"Только для мужчин" - читать интересную книгу автора (Райнов Богомил)

Глава первая

Чтобы рассказать эту историю во всех ее подробностях, мне пришлось бы начать со своего рождения. Если же для краткости перешагнуть первые сорок лет моей биографии, то я могу начать с того, как однажды моя жена Бистра прогнала меня из дому.

Не подумайте, что она выбросила мои вещи в окно, а меня самого спустила с лестницы. Нет, вещи она оставила себе – во всяком случае, все, что могло бы ей пригодиться. Что же касается лестницы, то у Бистры нет для этого ни физических данных, ни склонности к подобному спорту. Она просто заявила, что теперь, когда мы давным-давно разведены, проживание наше в одной квартире становится все более неудобным. Я по привычке продолжал еще говорить о ней «моя жена», но мы действительно развелись с соблюдением всех предусмотренных законом формальностей – с той поры уже прошло целых два месяца.

Что касается неудобств нашего совместного проживания, Бистра, конечно, была права. Как ни странно, она почти всегда была права. Она была права в самом начале, когда стала твердить, что наш брак чем-то напоминает маленькое кораблекрушение. Она была права и позднее, когда у нее вошло в привычку называть меня упрямым ослом. Да и в конечном итоге она была права – когда, спасаясь от кораблекрушения, бросилась в объятия Жоржа.

Неудобства, о которых говорила Бистра, стали вполне очевидны сразу после развода. Жорж, если не формально, то фактически, уже обосновался у нас. Кроме того, они теперь с головой ушли в светскую жизнь. Первое время моя жена нисколько не возражала, чтобы я был свидетелем этой светской жизни. В этом она видела великолепную возможность утереть мне нос и наглядно доказать, как при желании может проводить время молодая семья.

Уклоняясь от наглядных уроков, я старался как можно меньше оставаться дома. Но, поскольку мне все же надо было где-то спать, я, хоть и в поздние часы, возвращался домой. Однако наше жилище было устроено так, что, когда бы я ни возвращался, я не мог проникнуть в мою комнату, не пересекая гостиной, где пять-шесть пар под вой магнитофона потягивали заграничное спиртное и занимались танцевальными упражнениями.

Случались и тихие ночи, когда под страхом того, что соседи могут вызвать милицию, наши гости довольствовались лишь спиртным и игрой в покер, а в гостиной было до такой степени накурено, что мне удавалось прошмыгнуть к себе в спальню почти незаметно.

В сущности, если кто-нибудь когда-нибудь меня замечал или делал вид, что замечает, так это была Беба, одна из приятельниц моей жены. Беба, насколько можно верить ее собственному признанию, давно «положила на меня глаз», и, когда моя жена снисходительно спрашивала у нее: «Что ты в нем находишь интересного, в этом кисляе?» – Беба отвечала кратко и определенно: «Ну, знаешь, одним нравится сладкое, другим – кислое». Случалось, Беба отрывала глаза от карт как раз в тот момент, когда я пытался проскользнуть к себе.

– А, Тони! Что это ты крадешься, точно вор? Поди-ка сюда! Посиди рядышком, благо ты теперь свободен.

Чтобы не прослыть совершенно антисоциальным типом, я, конечно, подсаживался к ней и даже пропускал два-три глотка спиртного, слушая Бебу – когда она пасовала, она бросала угрозы в мой адрес: «Сколько бы ты ни валял дурака, тебе от меня не уйти». Может, приставания Бебы действительно объяснялись любовью к кислому, однако в данном случае скисал вовсе не я, а моя жена. Хотя она и старалась сохранить при этом независимый вид. Что ж, это понятно: Бистра ни в грош меня не ставит, но привыкла обращаться со мной как с личной собственностью. А когда кто-то пытается прибрать к рукам то, что вы считали своей собственностью, это всегда раздражает, даже если эта собственность вам ни к чему. Сила инерции. Которая, оказывается, не бог весть какая сила, потому что однажды утром моя бывшая супруга вдруг заявила мне:

– Так больше не может продолжаться!

