"Белый народ" - читать интересную книгу автора (Мэйчен Артур Ллевелин)

Артур Мэйчен Белый народ

Пролог

«КОЛДОВСТВО и святость, — сказал Амброз, — лишь это — единственные реальности. Каждая из них — своего рода экстаз, отклонение от обычной жизни».

Котгрейв заинтересованно слушал. В этот полуразвалившийся дом в северном пригороде Лондона его привел приятель. Сквозь старый сад они прошли в комнату, где дремал и размышлял над своими книгами отшельник Амброз.

«Да, — продолжал тот, — волшебство находит подтверждение в своих порождениях. Я думаю, существуют многие, кто едят сухие корки и пьют воду с радостью бесконечно более глубокой, чем обильно насыщаются так называемые „практические“ эпикурейцы».

«Вы говорите о Святых?»

«Да, и о грешниках тоже. Я думаю, что вы впадаете в самую распространенное заблуждение, ограничивая духовную сферу высшей степенью идеальности; но и крайнее беззаконие обязательно имеет свою часть в духовном мире. Обычный человек, как совокупность плоти и чувств, может быть не бoльшим грешником, чем святым. Большинство из нас являются просто нейтральными созданиями, в которых благонравие смешано с пороком. Мы карабкаемся через мир без осознания значения и внутреннего смысла вещей, и, следовательно, наша греховность и наша добропорядочность второразрядны и незначительны».

«Стало быть, вы полагаете, великий грешник будет таким же аскетом, как великий святой?»

«Великие люди всех видов оставляют несовершенные копии и идут к совершенным оригиналам. У меня нет сомнения, что многие из самых замечательных представителей среди святых никогда не делали „хороших поступков“ (используя это понятие в заурядном смысле). И, с другой стороны, те, кто прославились в самых глубинах греха, за всю свою жизнь никогда не сделали никаких „плохих деяний“».

Он на мгновение вышел из комнаты, и Котгрейв, в высшей степени восхищенный, обернулся к своему другу и поблагодарил его за то, что тот устроил их визит к Амброзу.

«Он грандиозен, — сказал Котгрейв. — Я никогда прежде не видел безумцев такого рода».

Амброз возвратился с большим количеством виски и в свободной манере угостил своих гостей. Он явно придерживался твердых норм общества трезвости, поскольку для себя принес сельтерскую воду. Налив ее в стакан, он собирался возобновить свой монолог, когда Котгрейв прервал его:

«Вы знаете, я не могу больше выдержать это, — сказал он, — ваши парадоксы слишком чудовищны. Человек может быть величайшим грешником и все же никогда не сотворить что-нибудь греховное! Как это?»

«Вы совершенно не правы, — ответил Амброз. — Я никогда не выдумываю парадоксов; жаль, но они просто не получаются у меня. Я лишь имел в виду, что человек может понимать изящный вкус Романо Конти, и все же при этом никогда не выпить пива по четыре пенса за кварту. Не более того. И это скорее трюизм, чем парадокс, не так ли? Ваше удивление по поводу моего замечания — следствие того, что вы не осознаете, что такое грех. Да, имеется своего рода связь между Грехом с заглавной буквой, и действиями, которые обычно называются греховными: убийством, воровством, прелюбодеянием и т. д. Почти такая же связь, что имеется между букварем и беллетристикой. Но я верю, что это неправильное представление — оно почти универсально — происходит в основном от нашего взгляда на этот вопрос сквозь социальные очки. Мы полагаем, что человек, совершающий зло по отношению к нам и своим соседям, должен быть очень плохим. Таков он с социальной точки зрения; но разве вы не можете представить того, что Дьявол в его сущности является исключительным уделом и страстью лишь уединенной, индивидуалистичной души? Действительно, среднестатистический убийца — в качестве только убийцы — никоим образом не означает грешника в истинном смысле этого слова. Он — просто дикий зверь, от которого мы должны избавиться, чтобы сохранить собственные шеи от его ножа. Его следует классифицировать скорее как тигра, нежели грешника».

