сонника ясно, что с девятнадцатого марта начались сплошные несчастья, — буркнул дядя Шефчик.

— Помолчите, сосед, помолчите! — предостерег его вечно отдувающийся дядя Розмайер и покосился по сторонам.

Эде сидел рядом с отцом, на которого походил как две капли воды, и от безделья глазел по сторонам. Заметив, что Габи смотрит на него, он помахал ему рукой, поднес палец к губам, зажмурил один глаз, покачал головой и поднял вверх левую руку. Это означало, что он знает какую-то тайну, и если Габи даст честное слово, что не проболтается, он расскажет ему о ней. Габи собрался было кивнуть — дескать, ладно, согласен, — как вдруг все умолкли и в дверях прачечной появились Комлоши с кошелками и сумками. А дядя Комлош даже нес на руке одеяло. Они осмотрелись и прошли в третий подвал, где раньше хранился уголь.

— Вот увидите, сегодня обязательно что-нибудь случится, — повторила тетя Шефчик.

В этот момент громовой раскат потряс подвал, висевшая на проводе электрическая лампочка закачалась.

Наступила мертвая тишина. Теперь, по инструкции, спасательной команде надо было привести себя в боевую готовность, а остальным завязать непринужденный разговор, чтобы в случае другого взрыва не возникло паники. Но вместо этого все, словно окаменев, молча поглядывали на потолок; даже сам господин Теребеш и тот устремил на него свой холодный взгляд, как бы ожидая, не обвалится ли он. В следующую секунду в дверях появился Тыква — в шлеме, с зазубренным топором за поясом — и громко возвестил:

— Эти бездельники вечно оставляют люк открытым, а тут ужасный сквозняк. Вот я и захлопнул люк, да так, чтоб век помнили.

И сразу выяснилось, что никто, оказывается, не испугался, все знали, что это не бомба, а что-то другое, ибо у бомбы совсем иной звук.

Когда разговор возобновился, Габи слез со скамейки и направился в третий подвал, именуемый попросту «угольной ямой». По пути он поманил пальцем Эде, чтобы тот следовал за ним. Но Эде остановился в дверях и заявил:

— Я не пойду. Папа сказал, чтобы я не дружил с такими, как ты.

— С какими? — удивился Габи.

— Не притворяйся, ты и сам знаешь.

— Ты что, сбесился?

— Сам сбесился, — отчеканил Эде.

Габи подошел к Эде.

— А ну, повтори еще раз.

Но Эде подмигнул, осклабился и, наклонившись к уху Габи, прошептал:

— Да брось ты блажить, я знаю одну тайну. Очень важную.

— Нет, повтори, что ты сказал, — уперся Габи.

— Тайну про господина Шербана, — снова зашептал Эде, стараясь заинтересовать Габи.

И попал в самую точку. Услыхав имя господина Шербана, Габи сразу позабыл про свою обиду и вплотную прижался к Эде. Тот взволнованно, еле слышно проговорил:

— К господину Шербану забрались воры. Вчера его не было дома, а кто-то расхаживал по его квартире. Он живет как раз над нами, и все хорошо слышно. Вор даже насвистывал. Надо бы все толком разузнать.

— Обязательно разузнаем, — пообещал Габи.

Наверху с нарастающей силой завыли сирены, оповещая, что опасность с воздуха миновала. Габи хотел было отыскать господина Шербана в подвале, но Эде ухватил его за рукав и выпалил скороговоркой:

— Никому ни слова. Мы вдвоем обо всем узнаем. Вот увидишь, на что я способен.

Мимо них прошли Комлоши. Завидев их, Габи поздоровался и спросил:

— Боялась, Дуци?

— Ни капельки не боялась, — ответила Дуци, покусывая кончик косички.

— И не бойся, потому что я с тобой, — подбодрил ее Габи и, вырвавшись из рук растерянно моргавшего Эде, убежал.

Но зря он бежал, господина Шербана в подвале уже не было, а на узкой лестнице толпилась такая уйма народа, что пройти по ней было просто невозможно. Делать нечего — пришлось Габи дожидаться своей очереди, а тут еще послышался голос отца за спиной:

— Габи! Габи! Куда это он запропастился?