– Конечно, – кивнул я. – Люди, живущие внизу, обязательно сообщат в милицию.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду другое. – И так как я не догадался уточнить, что именно, она поясняет: – Это сожительство становится совершенно невыносимым.

– Ты же видишь, я соглашаюсь на все, чтобы его терпеть.

– Я не о тебе говорю, а о себе! – взъярилась Бистра, совсем как бывало в милые старые времена, когда мы еще были супругами.

Разговор шел в кухне, где, присев к покрытому клеенкой столу, я допивал собственноручно сваренный кофе. Допивал, рассеянно блуждая взглядом по клеенке с мелкими зелеными стебельками клевера, напоминающей прерию, над которой лениво перекатывались серо-фиалковые облака дыма от моей сигареты.

Час утреннего кофе всегда был самым спокойным в моих суетных днях. После светских развлечений моя жена и Жорж поднимались только с наступлением обеда. Жена в это время не работала – она ждала, пока ей предложат место «по душе». Что касается ее дружка» то род его занятий был каким-то неопределенным: он работал то ли инспектором, то ли поставщиком – в общем, я так никогда и не понял, что за работа у него была, во всяком случае, она позволяла ему мотаться по городам и весям, спать допоздна и уделять необходимое время своему хобби – перепродаже импортных вещей.

Однако это утро едва ли можно было назвать тихим. Перешагнув порог, жена застыла в боевой позе – руки на бедрах, ноги слегка расставлены.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь, – пробормотал я.

– Свободы! Неужто непонятно: свободы, и ничего больше!

Она продолжала стоять все в той же вызывающей воинственной позе.

– Ты подними одну руку вверх, – предложил я.

– Это зачем же?

– Получится, будто ты держишь факел. На манер статуи Свободы в нью-йоркском порту.

– Я бы тебе засветила факел, да вазу жалко, – ответила она.

Ваза безропотно поглядывала с буфета, готовая к делу.

В конце концов, решив, очевидно, что, прежде чем прибегать к сильным средствам, не мешает испробовать более мягкие, Бистра проговорила:

– Тони, ну скажи, ну может женщина жить с двумя мужиками одновременно?

– Ты живешь с одним.

– Однако соседи другого мнения: с одним развелась, за другого не вышла, живет с двумя.

– А что тебе мешает выйти за него замуж?

– Ты мешаешь.

– Я готов дать тебе подписку, что не возражаю, если в этом есть необходимость.

– Жорж сказал, мы поженимся только после того, как ты освободишь квартиру.

– А мне где прикажешь поселиться? На тротуаре?

– Не говори глупостей. Имеется в виду, что вы с Жоржем обменяетесь комнатами.

Десяток секунд я сидел молча, соображая, в какой форме лучше поднести свой отказ. Но жена, решив, что я испытываю колебания, усилила атаку.

– У Жоржа комната в хорошем доме, с удобствами. Из тех шикарных домов, которыми владела старая буржуазия. В двух шагах отсюда, в самом центре. Чудесный вид. И еще одно преимущество: соседи – одни мужчины. Редкая возможность для такого женоненавистника, как ты.

Я продолжал молчать, обдумывая свой отказ. Обдумывал я его без особой внутренней убежденности. Жена и на сей раз была права: она нисколько не сомневалась, что после неизбежной в таких случаях риторики я уступлю. Просто диву даешься, как такая вот женщина, не страдающая избытком интеллекта, может во всех случаях жизни быть правой.

– Нечего тут мудрить! – Бистра усилила натиск.

– Чему быть, того не миновать. Другого выхода нет! – И она решительно взмахнула рукой, дабы придать своим словам большую категоричность.

– Чудесно, – сказал я. – Только вскинь эту руку повыше. Будто держишь в ней факел.


