"Шишкин лес" - читать интересную книгу автора (Червинский Александр)

1

Сверху мне видно, как в чернильно-темном озере отражается мой самолет, одномоторный «ЯК-18».

Разворачивается подо мной многоцветный подмосковный пейзаж. Август, но лес уже желтеет. Церковь белая. Кладбище зеленое. На лугу стог с длинной фиолетовой тенью. На траве загорает девушка в купальнике. Она смотрит на самолет и машет мне рукой. И тут что-то грохает, и мотор умолкает.

Все произошло так быстро, что я даже не успел испугаться. Я только понял: сейчас самолет разобьется и я умру, а надо еще успеть додумать какую-то мысль. Обязательно надо успеть додумать. Ведь я думал о чем-то страшно важном. Только бы вспомнить о чем. Ага. Вспомнил. Кто я? Об этом я думал. Кто я? Вообще, что такое я?..

Самолет круто пикирует и исчезает за лесом. Взрыв. Багровое зарево. Поднимается к небу густой черный дым.

Вот и все. Меня нет.

А полет продолжается. Пока я не додумаю, о чем думал, полет продолжается. Пока не додумаю, время остановилось.

Черный дым на месте катастрофы остался позади, и полет продолжается.

Над лесом. Над излучиной реки.

За рекой деревня. Картофельное поле. Мусорная свалка.

О чем же я думал? Ну да, конечно, — кто я? Что такое это мое я? Черт знает сколько лет живу на свете и не понимаю самой простой вещи — где кончаюсь я и начинается все остальное. Где граница между мной и этой деревней, этой картошкой, этим лесом и этой мусорной свалкой?

Полет продолжается. Подо мною щит с рекламой французской косметики. За ним новенькие особняки богатых, настоящие замки с башенками и блестящими на солнце медными крышами. За ними железная дорога, станция электрички с палатками и рынком, стеклянные ряды парников, старый дачный поселок, высоченные сосны, а вот и наш дом.

Где граница между мной и Шишкиным Лесом? Этот дом — наш уже больше ста лет. Значит, этот дом тоже в какой-то степени я. А рядом дом Левко, особняк за кирпичным забором с железными воротами. Они тоже живут здесь с незапамятных времен. Выходит, наши соседи Левко — это тоже немножко я.

Дом Левко, огромный, каменный, построен на месте старого недавно. А наш дом все тот же, что сто лет назад, только оброс верандами, балкончиками и мансардами.

Вот все наши сидят за столом в просторной закопченной кухне с дубовыми шкафами и полками, заставленными в разные времена и разными поколениями керамикой, пыльными заграничными бутылками, медью и гжелью. Озабоченно молчат. Ждут меня.

Между моим я и моей семьей уж точно нет никакой границы. Генетика, в конце концов. В каждой их клеточке живу я. Но не только, конечно, генетика. Я их люблю. И опять непонятно — эта любовь родилась вместе со мной и умрет вместе со мной? Или была до меня и будет после?

Эта пожилая красивая женщина в кухонном переднике — моя жена Нина. У нас уже взрослый сын. И даже внук. Сейчас Нина стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюльке и молчит. Она всегда молчит или говорит какие-нибудь самые простые вещи. Например: «Доброе утро». Или: «Надо забрать вещи из химчистки». Или: «Обед готов». Но скоро она узнает, что со мной случилось, и начнется черт знает что.

А этот довольно толстый рыжий старик — мой папа, Степан Сергеевич Николкин. Он знаменитый писатель. Ему восемьдесят пять лет, но все зовут его Степа.

Степа насыпает сушеную рябину в десятилитровую бутыль.

— Ну разве это дело? — говорит Степа. — Опять в доме водки нет. А вот президент в гости п-п-приедет и скажет: налейте-ка мне, Степа, вашей рябиновой. А рябиновой-то и нет. Всю в-в-вылакали.

Папа заикается и косит под маразматика, но очень крепок и в совершенно ясном уме. Вы все в детстве читали его книжку «Наша история». Помните, как там у него: «В русской истории встречаются и хорошие люди, и дурные. Но сама наша история не хороша и не дурна. Это, ребята, просто наша история. И другой у нас нет».