— Я здесь! — крикнул Габи.

Так-то оно так, но ответ его был не точен, ибо, хотя он и топтался внизу на лестнице, мысленно был уже давным-давно в квартире господина Шербана: открывал одну за другой двери искал того самого Яноша Чепаня, или, иначе говоря, Андраша Келемена. Лишь однажды встретился он с ним в день рождения. С тех пор произошло столько интересных событий, что он напрочь позабыл о его существовании. Да как тут не позабыть, если, например, закрылись на три дня все кинотеатры, потом начались воздушные тревоги, а в школе Гараи, Шварца, Рону, Халмоша и очкастого Каснара почему-то посадили на отдельную парту и не разрешили к ним подсаживаться. Словом, хлопот полон рот — ведь до всего приходилось докапываться самому. Вполне понятно, что думать о чем-то другом — ну, например, о дяде Келемене — просто не хватало времени. Между тем, если поразмыслить, получалось как-то не очень хорошо с его стороны, пожалуй, даже плохо. В самом деле: господин Шербан показал ему микроскоп, а он и думать забыл о докторе Шербане, и о том, что, может быть, доктор нуждается в его помощи.

Все это пронеслось у него молнией в голове, пока он топтался на нижней ступеньке лестницы и мысленно обходил квартиру доктора Шербана. Его так и подмывало побежать к доктору, но время было позднее — перевалило за полночь; слишком уж долго просидели они в подвале. Да и как объяснишь, что у него срочное дело к доктору Шербану? Ведь о тайне и заикнуться нельзя — на то она и тайна. Плохо, конечно, то, что и Эде кое-что разнюхал, а именно Эде ни в коем случае нельзя посвящать в тайну, это совершенно исключено.

Даже в постели не покидали его эти тревожные мысли, и когда он, наконец, неожиданно заснул, все равно терзали его по-прежнему.

Утром с необычным рвением, чем легко мог вызвать подозрения, он умылся, оделся и, даже но пожаловавшись на боль в горле, или в животе, или же в спине, помчался в школу. Но, добежав до ворот, он вдруг остановился, опасливо покосился по сторонам, снова прошмыгнул в дом и позвонил к доктору Шербану.

Ждать пришлось до ужаса долго, а ведь это было очень опасно, так как со двора его легко могли заметить. Он пытался сжаться в комочек, слиться с дверью и очень жалел, что нет у него плаща или шапки-невидимки.

Наконец за дверью раздался сонный голос доктора:

— Кто там?

— Это я, — выпалил Габи, — здравствуйте!

Ключ повернулся, дверь открылась, и господин Шербан оглядел Габи с головы до ног.

— Чего тебе? — щуря глаза, спросил он. — Может, ты ошибся, решив, что здесь школа?

— Нет, нет… — пробормотал Габи и юркнул в дверь.

В прихожей он осмотрелся. На вешалке рядом с пальто и помятой шляпой доктора Шербана висели серое пальто и черная шляпа. Пахло дымом от сигарет, хотя доктор Шербан не курил.

— Господин Шербан, речь идет о важном деле, — многозначительно сказал он.

— В половине восьмого утра? Вместо того, чтобы быть в школе? — удивился доктор.

— Да, в половине восьмого утра, вместо того, чтобы быть в школе, господин Шербан… Понимаете… вчера вечером Эде взял с меня клятву и рассказал по секрету, что, когда вас не бывает дома, к вам приходит грабитель. И грабитель этот какой-то чудной — даже он насвистывает и, — Габи взглянул на вешалку, — оставляет здесь свое серое пальто и черную шляпу. Я, конечно, знаю, что это не грабитель, но так мне сказал Эде.

Доктор Шербан тоже взглянул на вешалку и махнул рукой.

— Видишь ли, эти вещи забыл здесь один мой друг.

— И дым тоже? — спросил Габи.

Доктор Шербан потянул носом и кивнул.

— Да, очевидно, и дым.

Рот у Габи скривился: еще мгновение — и из глаз брызнут слезы.

— Вы не любите меня, господин Шербан, — тихо прошептал он. — А я-то думал, что вы мне друг.