Статуя Свободы и все такое прочее – это действительно чудесно. Скверно лишь, что, обретя свободу, ты первым делом задаешься вопросом: а какой от нее прок? И вместо того, чтоб ликовать по поводу своего освобождения, ощущаешь вдруг какую-то безбрежную пустоту.

На другой день, в обед, заглянул ко мне в комнату Жорж:

– Помочь тебе собраться?

– Нечего мне помогать. Я готов.

Весь мой багаж составил три места. В один, еще довольно новый, фибровый чемодан я уложил одежду, другой, картонный, совсем худой и обвязанный веревкой, набил книгами. Был еще небольшой узел – в него Бистра великодушно сунула несколько простыней и полотенец, уже изрядно послуживших.

Я беру чемоданы, Жорж закидывает на плечо узел, и мы в сопровождении Бистры направляемся к лестнице.

– Новый чемодан, если он тебе не очень нужен, ты мне верни, – бросает вдогонку жена.

– На кой он тебе? – бормочу я в недоумении. – У тебя горы чемоданов.

– Те набиты одеждой. А в этот я сложу зимние вещи. Что, я должна хранить их у себя на голове?

– Не бойся, – подмигнул мне Жорж. – Я такой гардероб тебе оставлю, что ты в нем запросто сможешь крошек принимать.

– Ты и в гардеробе их ублажал? – спрашивает Бистра. Но Жорж уже спускается по лестнице.

Уложив вещи в «жигули», мы трогаемся. В машине адская жара, но и улица не дышит прохладой. На бульваре не протолкнуться – транспорт, пешеходы. Жорж уставился глазами в ветровое стекло, машина еле ползет. Рядом, на тротуаре, толпы прохожих. Жара делает людей ленивыми или нервными. Ленивые едва тащатся, а нервных это раздражает, им не терпится всех обогнать.

Жорж, как видно, из нервных.

– Это же мука мученическая – пользоваться в наше время мотором, – горько вздыхает он, выключая сцепление и переходя на первую скорость.

– А ты ходи пешком.

– И пешком не легче. Этот город страшно перенаселен. Одни бегут, другие еле плетутся, одни напирают вправо, другие – влево… Когда я оказываюсь в толпе, меня до того бесит, что я начинаю толкаться локтями.

– Смотри, как бы тебя самого кто-нибудь хорошенько не толкнул.

– Я это артистично делаю, Тони! Толкаю якобы случайно и даже «пардон» говорю время от времени. Как садану локтем пять-шесть скотов, сразу на душе становится легче, веришь?

Я окидываю его взглядом. Жара ли этому причиной или ночная попойка, но он явно не в форме. Человек, готовящийся не сегодня завтра вступить в брак, обычно выглядит более оптимистичным.

Не успели мы свернуть на Патриарха, как зажигается красный свет. Жорж опять испускает мученический стон и выключает скорость. Вид у него пришибленный, глаза с апатией смотрят сквозь стекло. Загорается зеленый, но мой шофер будто и не замечает этого.

– Чего ждешь? – говорю. – Зеленей этого не будет.

– Что-то мне сегодня не по себе, – уныло бубнит он и медленно трогается с места.

Мне тоже несладко, но я же в другом положении. Я ведь потерпевший, а он в выигрыше. Однако есть у меня одно дело, и если оно выгорит, мое самочувствие сразу подскочит на несколько градусов. Если выгорит.

С горем пополам оставляем позади Патриарха. Машина мечется то в одну, то в другую сторону по каким-то улочкам. Я начинаю подозревать, что Жорж успел забыть собственный адрес, но тут «жигули» внезапно подкатывают к тротуару, и водитель с несколько нарочитой бодростью объявляет:

– Приехали. Вот она, резиденция.

«Резиденция» представляет собой двухэтажную хибару, которая, как видно, чисто случайно уцелела среди высоких новостроек. Речь идет не о том, что новые корпуса менее некрасивы – унылый вид этих клеток для людей уже стал обычным явлением. В старом же доме была какая-то претенциозность, которую время и запустение превратили в злую пародию. Светская красавица, с годами ставшая карикатурой на саму себя. Старуха с угасшим взглядом и иссохшим телом, застывшая в нелепой кокетливой позе.