А это мой внук Петька. Вгрызается в грушу, размазывая ее по физиономии.

— Извини, П-п-петр, — обращается к нему Степа, — но руками грушу не едят.

— А почему?

— А п-потому, что едят ее ножом и вилкой.

— А почему?

— Да уж такое у нас семейство, — терпеливо объясняет Степа. — Посмотри, как ест твой папаша.

Петькин папаша — это мой единственный сын Константин, Котя, бородатый, с серьгой в ухе интеллектуал. Он ест, глядя в книгу.

— Видишь, он ест ножом и вилкой, — продолжает Степа. — И твой дедушка всегда так ест. Ножом и вилкой.

Это он обо мне.

— И я тоже так ем. Ножом и вилкой, — развивает свою мысль Степа. — И мой п-папаша, твой, соответственно, прапрадедушка, тоже груши ел не руками, а ножом и вилкой. И его папаша...

— Степа, а ты когда умрешь? — прерывает его Петька.

— А п-почему тебя это в-в-волнует?

— Мама сказала.

— Что она сказала?

— Что ты нас всех переживешь.

— Петька, замолчи! — вопит его мама.

Жену моего сына зовут Таня. Волосы ее выкрашены в зеленый цвет. У Коти серьга в ухе, а у этой — в ноздре.

— Не говорила я этого! — вопит Таня.

— Говорила, говорила! — настаивает Петька.

— Котя, вели своему ребенку замолчать! Ты же все-таки отец!

Котя мычит и пожимает плечами.

— Товарищи, я даже случайно такого брякнуть не могла! Петька перепутал. Это вообще не я сказала! Я Степу тут вообще больше всех уважаю. Я вообще считаю, что он живой классик.

— Я понимаю, что я всем под-д-днадоел, — вздыхает Степа, — но я не собираюсь жить вечно. Не бойся, Петька, я умру раньше тебя.

— Когда? — живо интересуется Петька.

— Петька, ну ты вообще! — вопит Таня.

Она всегда так разговаривает — слишком громко. Бедный, бедный мой Котя.

— Петька хоть не темнит, — говорит Степа, — а вы все темните.

— Мы никто не темним! — кричит Таня.

— Вы же сюда не случайно все сегодня приехали. Зачем вы п-п-приехали? — спрашивает Степа.

— Мы хотим кое о чем поговорить с тобой и дядей Лешей, — говорит Маша.

Маша — моя племянница, дочь моей покойной сестры Ани. Маше тридцать пять лет. Она принципиально не употребляет косметики, носит просторное холщовое платье, распущенные волосы и простые деревянные бусы. Начинала она как художница, теперь торгует картинами.

— О чем же вы хотите поговорить? — спрашивает Степа.

— А вот пойдем, я тебе покажу, — говорит Маша.

— Что?

— Пойдем. Пойдем.

И уходит из кухни в гостиную. Степа идет за ней. Следом торопится Петька.

Мебель в гостиной, как и везде в нашем доме, старинная, изящная и не куплена в антикварном магазине, а стояла тут всегда. Все стены увешаны фотографиями, театральными эскизами, картинами и рисунками разных времен и эпох прошедшего века. Степа живет здесь постоянно, хотя у него есть городская квартира, и он иногда ночует в Москве. У всех наших есть свои квартиры и дачи, но когда-то мы все жили в Шишкином Лесу. Все дети выросли здесь.

— Вот, пожалуйста, хотя бы это окно, — показывает Маша и толкает оконную решетку. — Вот эта решетка. Она вообще не запирается. И, сколько я себя помню, не запиралась. В один прекрасный день сюда влезут и все сопрут. Ты, Степа, хоть представляешь себе, сколько все эти вещи стоят?

— Я с этой точки зрения никогда об этом не думал, — морщится Степа. — Для меня это просто наша п-память. И чего вдруг сопрут? Все революции и войны этот дом выстоял — и не сперли, а тут вдруг сопрут.

— Но тут одна только живопись стоит четыре миллиона триста пятьдесят тысяч долларов.

— Ну, это ты з-з-загнула, — удивляется Степа.