Господин Шербан молча посмотрел на Габи и протянул ему руку. Габи вложил свою руку в огромную ладонь доктора и серьезно сказал:

— Знаете, я хочу сознаться в одной вещи… Тогда, в мой день рождения, когда мы застали в комнате одного вашего друга, я случайно все слышал. Нет, я не нарочно, честное слово… все это получилось случайно. И я даже слышал, что тот дядя не ушел, а спрятался на кухне и там ждал, пока я не уйду. Я, конечно, знаю, что никаких грабителей у вас не бывает, но вот Эде думает по-другому. Потому-то я и решил все рассказать вам. А теперь я иду в школу, сегодня первый урок географии, а я еще не выучил границы нашей родины…

Господин Шербан внимательно выслушал все, что выложил Габи, и дружески улыбнулся:

— Если у тебя болит горло или живот, я охотно дам тебе справку об освобождении от занятий. Она без труда спасет тебя от невыученного урока.

— Я пришел не за этим, — запротестовал Габи.

— Знаю. Ты замечательный мальчуган, Габи. Давай договоримся: ты забудешь о тайне, сейчас пойдешь в школу, а после обеда придешь ко мне. Посмотрим что-нибудь под микроскопом. Надеюсь, ты помнишь, что микроскоп — это трубка, в которую можно увидеть невидимое? Так вот я обещаю, что сегодня ты увидишь кое-что поинтереснее, чем в прошлый раз. Ну как, договорились, а?

— Договорились! — крикнул Габи уже с лестницы.

Сидя на уроках, он все утро ломал себе голову: что же покажет ему доктор?

В полдень он мигом проглотил обед, хотя на обед была овсяная каша, которую он терпеть не мог, считая ее самой невкус- ной едой, и, когда был совсем маленьким, ел ее только в том случае, если мама рассказывала ему сказку…

Возле перекладины его уже поджидали братья Шефчики, близнецы и Эде. Все они молча наблюдали за Денешем, который учил Дюрику ходить по перекладине. Дюрике поначалу понравилось это занятие, но потом он наотрез отказался расхаживать по перекладине, заявив, что не желает быть канатоходцем и лучше станет пожарником или кондуктором.

Габи стрелой промчался мимо поджидавших его друзей и, на ходу приложив палец к губам, молча кивнул Эде, который подмигнул ему в ответ и таинственно прошептал старшему Шефчику: «Начинаем расследовать». Потом, прикинувшись, будто сказал он это между прочим, сразу заговорил о другом: о том, что у них в корчме продали сегодня сто двадцать четыре обеда и триста пятьдесят две кружки пива, так что дела у них идут очень неплохо… Похоже, мол, что немцы оккупировали Венгрию лишь для того, чтобы процветала корчма Розмайеров… Все трое Шефчиков, разинув рты, слушали разглагольствования Эде и, хотя они уже пообедали, готовы были, казалось, шутя проглотить эти самые сто двадцать четыре обеда, а вдобавок и ту двойную порцию перченого сала, которую заказал себе на завтрак немецкий унтер.

Как раз в тот момент, когда Габи поставил ногу на первую ступеньку, во дворе раздался вдруг дикий визг. «Может, поймали мышь? — подумал он с завистью. — А может, бьют Эде? Тоже не плохо». Сгорая от любопытства, он остановился и прислушался. Ждать пришлось недолго. На шум из дворницкой выбежал дядя Варьяш и, размахивая палкой, закричал:

— Марш! Марш отсюда!

Ребята, стоявшие у перекладины, вмиг разбежались кто куда. Про Дюрику, наверно, забыли, потому что он орал во все горло:

— Ой-ой-ой! Сейчас упаду! Сейчас упаду! Ой-ой-ой!

Габи взбежал на несколько ступенек, чтобы из окна лестничной клетки посмотреть, что делается во дворе. Но едва он выглянул в окно, как на лестнице послышались шаги. Скосив глаза в сторону, Габи увидел спускавшегося высокого бородатого человека в сером пальто и черной шляпе. А Дюрика тем временем все не переставал вопить, не решаясь слезть с перекладины. Но вот к нему подошел дядя Варьяш. Увидев в руке дворника палку, Дюрика в ужасе закричал не своим голосом. Дядя Варьяш взял Дюрику за руку и ласково сказал:

— Эх ты, глупыш! Не бойся! Я проведу тебя по перекладине! Не упадешь! Ну, иди же!