– Этот дом строил мой дед, – поясняет Жорж, пока мы выгружаем вещи. – Маленький дворец. Умели жить люди. Строили дома на века, не то что нынешние – живут только сегодняшним днем…

Фасад маленького дворца выкрашен в тот теплый охряный цвет, в какой когда-то красили школы, больницы и казармы, – цвет казенщины, скуки, протухшего желтка. Впрочем, от покраски мало что осталось, поскольку штукатурка большей частью отвалилась. Зато две колонны у парадного входа полностью сохранились, может быть потому, что они ничего не подпирали. Уцелели и треугольные фронтоны над окнами, чью ренессансную строгость смягчали облупившиеся гипсовые ангелочки. Высокие узкие окна тоже напоминали о школах и казармах былых времен. Перед главным фасадом тянулась балюстрада террасы, которой был облагодетельствован верхний этаж.

Жорж отпирает дверь и собирается спрятать ключ, но, вовремя спохватившись, подаст его мне. Я сую ключ в карман, не будучи уверенным, должен я сказать ему «спасибо» или не должен. Мы попадаем в какую-то темную прихожую, где на меня повеяло запахом плесени, сырой штукатурки и препарата от тараканов.

– Чувствуешь? – спрашивает мой гид.

– Нос у меня пока еще на месте.

Оказывается, однако, что мы чувствуем совершенно разные вещи.

– Когда-то мой отец торговал розовым маслом, – поясняет Жорж. – И до того был влюблен в его запах, что пропитал розовым маслом весь дом. И вот чудо: столько лет прошло, а запах розы все еще носится здесь.

Запах розы… Сумасшедший.

– Осторожно, тут нет лампочки, – предупреждает бывший хозяин, проводя меня по прихожей. – Здесь тоже, – добавляет он, когда мы входим в такое же темное, но гораздо более обширное помещение. – Места общего пользования, никто не догадается ввернуть лампочку. Впрочем, здесь достаточно света из кухни.

Сквозь открытую в глубине дверь действительно проникает пучок тусклого света, кажущийся лучом прожектора в полумраке холла. Потому что, как следует из объяснения Жоржа, мы находимся в холле.

– Не особенно уютно, но плевать. Тут как проходной двор. А на кухне у каждого своя электрическая плитка. Моя – -то есть твоя – напротив двери.

Однако хозяин считает излишним знакомить нового жильца с такими прозаическими вещами, как кухня, и ведет меня в самый темный угол просторного холла, откуда, если я не ошибаюсь, начинается какая-то лестница.

– Отсюда вверх – твои покои, – информирует Жорж. – Эта темница внизу тебя не должна интересовать.

– Раз ты считаешь…

– Старайся не загреметь, лестница скользкая. Какое дерево, какой лак… Столько лет прошло, а у мухи лапки разъезжаются, если сядет…

Не знаю, то ли от лака, то ли от грязи, но лестница действительно кажется скользкой. Все же я карабкаюсь по ней в сумраке, следуя по пятам за Жоржем. Перед нами небольшая сводчатая дверь. Жорж распахивает ее и не без торжественности вводит меня в длинный светлый коридор.

– Здесь совсем другое дело, а?

– Ты так думаешь? – неуверенно возражаю я, так как и этот коридор, заваленный старой поломанной мебелью, не вызывает во мне благоговейного трепета.

– А что тут думать! – почти возмущенно восклицает Жорж. – Вот терраса, целиком в твоем распоряжении, вот туалет, тоже исключительно в твоем распоряжении, вот ванная, тоже вся твоя.

При этих словах он открывает двери упомянутых помещений, одну за другой, но, прежде чем я успеваю заглянуть в них, устремляется к последней двери, распахивает ее и с царственным жестом возвещает:

– А вот и сама комната.