— Нет, я точно подсчитала. Я все-таки профессионал. Здесь же Добужинский висит, Бакст, Сомов, я уже не говорю о Полонском. И эта дача не приспособлена для хранения музейных ценностей. А ценности эти могут вдруг срочно понадобиться. Раз сложилась такая ситуация.

— К-к-какая еще ситуация?

— Антон, объясни.

Антон — мой племянник, сын моего брата Макса, — курит в дверях веранды, элегантный плейбой в костюме от Армани и крупным изумрудом в перстне. Восточное ответвление нашей семьи. Мама у Антона красавица туркменка, и жена туркменка, а дети уже совсем туркмены. Когда Макс сбежал в Англию, Антоша остался без отца. Сейчас ему тридцать лет, и он уже крупный предприниматель. Умница. А мой Котя охламон.

— Это касается дяди Леши, — говорит Антон.

Дядя Леша — это я. Это они из-за меня все сегодня в Шишкин Лес приехали. Как будто знали, что случится.

— Нам надо кое-что вместе обсудить, — говорит Степе Антон. — Тем более что отец приехал из Лондона.

Отец Антона, мой брат Макс, театральный режиссер, сидит у камина с компьютером на коленях. Ему шестьдесят лет, но он загорелый, подтянутый, вечно молодой. Я на четыре года моложе его, а выгляжу старше.

— Нина, ну где же Лешка? — спрашивает Макс.

— Не знаю, — моя жена продолжает помешивать в кастрюльке. — Я не могу ему дозвониться. Он, когда летает, не берет с собой мобильник.

— Черт-те что, — сердится Макс. — Мы его все ждем, а он летает. Давайте начнем без него.

— Так что случилось? — спрашивает Степа.

— У него могут быть неприятности, — говорит Маша. — Мы ему должны кое-что объяснить.

— Вы — ему? — удивляется Степа. — Как время летит. Скоро и П-п-петька объяснять начнет. Оглянуться не успеваешь, как вы вырастаете. Ох, Машенция, ведь ты же совсем взрослая.

— Я уже давно взрослая.

— А ты помнишь копченую к-к-к-колбасу?

— Деда, пожалуйста, не начинай про колбасу.

— Это было в семьдесят седьмом году, — говорит Степа.

— Степа, ты потом расскажешь, — пытается остановить его Антон, но остановить папу невозможно.

— Потом я забуду. Так вот, я в семьдесят седьмом году как-то привез заказ из К-к-кремлевки...

Это он не случайно про колбасу. Папа не любит неприятностей. Когда он чувствует, что разговор пойдет о неприятном, папа старается любыми способами увильнуть.

— Огромнейшая, помню, коробка, — вспоминает Степа. — Так вот, открываем мы с б-б-бабуш-кой на кухне эту коробку, а там чего только нет...

— А вокруг в магазинах пусто, — усмехается макс.

Макс никогда не пропустит случая напомнить папе о его советском прошлом. Но папа не обижается.

— Вот именно, — говорит папа. — Вокруг пусто, а тут тебе и вырезка, и сыр, и кофе арабика, и рыбка копченая, и к-к-колбаса эта самая, венгерский с-с-сервилат. Ароматы — с ума сойти. И ты, Машка, рядом стоишь. Тебе как раз восемь лет стукнуло. А по телевизору в это время футбол показывают. «Спартак» — «Динамо». И динамовцы забивают гол. Лешка с Максом в столовой вопят. Мы с бабушкой бегом туда — и засмотрелись. Приходим назад в кухню — а к-к-колбасы-то нет. Ты ее, Машка, всю-всю сожрала. Ц-ц-целиком всю палку. Почти килограмм. Это удивительно, какая ты была п-п-прожорливая. Потом, конечно, рези в животе, запор...

— Деда, деда, — берет его за руку Маша, — мы про мой запор потом поговорим. Послушай, это важно. Кому принадлежит все, что находится в этом доме? Я имею в виду — юридически.

— Чего это ты вдруг?

— Мы хотим знать, ты уже перевел это все на дядю Лешу?

— Какая разница? Это все наше общее, семейное.