И дядя Варьяш двинулся вперед, отсчитывая: «Раз-два, раз- два».

А насмерть перепуганный Дюрика, так и не сказав ему, что за славой он не гонится и вместо канатоходца будет лучше пожарником или кондуктором, присмирел и покорно пошел по перекладине: раз-два, раз-два, раз-два… Так они дошли до конца, а потом повернулись и двинулись обратно — дядя Варьяш по земле, а Дюрика по перекладине. Разбежавшиеся было ребята с любопытством следили за ними кто из подворотни, а кто из дверей бомбоубежища.

Габи, досмотрев этот спектакль, подошел к двери доктора и позвонил. Доктор Шербан не заставил его ждать и тотчас же открыл дверь. Войдя, Габи осмотрелся и сразу заметил, что черная шляпа и серое пальто исчезли, а в комнате настежь распахнуты окна, и обшарпанные, зеленоватые кресла, похожие на дряхлых стариков, впитывая в себя весеннюю прохладу, как бы жаловались: «Мы не привыкли к такому холоду, мы уже старенькие, к тому же проветривают обычно утром…»

Очевидно, доктор Шербан услышал жалобы продрогших на сквозняке кресел и пояснил:

— Очень уж здесь душно, вот я и открыл окна…

Габи кивнул, забрался на одно из зеленоватых кресел, уперся локтями в колени, положил подбородок на кулаки и стал ждать. Доктор Шербан сел напротив, посмотрел поверх очков на Габи и заговорил:

— Мне очень хотелось тебе показать одного интереснейшего человека, но, к сожалению, ему пришлось уйти раньше времени даже захватить с собой свое серое пальто. Но не беспокойся, скучать мы не будем. Я расскажу тебе сказку. Хорошо?

Габи собирался было сказать, что он очень любит сказки, но доктор Шербан, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Возможно, сказка эта про того самого человека. Вот послушай. Ты знаешь, что я врач, а поэтому и говорить буду о болезнях. Итак, с чего обычно начинается болезнь? Живет себе на свете человек, он здоров и ни на что не жалуется. Но вот приходит день, когда у него разламывается от боли голова, першит в горле, подскакивает температура. Что же случилось? А то, что на человека напали крохотные, невидимые простым глазом существа и свалили его с ног. Существа эти, вызывающие болезнь, именуются бактериями. Разглядеть их можно только под микроскопом, и вполне понятно, что человек по сравнению с бактерией — это целая страна. Тем не менее бактерии одолевают человека, набрасываются на него, проникают всюду и могут привести его к гибели.

— А откуда они берутся, эти самые бактерии? — спросил Габи.

— Они живут обычно в воздухе или в воде и поджидают подходящего для них момента. А момент этот наступает обычно тогда, когда человек по какой-либо причине ослабеет. Скажем, от голода, потому что ему нечего есть. Или от бессонницы, потому что ему негде спать, или от холода, потому что ему не во что одеться… Но бывает и другая причина — чисто внутреннего порядка. Желудок, легкие или сердце не справляются со своей работой, и поэтому организм быстро ослабевает. В таких случаях бактерии приходят в неописуемый восторг: «Ага! Пришло и наше время, организм человека ослаб и сопротивляться уже не в силах». И они бросаются в атаку, обрушиваясь на ослабленный, беззащитный организм.

— И человек погибает? — взволнованно спросил Габи.

— Ну нет, — возразил доктор. — В таких случаях организм мобилизует все свои силы и ожесточенно сопротивляется. В бой вступают, например, красные кровяные тельца, от которых у тебя такая красная кровь, и усиленно поставляют необходимый для организма кислород. Белые же кровяные тельца тоже рвутся в бой и уничтожают бактерии-оккупантов. Разгорается великое сражение между войсками сопротивления и оккупантов. Ведь речь идет о здоровье, о самой жизни! Внешне борьба эта почти незаметна. Больной лежит неподвижно в постели, и даже кажется, будто он сдался на милость оккупантов. Однако там, в организме, идет невидимая глазу, но ожесточенная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, в которой обе стороны прибегают и к военным хитростям, и ко всякого рода уловкам. Кровяные тельца иногда…

— Надевают серое пальто и черную шляпу… — вставил Габи.