Я вхожу, несколько обеспокоенный тем обстоятельством, что, несмотря на обеденное время, в комнате как будто опускаются сумерки. Я не хочу сказать, что здесь не хватает окна – их в комнате целых два, только одно из них почти целиком затемнено глухой стеной соседнего здания, а другое окутано густой листвой орехового дерева.

– Да-а, мрачненько…

– Мрачненько, что за вздор! А тебе обязательно нужно, чтоб было светленько? Чтобы задыхаться от жары? Ты только полюбуйся, какая тут прохлада, какое спокойствие…

Как бы в подтверждение сказанного именно в это мгновенье из-за ореховой чащобы врывается неистовый рев магнитофонного рока.

– Нет, я этому ублюдку покажу, где раки зимуют! – рычит Жорж. – Вообще-то в этом районе тихо, как в церкви, но этот ублюдок со своей системой…

Хозяин не договаривает, видимо успокоенный тем, что теперь в этой комнате жить мне, а не ему.

– Давай-ка покончим и с деловой частью, а то Бистра там уже заждалась.

Занявшись осмотром своего будущего жилища, я пропускаю его слова мимо ушей. Вероятно, стены комнаты когда-то были окрашены в зеленый цвет, однако зеленый давно выцвел и сделался серым, а серый, вследствие сложных химических реакций между сажей, сыростью и штукатуркой, обогатился оттенками коричневого и черного. Возле окон, очевидно в тех местах, где протекала крыша, от потолка до пола спускались длинные ржавые пятна, похожие на потемневшие снимки огромных сталактитов. Уют дополняли несколько предметов соответствующей мебели – уже упоминавшийся гардероб, действительно массивный и мрачный, как домашний саркофаг, металлическая кровать с латунными шарами, ободранное кожаное кресло неопределенного цвета, стол и стулья без особых примет. В глубине комнаты, ближе к углу, привлекла мое внимание еще одна дверь.

– Ах, чуть было не забыл! – подает голос Жорж, поймав мой взгляд. – Тут у тебя есть еще небольшая клетушка. Она может служить тебе спальней.

Он открывает дверь. Окинув беглым взглядом этот чулан, я убеждаюсь, что он несколько просторнее гардероба, но не настолько, чтобы там поместилась железная кровать. Я пытаюсь объяснить это своему сопровождающему.

– Какая тебе нужда втаскивать кровать? В коридоре валяется пружинный матрац. Тут, на пружинном матраце, мой старик проспал целую вечность… – Он на мгновение замолкает, словно вслушивается или всматривается в нечто едва уловимое, потом переводит взгляд на меня. – Чувствуешь?

– Что? Запах роз?

– Значит, чувствуешь. А ведь столько лет прошло!… Запах роз… Сумасшедший. Розы плесенью не пахнут.

Но если аромат, как некоторые считают, будит воспоминания, то почему бы воспоминаниям не разбудить аромат?

– Раз это твой дом, почему же ты так его запустил? – спрашиваю я безо всякой задней мысли.

– Как это мой? Сразу после Девятого его у нас отобрали.

– Но вам все же что-то оставили.

– То, что нам оставили, ушло, как вода в песок. Надо же было на что-то жить.

– Собственное продали и остались в государственном…

– Государственное!… Не государство строило дом, а мой дед. Весь отдали Нестерову. Он был шишкой в те времена. – Жорж понижает голос, как будто сообщает нечто особо секретное: – В МВД ходил в больших начальниках. Ну зачем ему, Нестерову, с его женой столько комнат? Вот второй этаж и оставили нам.

– Но ведь внизу живет не один Несторов.

– Сам виноват. Умерла жена, и этот олух тут же объявил, что не нуждается в такой большой квартире, дайте мне, дескать, что-нибудь поменьше. Поменьше ему не дали – к тому времени он уже перестал быть большой шишкой, – но впихнули к нему еще одного, а потом еще одного, вот и превратился дом в мужской монастырь… – Сравнение с монастырем, как видно, его вполне устраивает, и Жорж добавляет: – Приют для потерпевших кораблекрушение… Одного выгнали, другого сняли, третий сидел в тюрьме.