«Это кажется несколько странным».

«По-моему, нет. Убийца убивает не от положительных качеств, а от отрицательных; у него отсутствует кое-что, чем обладают нормальные люди. Дьявол, разумеется, полностью „положителен“ — только его позитивность находится на неправильной стороне. Вы можете поверить мне, что грех в исконном, присущем ему смысле, является очень редким; вероятно, было намного меньше грешников, нежели святых. Да, ваша точка зрения очень хороша для практических, социальных целей; мы, естественно, ощущаем склонность думать, что лицо, причиняющее нам неприятности, должно быть очень значительным грешником! Очень досадно обнаружить свой карман опустошенным, и мы объявляем, что вор — очень большой грешник. По правде говоря, он — просто невоспитанный человек. Конечно, он не может быть святым; но он может быть, и часто таковым и является — бесконечно лучшим созданием, чем тысячи тех, кто никогда не нарушал отдельные законы. Я допускаю, что он служит нам большой помехой, и если мы захватываем его, то вполне надлежащим образом наказываем. Но между его неприятным асоциальным действием и злом имеется чрезвычайно слабая связь».

Становилось поздно. Джентльмен, который привел Котгрейва, вероятно, уже слышал все это прежде, так как он воспринимал их разговор с мягкой и благоразумной улыбкой. Но Котгрейв начал думать, что его новый знакомый из «сумасшедшего» превращается в мудреца.

«Вы знаете, — сказал он, — вы меня чрезвычайно заинтересовали. По вашим словам получается, что мы не понимаем реальную природу зла?»

«Нет, я не думаю, что мы не понимаем этого. Мы переоцениваем зло, и в то же время недооцениваем его. Мы берем наиболее многочисленные нарушения наших социальных установок — самых необходимых и очень важных правил, которые сохраняют человеческое общество в целости, — и нас пугает распространенность „греха“ и „зла“. Но, в действительности, это ерунда. Возьмем, например, воровство. Испытываете ли вы какой-либо ужас при мысли о Робин Гуде, разбойниках с шотландских холмов семнадцатого столетия или современных дельцах?

С другой стороны, мы недооцениваем зло. Мы придаем такое огромное значение „греху“, когда кто-то влезает в наши карманы (или к нашим женам), что совершенно забываем ужасность истинного греха».

«И что же есть грех?» — спросил Котгрейв.

«Думаю, следует ответить на ваш вопрос другим. Каковы были бы ваши ощущения, если бы ваша кошка или собака начали разговаривать с вами человеческим языком? Вас бы поразил ужас, я уверен в этом. А если бы розы в вашем саде запели чудесную песню, вы бы сошли с ума. Или предположите, что камни в мостовой начали раздуваться и расти на ваших глазах, или если галька, которую вы видели ночью, утром дала бы каменистое цветение? Эти примеры могут дать вам некоторое представление о том, что такое настоящий грех».

«Послушайте, — сказал третий человек, до настоящего времени остававшийся безучастным, — вы двое, по-моему, изрядно увлеклись. Но я пойду домой. Я пропустил свой трамвай, и теперь придется идти пешком».

Амброз и Котгрейв, казалось, устроились более основательно, когда тот вышел из дома в туманное раннее утро, освещенное бледным сиянием фонарей.

«Вы удивляете меня, — произнес Котгрейв. — Я никогда не задумывался об этом. Если это действительно так, нужно перевернуть все с ног на голову. Стало быть, истинная сущность греха заключается в…»

«Во взятии неба штурмом, как мне представляется, — сказал Амброз. — Мне кажется, что грех — это просто попытка проникнуть в другую и более высокую сферу запрещенным способом. Вы можете понять, почему это случается столь редко. Есть лишь немногие, кто действительно желают проникнуть в другие сферы, выше или ниже нашей, дозволенными или запрещенными путями. Люди, как это можно заметить, в основной своей массе являются просто вместилищем разных свойств, с определенным сроком жизни. Поэтому существует совсем мало святых, и количество грешников (в исконном смысле, определенном нами) столь же невелико. И тем более редко встречаются гении обоих этих типов. Вообще-то, возможно, быть великим грешником тяжелее, чем великим святым».