— Если понадобится, да, — кивнул доктор Шербан. — А почему бы нет? Ведь в конечном счете речь идет о жизни и смерти. Кроме того, на подмогу организму приходит лекарство. Иногда оно бывает горьким, невкусным, и тем не менее оно излечивает, убивая бактерии-оккупантов. И знай еще одно: больной должен напрячь все свои силы, дабы одолеть болезнь. Подобное стремление мы, врачи, называем внутренним сопротивлением. И это самое главное. Ибо если нет в организме кровяных телец в этаких серых пальто и черных шляпах, способных сопротивляться, то никакое лекарство не поможет. Одним словом, если хочешь исцелиться, то надо непременно помогать своим воинственным кровяным тельцам и обязательно пить лекарство, будь оно даже горьким. И помочь в этом может хороший врач. Вот что я хотел тебе рассказать.

Он умолк. Габи затаив дыхание смотрел на него, затем задумчиво спросил:

— Скажите, господин Шербан, а вы хороший врач?

— Во всяком случае, очень хочу им быть и стараюсь делать все, что могу, — серьезно ответил доктор Шербан.

— Тогда я понял все, о чем вы рассказали мне, господин Шербан, — закивал головой Габи. — И еще скажите мне, может ли из меня получиться одно из таких… как их…

— Кровяных телец?

— Да.

— Если ты понял, о чем я тебе говорил, то ты уже стал им, — улыбнулся доктор Шербан.

Но тут в прихожей раздался звонок, и на пороге появилась какая-то женщина. Хочешь не хочешь, а Габи пришлось уйти.

Во дворе дядя Варьяш все еще водил Дюрику по перекладине. Остальные давным-давно уже вышли из своих укрытий и, обступив учителя и ученика, весело их подбадривали: «Ну-ка, еще разок!» Дуци, облокотившись на подоконник, стояла у окна и смотрела во двор. Габи помахал ей рукой: мол, спускайся вниз. Дуци отрицательно замотала головой. Габи хотел было спросить, почему она не может спуститься вниз, но в этот момент к нему подошел Эде и шепотом поинтересовался, как обстоит дело с расследованием. Габи пристально посмотрел на него и, окончательно убедившись, что говорить с Эде о Сопротивлении ни в коем случае нельзя, пустился в пространные объяснения. Он принялся рассказывать ему, будто доктор Шербан проводит опыты над новым препаратом, который будет испытывать на собаке и канарейке. Так что по квартире ходила эта самая собака, а свистела канарейка. Когда Габи пересказал свою хитроумную историю, окно у Комлошей захлопнулось и Дуци исчезла. Потом одна за другой протяжно завыли сирены, но на сей раз возвестили они не о воздушном налете, а о конце рабочего дня на заводах и фабриках. Вскоре пришел с работы отец. Хмурый и усталый, он держал в руке кастрюльку, в которой обычно забирал с собой на завод обед. Габи подскочил к нему и взял у него пустую кастрюльку.

Братья Шефчики тоже вышли за ворота и стали поджидать дядю Шефчика.

Во двор припожаловал какой-то человек в черном котелке и черном зимнем пальто и позвал дворника. Дядя Варьяш поставил наконец на землю Дюрику и, приосанившись, подошел к незнакомцу.

На кухне у Розмайеров глухо зазвенела железная ступка, на втором этаже женский голос затянул какую-то грустную песню, двор заполнился треском и запахом перетапливаемого сала, которое прислали Колбе из провинции.

Все выглядело мирно и буднично, если бы не самолеты в небе.

Габи с задачником в руке уселся на пороге и стал решать задачку, в которой спрашивалось, за сколько дней построят дом десять каменщиков, если один каменщик может построить его за десять дней. Но решить задачку было ему не суждено. И все потому, что, едва он уселся на порог, как мирную тишину нарушили дикие крики. В тот же миг на балкон выскочили братья Шефчики, высунулись из-за двери Ица и Мица, а из окна закричал Дюрика: подождите, мол, его, он сейчас выйдет.