— А точнее? Дядя Леша имеет право распоряжаться этой собственностью уже сейчас или только потом? — спрашивает Антон.

— Потом — это к-когда я умру?

— Когда? — моментально реагирует Петька. — Когда ты умрешь? Когда?

— Петька, замолчи! — кричит Таня.

— Если сложится ситуация, когда все это придется срочно продавать, — говорит Антон, — дядя Леша уже имеет юридически право на такое решение?

— Это какой-то н-н-нехороший разговор, — Степа морщится и жует губами.

Моя жена Нина помешивает кашу и прислушивается.

— Этот разговор необходим, — говорит Антон. — У нас в России к смерти этакое фатальное отношение, и мы избегаем говорить на эту тему. Но во всем мире спокойно говорят и заранее составляют необходимые бумаги.

— Какие еще б-бумаги? — смотрит на него Степа. — Я уже десять лет назад написал завещание на имя Леши. Макс старше, но он в Англии живет. Поэтому все Леше. Это разумнее, в смысле всякой бюрократии, чтоб имуществом распоряжался кто-то один, самый авторитетный. Вот я, естественно, и решил, что это должен быть Леша. А в чем д-д-дело?

— Дело в том, — объясняет Антон, — что это завещание ты написал в восемьдесят седьмом году. А сейчас девяносто восьмой, и Леша изменился.

— В каком смысле изменился?

— Десять лет назад он был просто кинорежиссер, а теперь он и режиссер, и предприниматель, и телевизионный ведущий, и политический деятель, и летчик... Кто он еще?

— Он сумасшедший! — влезает Петька.

— Это что ж за наказание! — Таня хватает Петьку за руку и выволакивает из комнаты.

— Ты сама говорила! — орет Петька. — Ты сама говорила, что Леша сумасшедший!

— А ну катись отсюда! Погуляй на улице! Вытолкнув Петьку из дому во двор, Таня захлопывает дверь. Петька колотит в дверь ногами:

— Не хочу гулять! Не хочу!

Степа уже кончил засыпать в бутыль рябину, положил сахар и теперь наливает туда водку. Все смотрят на него. Пауза.

Есть такая штука, по-французски называется дежавю. Это когда вдруг явственно кажется, что такой момент уже был, будто происходящее уже когда-то происходило. Мне всегда казалось, что в такие случайные, ничего не значащие моменты каким-то образом решается наша судьба. Сейчас у моего бедного папы такой момент. Я, как режиссер, всегда хотел изобразить такой момент в своем фильме. Петька за дверью колотит в нее ногами:

— Не хочу гулять!

И умолкает, услыхав с улицы сирену пожарной машины. Мчится по дорожке к калитке и прижимается к ней носом. Вовремя. Вот она машина — торопится по нашей узкой улице на пожар.

А неприятный разговор в кухне продолжается.

— Он действительно ведет себя как сумасшедший, — говорит Антон. — Зачем он лезет в бизнес и в политику? Ведь он в этом ничего не понимает.

— Он просто хочет быть п-п-полезен, — говорит Степа.

— Полезен кому?

— От-т-течеству.

Водка льется в бутылку с рябиной.

— Он был полезнее отечеству, когда снимал кино, — возражает Антон. — А потом началась у него эта Камчатка. Ну какое дядя Леша имеет отношение к Камчатке?! Там же сейчас делят золотые месторождения. И он во все это влезает. И какие-то козлы им манипулируют. Используют его имя. Он подписывает, не вникая, какие-то бумаги. И в результате на него повесили очень крупную сумму. И теперь он должен ее выплатить. Лично он.

— Откуда т-т-ты об этом знаешь? — спрашивает Степа.

— Они позвонили Коте.

— Коте? Почему Коте?

— Я не знаю, почему мне, — пожимает плечами Котя.

— Кто тебе звонил? — спрашивает Степа.

— Люди, которым папа должен.

— Что они тебе сказали?

— Что вчера кончился срок.

— А он не отдал долг?

— Нет.

— Сколько он им должен?

— Девять миллионов.

— Р-р-рублей?

— Долларов. Длительная пауза.

— Леша у кого-то взял взаймы девять миллионов долларов? — переспрашивает Степа.