– Зато уж четвертый…

– Который «четвертый»? Прежний или новый?

– Тот, которому крупно повезло.

Жорж смотрит на меня и меланхолически переспрашивает:

– Повезло, говоришь? Человек думает одно, а выходит другое… Ничего-то ты не понимаешь. Ну, тем лучше. – Наконец его мысли возвращаются к реальности: – Давай-ка посмотрим, какая у нас складывается картина, а то Бистра меня там заждалась.

Картина, оказывается, уже набросана на тетрадном листке и выглядит столь внушительно, что при всей своей сговорчивости я вынужден возразить.

– А ты в курсе, какой сейчас спрос на старинную мебель! – восклицает Жорж. – Ты в курсе, сколько она сейчас стоит? Вопреки этому, как видишь, я не собираюсь с тебя драть…

– Да не старинная твоя мебель, просто старая. А это что еще? Чего это ты тут наворотил? В комнате нет этой мебели.

– А в коридоре?

– Та, что в коридоре, мне не нужна. Можешь забрать.

– Куда я ее заберу? Бистра меня предупредила, что никакого старья не возьмет.

– Я согласен и на старье, но только нужное. Склад я не стану держать.

– Хорошо, я согласен! – уступает хозяин. – Вычеркиваю. Но пускай все это временно остается здесь, пока я подыщу покупателя.

После первой уступки дело идет на лад. Жорж вносит дополнительные коррективы, отлично понимая, что сбыть такую рухлядь практически невозможно.

Известные затруднения возникают при оценке зеркала и скульптуры.

– Не знаю, сколько с тебя взять за это зеркало, – хмурит он лоб. – Такой вещи сейчас нигде не найдешь. Не хрусталь, а мечта!

И он обращает почтительный взгляд на большое стенное зеркало, закрепленное у окна, напротив слепой стены. Не знаю, какой это хрусталь и вообще хрустальное ли оно, что же касается амальгамы, то тут невольно вспоминается «Аривидерчи, Рома!» или еще что-нибудь в этом роде, ибо она давно начала сходить, главным образом по краям, – разъела кислота, называемая временем, да и посредине уже успели проступить желтоватые пятна проказы.

– Зеркало мне ни к чему, – объявляю я.

– Это как же! Разве не приятно видеть себя во весь рост? Знаешь, как иногда ЭТО важно – видеть себя во весь рост! Пристанет к твоему пиджаку нитка или еще какая соринка, вот и будешь так щеголять по городу.

– Ладно, поставь там что-нибудь. Только не увлекайся.

– И против скульптуры придется что-то проставить. Как-никак произведение искусства…

Тут я опять начинаю противиться.

– Отнеси его Бистре.

– Чтобы она расколола эту богиню о мою голову? – спрашивает Жорж. После чего принимает решение: – Так и быть, дарю тебе на память, Тони, этот маленький шедевр.

«Шедевр» представляет собой гипсовый бюст какой-то античной богини, уже изрядно поклеванный, зато увенчанный старой шляпой хозяина. Гипс установлен в углу комнаты на захудалой тумбочке, тоже занесенной в счет. У этой богини безупречное и безучастное лицо, на котором забыта ненужная и холодная усмешка.

– А как же с формальностями по части обмена? – вдруг вспомнил я, когда со счетами было покончено.

– Все в порядке. Располагайся и ни о чем не тревожься.

Тревожиться я не собираюсь. Во всяком случае, в связи с квартирой. Но есть одно дело, которое постоянно напоминает о себе, словно заноза. Если оно выгорит…

Хотя со вчерашнего дня я в отпуске, мне все же придется сходить в редакцию получить отпускные. Превозмогаю полуденный зной на довольно длинном пути, получаю, что мне причитается, и на всякий случай заглядываю в комнату своего непосредственного начальника. Я не обязан ему показываться и вполне мог бы проследовать мимо его кабинета, тем более что к этому Янкову я не испытываю особой симпатии. И все же, не знаю почему, заглядываю.