Габи вылетел на улицу. Со стороны Сегедского шоссе, жалобно скуля и подпрыгивая на трех ногах, бежала собака. Следом за ней с криком мчался немец в черной форме. Он размахивал револьвером и, побагровев от гнева, орал, что немедленно прикончит собаку.

Габи понял, что медлить нельзя.

Оглянувшись назад, он увидел, что позади него уже стоят братья Шефчики. Он что-то быстро сказал Шефчикам, и те с диким воем выбежали на улицу, прямо навстречу немецкому солдату. Впереди бежал Петер, следом за ним Янчи и Шани, и, наконец, Денеш, хотя его никто и ни зачем не посылал. Поднимая облако пыли, они во все горло орали:

— Держите вора! Держите вора!

И тут из ворот вдруг выскочил Габи, подхватил собачонку и нырнул под лестницу. Собачонка забилась в угол и перестала скулить.

Братья Шефчики и Денеш промчались мимо немецкого солдата. Тот растерянно остановился, не зная, кто вор и кого из четверых бегущих надо задержать. Когда он наконец опомнился, собака уже исчезла. Тогда он вышел на середину улицы и, размахивая револьвером, коверкая немецкие и венгерские слова, закричал, чтоб ему тотчас же отдали собаку, которую он на глазах у всех убьет, раз она утащила у него сало. Эту собаку, мол, специально обучили воровать. Потом он принялся заглядывать во все дворы, но Габи к тому времени как ни в чем не бывало сидел на пороге и усердно решал задачку, а Шефчики вместе с Денешем куда-то исчезли.

Немецкий солдат так и ушел ни с чем. И тут же из ворот высунулись Шефчики и Денеш.

— Габи! — окликнули они его. — Взял собаку?

— Конечно, взял, — ответил Габи, взглянув на них.

Ребята залезли под лестницу и там увидели свернувшегося клубком белого, пушистого щенка. Янчи Шефчик усомнился было, живой ли он. Но щенок оказался живым и, скуля, лизал левую заднюю лапу; на каменном полу расплылось красное кровавое пятно.

— Наверно, солдат попал ему в лапу, — решил Габи.

Щенок поднял вверх печальные глаза, словно хотел сказать: «Да, именно так и было», — и снова принялся зализывать лапу.

— Надо бы его перевязать, — сказал Шефчик-старший.

Так-то оно так, но кто перевяжет? Дядя Шефчик токарь и ничего не смыслит в медицине, вот если бы понадобилось выточить щенку новую лапу, тогда другое дело. Отец тоже не помощник в таких делах — ведь заводским вахтерам вряд ли приходится перевязывать собакам раны. Остается Тыква, который окончил курсы первой помощи, но разве можно к нему обратиться! Конечно, нет.

— Знаете что? Давайте отнесем щенка к господину Шербану, — предложил Шани Шефчик.

— Ну и дурак ты, Шани! Доктор Шербан не лечит зверей, — возразил Петер.

— Вовсе и не дурак, потому что это не зверь, а щенок, — возразил Шани.

Габи не стал спорить, а молча подхватил скулящего щенка на руки и понес его на второй этаж. Пришлось подождать, так как у господина Шербана кто-то был на приеме. Щенок тихонько и жалобно скулил и изредка лизал Габину щеку. Наконец посетитель ушел, и Габи со щенком в руках вошел в докторский кабинет. Доктор Шербан ни о чем не спросил, а сразу приступил к делу. Габи тем временем рассказал ему историю спасения щенка.

— А как же его зовут? — спросил доктор.

— Я у него спрашивал, да он не говорит, — засмеялся Габи.

— Тогда давай назовем его Пушком. Недаром он пушистый и белый, — предложил доктор Шербан.

— Пушок! Пушок! — крикнул Габи, и, как ни странно, словно услыхав свое имя, щенок вильнул хвостом и лизнул Габи в щеку.