— Они говорят, что взял, — говорит Антон, — и не вернул к назначенному сроку. И в суд они подавать не будут. Они на него наедут. А он летает. Он большой художник, живет в мире фантазий, думает, что пронесет. Но сейчас такое время, что не пронесет.

— Так вы, деточки, п-п-приехали ему помочь?

— Мы не можем ему помочь, — говорит Антон. — У меня и у Маши таких денег нет и быть не может. Единственная его возможность рассчитаться — это продать собранное в этом доме. Это не покроет того, что он должен этим козлам, но хоть что-то.

— Г-г-лупости. Они не посмеют его шантажировать, — не верит Степа, — при в-в-всеобщем к нему уважении. Нет. Это же не кто-нибудь. Это Алексей Николкин. Если даже он эти деньги и брал, то ведь не для себя же, а для дела.

— Я тоже так думаю, — говорит Таня.

— Молчи, — обрывает ее Котя.

— Я что? Я молчу.

— Давайте не будем пока суетиться, — подытоживает Степа. — Сейчас он появится. Вместе спокойно все обдумаем и решим. Ну, сделал человек г-г-глупость. Увлекся. Вы же знаете его характер.

— Из-за его характера мы можем потерять все, что ты называешь нашей памятью.

— Нет-нет. Я ему скажу, что ничего п-п-прода-вать не буду.

— Скажите ему это. Скажите, — говорит Таня.

— Вопрос — где он? — усмехается Макс. — Мы договорились тут встретиться. А его нет.

— Появится.

— Когда? — спрашивает Антон. — Я в полном цейтноте. У меня в «Толстоевском» новый шеф, француз. По-русски ни бельмеса, надо его в курс вводить, а я тут сижу.

«Толстоевский» — так называется принадлежащий Антону шикарный клуб.

— Я тоже в цейтноте. У меня вернисаж на Кузнецком, — говорит Маша.

— А я завтра рано утром улетаю в Лондон, — говорит Макс и спрашивает у Маши: — На Кузнецком — это в твоей новой галерее?

— Ну, ты совсем стал англичанин. На Кузнецком у меня старая. Новая на Кропоткинской. Не дом, а крепость. Бывший районный психдиспансер.

— С решетками н-н-на окнах, — говорит Степа.

— Вот именно, деда. С решетками. Поэтому, пока картины и все прочее юридически твое, хорошо бы все перевести туда.

— Вы сгущаете краски, — говорит Степа.

— Нет, — говорит Антон.

— Брррр! — фыркает Макс. — Дикая страна. Я пока пойду сложу вещи.

Он живет в Лондоне. Макс у нас великий английский театральный режиссер. Он поднимается по лестнице на второй этаж. Слышно, как где-то вдали бьют в рельс. Звучит сирена еще одной пожарной машины. Это они поехали к месту, где разбился мой самолет. Там хлеб в поле загорелся, а последний месяц не было дождей, засуха, и огонь уже дошел до опушки леса.

В комнате на втором этаже на комоде у Макса целая коллекция бутылочек и баночек с витаминами, косметикой и лекарствами. Он начинает складывать все это в сумку. Поглядывает на себя в зеркало.

Макс себе нравится. Это счастливый дар — нравиться самому себе. Я ему завидую.

Из окна комнаты Макса виден дом Левко. Там, в окне второго этажа, стоит наша сумасшедшая соседка Зина Левко, распатланая седая старуха в домашнем халате. Она вынимает изо рта сигарету и посылает Максу воздушный поцелуй. Занятый своими флаконами, он не замечает ее.

Зина Левко когда-то была влюблена в Макса. В те далекие времена она была очень хорошенькая и психически нормальна.

Глядя в упор на Макса, Зина медленно расстегивает халат и сбрасывает его. Под халатом на ней ничего нет. Повертевшись у окна, она натягивает на голое тело форменное школьное платье с комсомольским значком.

— Мать! Иди сюда! — кричит со двора ее сын Павел Левко. — Помоги мне!

— Павлик, я переодеваюсь.

— Мама, ну я же тебя прошу!

— Сейчас...