«Имеется что-то глубоко неестественное в Грехе? Вы это имеете в виду?»

«Точно. Святость требует столь же огромных или почти таких же больших усилий, но она проявляется в том жизненном пути, который когда-то был естественным. Это стремление восстановить тот экстаз, который существовал перед Падением. Но грех — это усилие, направленное на то, чтобы достичь экстаза и знания, которые принадлежат лишь ангелам, и предпринимая эти попытки, человек становится подобным демону. Я сказал вам, что простой убийца — не истинный грешник, и это верно; но и настоящий грешник иногда может быть убийцей. Жиль де Рец — пример тому. Так что вы видите, что, в то время как добро и зло неестественны для человека, каким он стал в наше время — социальным, цивилизованным существом, — зло неестественно в намного более глубоком смысле, чем добро. Святой прилагает усилия восстановить дар, который человечество утеряло; грешник пробует получить нечто, что никогда не принадлежало людям. Короче говоря, он повторяет Падение».

«Вы католик?» — спросил Котгрейв.

«Да; я член гонимой английской церкви».

«Тогда, как насчет тех текстов, которые, кажется, определяют как грех то, что вы причислили бы к простым и тривиальным нарушениям?»

«Да; но в этих же текстах приводится слово „маги“, не так ли? Кажется, это наталкивает меня на основную мысль. Подумайте: можете ли вы вообразить на мгновение, что ложное утверждение, которое сохранит жизнь невинного человека — грех? Нет; очень хорошо, стало быть, таким образом мы исключаем вовсе не простых лжецов. Прежде всего именно „маги“ используют материальную жизнь, используют трагические инциденты материальной жизни, как инструменты, чтобы получить свои бесконечно нечестивые результаты. Вообще, я должен вам сказать следующее: наши более высокие чувства так притуплены, мы так пропитаны материализмом, что, вероятно, окажемся не в состоянии признать реальную порочность, если столкнемся с ней».

«Разве мы не должны испытать некоторый ужас — типа того, на который вы намекнули, сказав о пении розового куста — просто в присутствии злого человека?»

«Мы ощутили бы его, если бы были естественны: например, дети и женщины чувствуют этот ужас, о котором вы говорите, даже животные испытывают его. Но в большинстве из нас условности, цивилизация и образование закрыли, заглушили и затемнили естественные чувства. Нет, иногда мы можем узнавать зло по его ненависти к добру — нет нужды в глубоком исследовании, чтобы приблизительно определить влияние, которым руководствовался (совершенно несознательно) Китс, написавший свое „Блэквудское обозрение“ — но оно достаточно случайно. Я подозреваю, что, как правило, Иерархи Тофета проходят абсолютно незаметно для окружающих, а, возможно, в некоторых случаях даже как неплохие, но странные люди».

«Только что, говоря о книге Китса, вы использовали слово „несознательно“. Бывает ли когда-нибудь греховность несознательной?»

«Всегда. Это должно быть так. Она в каком-то смысле подобна святости, и гений в греховности схож с другими видами гениальности. Он представляет собой некоторое вознесение или экстаз души; превосходящее усилие, чтобы преодолеть границы обыкновенного. Так, превосходя их, греховность превышает также человеческое понимание. Способность, которая могла бы принять этот грех во внимание, оказывается ниже его. Нет, человек может быть беспредельным и ужасным беззаконником, и никто никогда не догадается об этом. Я скажу вам, что зло в этом определенном и истинном смысле является редким, и я думаю, что оно становится все более редким».

«Мне сложно осознать все это, — признался Котгрейв. — Из того, что вы говорите, я заключаю, что истинное зло отличается по своему происхождению от того, что мы расцениваем как порок?»