Теперь у них была своя настоящая собака. Правда, прыгала она на трех лапах, так как на четвертой красовалась толстая белая повязка, — и все-таки это была настоящая собака, белая, пушистая, с носом-пуговкой, будто пришитым к морде черными нитками. Все это верно, но где держать Пушка? Ни отец, ни дядя Шефчик не очень-то любят собак. Но разве можно бросить на произвол судьбы щенка, которого он вырвал из лап смерти! Да и сам Пушок, наверно, так же думал — недаром он умильно вилял хвостом и все старался лизнуть в щеку Габи, в тяжком раздумье сидевшего на лестнице. Нет, нет, бросить Пушка в беде ни в коем случае нельзя. Он чуть было не пал жертвой немцев, так что позаботиться о нем — дело их чести. Ведь позаботился же, к примеру, господин Шербан о человеке в черной шляпе и сером пальто.

Братья Шефчики, конечно, не знали обо всем этом, а только видели, что Габи, задумавшись, сидит на лестнице, морщит лоб и время от времени отстраняет рукой вертевшегося возле него Пушка. Потом они увидели, что Габи встал и со щенком на руках направился прямо к себе домой. Поэтому, не теряя ни минуты, они встали под окном Климко, чтобы подхватить на руки Пушка, если отец Габи вышвырнет его из окна. Больше того, они были готовы подхватить даже и самого Габи.

Когда Габи миновал прихожую, осталось сделать всего пять или шесть шагов, чтобы оказаться, наконец, в комнате. И за этот короткий путь он мысленно перебрал все возможные варианты, которые могли бы решить судьбу Пушка. Отец наверняка спросит: «Что это у тебя в руках?» Вот тогда-то он удивленно посмотрит на Пушка и воскликнет: «Глядите-ка, щеночек, а я его и не заметил!» Или безразличным тоном ответит: «Это? О, пустяки! Всего-навсего львенок, мне его подарили в зоопарке, но не бойтесь, он ручной». А возможно, он даже не станет дожидаться отцовского вопроса, а сразу заявит: «Я попросил его на несколько дней, в субботу придется вернуть…» Наконец он решил запрыгать вокруг стола и восторженно завопить:

«Папа, папа! Смотри, что я нашел! Вот повезло!»

Он так и сделал. Отец подозрительно покосился на сына, так как хорошо знал это Габино «везение», которое однажды явилось домой в облике дохлого воробья, в другой раз — ворчливого ежа, а в третий — сердитой черепахи. И он задал тревожный вопрос, который заранее прозорливо предвидел Габи:

— Что это у тебя в руках?

— Щенок! Настоящий щенок! — радостно воскликнул Габи, чувствуя, как замирает сердце. — Знаешь, его зовут Пушком. Он будет стеречь дом. А если при бомбежке наш дом рухнет, то он будет лаять, и тогда нас откопают. Он и раненых, наверно, умеет разыскивать, потому что Пушок очень умный щенок…

— Уж как-нибудь обойдемся без собаки. Отнеси туда, где взял, — беспрекословно распорядился отец.

— Туда я его не отнесу, — всхлипнул Габи.

— Почему?

— Потому что он там погибнет.

— Ты стащил его у живодера?

— Хуже, — ответил Габи. — У немецкого солдата в черной форме.

И он поведал отцу историю спасения Пушка.

Отец молча слушал и, когда Габи замолк, спросил:

— Ну и кто будет его кормить, кто будет ухаживать за ним?

— Все ребята! — возликовал Габи и вне себя от радости побежал на кухню, чтобы выпросить у матери старую, запылившуюся корзину без ручек, висевшую на двери чулана, которую неведомый корзинщик будто специально предназначил под жилье для Пушка. Потом он настелил в корзину тряпок и поставил ее под плитой. Пушок забрался в свой дом, свернулся калачиком и сразу заснул. А Габи от радости и гордости, что выполнил свой долг, казалось, будто теперь он достоин награды. Или хотя бы того, чтобы и его приняли в число тех самых… невидимых борцов…

Но награды он никакой не получил.

На следующее утро, когда он, не выспавшись из-за ночного налета, щуря сонные глаза, вышел на улицу, то с удивлением увидел, что по ней ходят люди с орденом на груди, похожим на желтую звезду. Они носили орден на левой стороне груди, прямо над сердцем, и, судя по их поведению, вовсе не гордились своей наградой. Скорее, наоборот. Сначала Габи хотел было приветствовать их взмахом руки, но потом передумал.