Зина надевает черный школьный передник и повязывает на голову белую ленту.

Ее сын Павел Левко, тридцатитрехлетний новый русский, держит одной рукой за ошейник мокрого добермана, а другой поливает его из шланга.

— Фу, Джек! Фу! Стой спокойно!

Вот уже больше ста лет, как рядом с нашей жизнью идет за забором жизнь Левко. Я помню, как Павлик родился, как дед его, сталинский маршал Василий Левко, гонялся за ним с ремнем. Тогда дети жили в Шишкином Лесу постоянно и ходили в местную школу. Пашка учился с Котей в параллельном классе. Котя был отличником, а Паша лентяем. А теперь Паша очень богатый и влиятельный человек. А Котя — это Котя.

Зина спускается с крыльца. С улицы опять слышен вой сирены. Теперь это милиция.

— Мать, подержи Джека, — просит Павел. — Господи, что это ты на себя надела?

— Представляешь — как раз! — вертится перед ним Зина. — Я думала, что придется расставлять, а форма как раз. Я такая же стройненькая, как в десятом классе. Я совсем не изменилась.

— Ну что ты опять придумала?

— Понимаешь, он помнит меня такой.

— Кто тебя помнит?

— Максик. Он же из Англии приехал. Он меня не узнал, но в этом платье сразу узнает.

— Ты собираешься в этом виде из дому выйти?

— А что?

— А то, что ты не выйдешь.

— Это почему же не выйду? Ты что, сынок, на цепь меня посадишь?

— Ты, во-первых, успокойся, — говорит Павел. — Ты свое лекарство сегодня приняла?

— Не буду я его больше принимать!

— Доктор же велел. — Павел отпускает собаку и берет Зину под руку. — Пойдем, мама, в дом. Пойдем.

Доберман отряхивается, забрызгивая Зину мыльной водой.

— Ну вот! — взвизгивает Зина. — Павлик, ты чего наделал?! Ну чего ты наделал?! Теперь я вся мокрая! Ты это нарочно! Нарочно!

— Я не нарочно. Мать, ты, пожалуйста, не кричи. Ты успокойся.

Он пытается увести Зину в дом, но она упирается.

— Не смей! Не трогай меня руками! Вырывается, бежит к калитке и выскакивает на улицу.

В конце улицы за лесом видно багровое зарево и дым. Из калиток выходят дачники.

— Это в рабочем городке горит.

— Нет. Если черный дым — значит, горят гаражи.

— Да нет же. Мужу только что с работы позвонили — там самолет разбился.

Муж у этой нашей соседки — прокурор. Приехал человек на дачу в саду повозиться, а тут на тебе. Бедный прокурор. Я ему не завидую.

— Самолет? Да что вы? Ужас какой! И все погибли?

— Самолет был личный, — говорит информированная жена прокурора, — маленький. Только один человек погиб.

— Это мафия, — говорит другая соседка.

— А все равно жалко, — говорит третья. Пробегают в сторону зарева мальчишки. И тут

Петька не выдерживает и, хоть ему строго-настрого запрещено выходить одному на улицу, выходит из калитки.

И в эту самую секунду в нашем доме, в столовой, звонит телефон. Нина снимает трубку.

— Алло? Да...

— Ничего, Алеша что-нибудь придумает, — говорит в кухне Степа. — Ему надо с Пашкой Левко поговорить. Пашка — личность темная, но в таких делах разбирается. Всегда что-нибудь можно придумать. — Степа закупоривает бутыль и несет ее к буфету. — Я помню, как Лешка подростком из этой бутылки рябиновку тырил и доливал водой. Машен-ция колбасу к-к-крала, а он рябиновку. Такая вороватая семейка. Я тоже когда-то из этой бутылки тайком отливал. При тесте моем, Полонском. А до меня Полонский и сам отливал. При Чернове. Чернов этот нектар изобрел. Сто десять лет назад. Сколько Шишкину Лесу — столько и б-бутылке этой. И до сих пор не кокнули...

И тут он видит, что в столовой Нина, выронив трубку, сидит на полу.

— Нинон, что с тобой? Тебе дурно?

— Леша разбился, — говорит Нина.