«Безусловно. Имеется, без сомнения, аналогия между этими двумя вещами; такое подобие дает нам возможность использовать, совершенно законно, такие термины, как „подножие горы“ и „ножка стола“. Иногда, конечно, об этих двух типах говорят одними и теми же словами. Грубый рудокоп, невоспитанный, неразвитый „человек-тигр“, разогретый квартой или двумя больше его обычной нормы выпивки, приходит домой и забивает раздражающую его неблагоразумную жену до смерти. Он — убийца. И Жиль де Рец был убийцей. Но вы видите пропасть, которая разделяет этих двух людей? Слово „убийца“, если я могу так сказать, „случайно“ выражает одно и то же в каждой из этих ситуаций, но значение их крайне различно. Это похоже на путаницу типа „Хобсон — Джобсон“, или скорее, на то, как будто кто-то предположил, что раз Джаггернаут и Аргонавт имеют что- то общее в звучании, то можно найти их этимологическое родство. Без сомнения, те же самые слабые сходство или аналогия имеют место между всеми „социальными“ грехами и реальными духовными грехами. Возможны некоторые случаи, где существует еще меньшее подобие: например, между школьными учителями и теми наставниками, что ведут к большему — от тени к действительности. Если вы понимаете что-нибудь в богословии, вы осознаете важность всего этого».

«Мне жаль говорить об этом, — заметил Котгрейв, — но я посвятил очень немного времени богословию. В самом деле, я часто задавался вопросом, почему главные богословы требовали название Наука Наук для их учения. Начиная с „теологических“ книг, которые я изучал, я всегда, кажется, интересовался лишь незначительными и очевидными благочестиями или историей Царей Израиля и Иудеи. Впрочем, даже на лекциях я не очень внимательно слушал об этих Царях».

Амброз усмехнулся.

«Нам следует попытаться избежать теологического обсуждения, — сказал он. — Я чувствую, что вы были бы сильным спорщиком в этой области. Но, возможно, даты жизни этих Царей столь значимы для теологии, как гвозди с широкой шляпкой, что использовал этот убийца-рудокоп, для понимания природы зла».

«Тогда возвратимся к нашей главной теме. Как вы думаете, является ли грех темной тайной?»

«Да. Это — адское чудо, в то время как святость божественна. Время от времени оно поднимается до такого уровня, что мы полностью оказываемся не в состоянии подозревать о его существовании; тогда выражение зла подобно звучанию больших педальных труб оргaна — настолько низкое, что мы не можем его услышать. В других случаях грех может скрываться в убежище безумия или просто в странностях. Но вы никогда не должны путать это с обычным социальным отклонением. Помните, как Апостол, говоря о „другой стороне“, проводит различие между „благотворительным“ действием и милосердием. Можно раздать все богатства нищим, и все же остаться лишенным милосердия. Так что запомните: можно избегать любого вида преступления и все же быть грешником».

«Ваши рассуждения кажутся мне очень странными, — сказал Котгрейв, — но, признаюсь, они нравятся мне. Я полагаю, что можно справедливо вывести из вашего утверждения заключение, что реальный грешник, вполне вероятно, мог бы выглядеть в глазах наблюдателя как безобидная персона?»

«Конечно, потому что истинное зло не имеет никакого отношения к общественной жизни или социальным законам, а если и имеет, то лишь случайно и эпизодически. Это одинокая страсть души — или страсть одинокой души — как вам угодно. Если мы случайно осознаем зло и ухватим его значение в полной мере, то, действительно, это наполнит нас ужасом и страхом. Но это чувство очень отличается от страха и отвращения, с которым мы рассматриваем уголовного преступника, так как те чувства в значительной степени или полностью основаны на его деянии, которое мы испытываем на собственной шкуре или кошельке. Мы ненавидим убийство, потому что знаем, что быть убитым или знать, что убит кто- то из наших знакомых — это крайне неприятное чувство. Таким же образом, но с „другой стороны“, мы соприкасаемся со святыми, но мы и наши друзья не „любим“ их. Вы можете убедить себя, что „наслаждались“ бы обществом святого Павла? Думаете ли вы, что „поладили“ бы с сэром Галахедом?