Его недоумению не было границ, когда он вошел в класс, во второй «В», и увидел, что все, кто сидел за отдельными партами, носят такие же желтые звезды. Он посмотрел на других — нет ли у них таких же звезд? Нет, у других их не было. Между тем Пернес гораздо лучше учился, а Молдаван гораздо лучше вел себя, чем любой из «звездных». Он спросил у сидевшего впереди Черника, почему именно те, что сидят за отдельными партами, получили награду.

— Чтобы их можно было отличить от других, — ответил Черник.

— Глупости, — отрезал Габи, — их и так легко отличить. Один Гараи, другой Шварц, третий Рона, четвертый Халмош. А Каспара и подавно — он в очках.

— Нет, не глупости, — парировал Черник. — Им велят носить звезды потому, чтобы все знали, кто они такие.

«Нет, это все-таки награда», — опять подумал Габи, но возражать Чернику не стал. А тот все продолжал:

— Потому, что именно они во всем виноваты…

— В чем?

— Во всем.

— Но все-таки в чем? — настаивал Габи.

— Ну, вообще… во всех бедах…

— Гараи?

— Не один Гараи, а все они.

— Тогда, скорее, Каснар, он в очках и ужасно хитрый.

— Да не Каснар. Говорю тебе, что все они. Но теперь им уже не выкрутиться, на них будут смотреть как на прокаженных, если не хуже… Вот увидишь! Мы навсегда разделаемся с ними. Так мне говорил брат Шлампетер…

— Ерунда все это, — перебил его Габи. — Тебя зовут Черник, значит, и брат твой Черник, а не какой-то там Шлампетер…

— Ох и осел же ты! Ведь те, кто вступил в нилашистскую партию[2], называют друг друга братьями, а этот Шлампетер друг моего брата, и оба они нилашисты. Вот и получается, что Шлампетер — брат моего брата и мой брат. Все это объяснил мне Шлампетер, когда приходил к нам…

Больше сказать Черник ничего не успел, так как в класс вошел учитель и начался урок арифметики.

На перемене Габи подошел к сидящим на отдельной парте и спросил, правда ли, что они во всем виноваты. Никто ему не ответил: опустив головы, ребята молчали, только Каснар угрюмо посмотрел на него из-за очков, а Рона отвернулся и заплакал. «Наверно, Рону мучает совесть, — подумал Габи. — Он небось один во всем виноват, и теперь ему стыдно, что из-за него и остальным приходится носить желтые звезды».

Он сказал Чернику, что Рона плакал и наверняка во всем один виноват. Но Черник снова обозвал его ослом и даже постучал согнутым пальцем по лбу. Габи хотел было дать ему тумака, по тут Черник принялся объяснять, что брат Шлампетер говорил ему, будто во всем виноваты евреи: из-за них, мол, и война и вообще все беды, и мы, дескать, должны быть благодарны Гитлеру за то, что он сразу распознал это. Вот немцы и приказали всем евреям носить на груди желтую звезду для того, чтоб их можно было отличить и задержать, если они попытаются сбежать. Но как бы то ни было, скоро с ними окончательно разделаются: всех арестуют и казнят… Понятно?

Услыхав слова «Гитлер» и «немцы», Габи больше уже ни о чем не расспрашивал Черника, потому что сразу же вспомнил о Пушке с перевязанной лапой и подумал, что, наверно, и Пушок во всем виноват, так как немец в черной форме хотел пристрелить его… Да и, пожалуй, самому Габи тоже надо носить желтую звезду, если выяснится… Вспомнил он и о Яноше Чепане, по имени Андраш Келемен, в сером пальто и черной шляпе, и о кровяных тельцах…

Вот почему, возвращаясь домой, он всякий раз приветливо махал рукой тем, у кого замечал желтый орден. А когда увидел Дуци с такой же звездой на груди, то не стал дергать ее, как обычно, за косички, а позвал ее в кухню и показал Пушка.

— Видишь, у нас есть собака, — сказал он ей. — Она очень нам нужна. Ей бы тоже надо носить вот такую звезду, потому что ее хотел убить немец. Но мы ее спасли. Правда, Пушок?

Но Пушок ничего не ответил, только вильнул хвостом, а потом, улучив момент, лизнул Дуци в щеку и с довольным видом улегся на свое место.