Так обстоит дело и с грешниками, и со святыми. Если вы встретили очень злого человека, и распознали в нем это зло, он, без сомнения, вызвал бы у вас ужасом и страхом. Но нет никакой причины „ненавидеть“ его. Напротив, вполне возможно, что, если бы вы смогли преуспеть в удалении осознания его греха из вашего сознания, вы смогли бы найти общество грешника превосходным. Но вскоре у вас появилась бы причина вернуться назад в ужас. Однако, насколько это чудовищно! Если бы розы и лилии внезапно запели сейчас, в это наступающее утро; если бы мебель начала двигаться в процессии, как в рассказе Де Мопассана!»

«Я рад, что вы возвратились к этому сравнению, — сказал Котгрейв, — потому что я хотел спросить вас, чему соответствуют эти воображаемые изменения неодушевленных вещей у людей? Одним словом, что является человеческим грехом? Вы дали мне, насколько я понимаю, абстрактное определение, но мне бы хотелось узнать конкретный пример».

«Я уже сказал вам, что это бывает очень редко, — сказал Амброз, казалось, желавший избежать прямого ответа. — Материализм нашего времени, который сделал много, чтобы уничтожить святость, возможно, сделал больше, чтобы подавить зло. Мы находим Землю столь удобной, что, кажется, не осталось никаких отклонений, подъемов или низвержений. Я уверен, что современный ученый, решивший „специализироваться“ в Тофете, сведет все к обычным исследованиям антиквариата. Никакой палеонтолог не смог бы показать вам живого птеродактиля».

«И все же вы, я думаю, „специализировались“ на этом, и я уверен, что ваши исследования касались и нашего времени».

«Я вижу, вы действительно заинтересовались. Хорошо, я расскажу вам об одном событии, в которое я оказался немного вовлечен. Если захотите, я могу показать вам кое-что, что подтвердит те любопытные вещи, который мы обсуждали».

Амброз взял свечу и ушел в дальний, плохо освещенный угол комнаты. Котгрейв увидел, как он открыл старое бюро, которое там стояло, и из какой-то секретной ниши вынул пакет. Затем он возвратился к окну, у которого они сидели. Амброз развернул бумажную упаковку и достал зеленую книжку.

«Сбережете ли вы это? — спросил он. — Не оставляйте ее на виду у других. Эта книжка — одна из лучших вещей в моей коллекции, и мне было бы жаль, если бы она была утеряна».

Он погладил причудливый переплет.

«Я знал девочку, которая написала это, — сказал он. — Когда вы прочитаете текст, поймете, что он существенно прояснит ту беседу, что мы вели сегодня вечером. Есть также продолжение, но я не буду о нем рассказывать».

«В одной газете несколько месяцев назад появилась странная статья, — начал он снова с видом человека, который резко меняет тему. — Она была написана доктором — его звали, по-моему, Корин. Он сообщал, что дама, которая наблюдала за своей маленькой дочерью, играющей у окна гостиной, внезапно увидела, как тяжелая оконная рама прогнулась и упала на пальцы ребенка. Женщина потеряла сознание, но слуги вызвали доктора. Когда он перевязал раненные и искалеченные пальцы ребенка, его пригласила мать. Она стонала от боли; обнаружилось, что три пальца ее руки, соответствующей тем, что были повреждены на руке ребенка, раздулись и воспалились, а позже, по словам врача, загноились».

Амброз все еще бережно держал в руках зеленый том.

«Итак, все это описано здесь», — наконец, сказал он, казалось, с трудом расставаясь со своим сокровищем.

«Возвратите книгу, как только прочитаете», — произнес он, когда они вышли из гостиной в старый сад, наполненный слабым ароматом белых лилий.

Когда Котгрейв собрался уходить, на востоке алела широкая полоса, и с возвышенности, на которой он стоял, он увидел жуткое зрелище сонного Лондона.