– Тебя спрашивали из какого-то издательства, – сообщает начальство.

Янков такое начальство, что было бы логичней мне сидеть на его месте, а ему ходить у меня в подчиненных. Хорошо, что я не тщеславен. Мне совершенно безразлично, где сидеть. Меня интересует другое.

– Кто спрашивал?

– Просили, чтобы ты зашел в отдел прозы, – сухо отвечает шеф и снова погружается в работу, которая в данном случае сводится к просмотру газет.

Болван, он даже не способен понять, чего стоит то, что он сообщил. Вероятно, это самая ценная информация, до которой мне удалось добраться за весь двадцатилетний период моей журналистской деятельности.

Мне следовало бы пуститься стремглав к издательству, но это не в моем характере, да и жара не располагает к бегу. Я сохраняю все тот же умеренный темп, стараясь двигаться в тени, по крайней мере в тех местах, где она реально существует. Так вот и тащусь, словно пенсионер, как будто я отправился в магазин за простоквашей, а не навстречу своей судьбе.

Впрочем, к чему такие громкие слова – навстречу своей судьбе. Просто речь идет об одной книге. О моей книге – первой и единственной. Точнее, об одном романе, где в общих чертах излагается моя собственная история. В этом мире каждый берется рассказывать собственную историю – так почему именно я должен нарушить установившуюся традицию? Изобразил я в нем свою личную эпопею, но не эту, домашнюю, с Бистрой – из нее роман не выудишь, разве что непристойный, а другую, служебную эпопею. Словом, это рассказ про одного журналиста, который ездит проверять читательские письма и соприкасается со всевозможными человеческими драмами – одни большие, другие поменьше, так что моя история постепенно превращается в букет чужих историй, обычных, но не лишенных значения, как мне кажется.

О себе я почти не рассказываю. Не потому, что уж совсем нечего рассказать, а потому, что не считаю себя положительным героем. Чего нет, того нет. Я могу воображать о себе все что угодно, но в том, что я не положительный герой, у меня нет никакого сомнения. Что касается отрицательных, то их и без меня хватает в романе. Я даже побаивался, что редактор потребует сократить число этих колоритных персонажей, чтобы сколько-нибудь сбалансировать светотени.

«Побаивался» – это не совсем точно. Я был уверен, что без хирургического вмешательства не обойдется – должен же редактор оправдывать свою зарплату. Только было бы неправильно причислять меня к разряду дебютантов. Не в том смысле, что я уже достиг вершины писательского мастерства, но в отношении техники я не новичок и понимаю, что первый закон термодинамики, как говорит Петко, – обеспечить благосклонное отношение редактора.

Обеспечил, и притом бесхитростно, поскольку я не способен ни на сложные, ни на масштабные операции, – просто увидел его однажды вечером в клубе за столиком одного, без компании, ему, видать, было тоскливо, и он сам мне сказал: «Садись, выпьем по рюмке», а потом, естественно, спросил, пишу ли я что-нибудь, хотя ему было совершенно наплевать, пишу я или не пишу, однако я не хлопал ушами, такие случаи не каждый день выпадают, и стал рассказывать ему про свою задумку, он молча кивал и, то ли под действием третьей рюмки, то ли потому, что ему надоело слушать, сказал, что замысел интересный, что как раз сейчас художественная документалистика в большой моде, так что дерзай, мол, а как рукоделье будет готово, заходи.

Зашел, конечно, и, как обычно бывает, приготовился к долгому ожиданию. Мне и не снилось, что меня могут пригласить на разговор раньше осени. И вот на тебе, Янков скучным служебным тоном сообщает: тебя спрашивали из издательства. А ведь я чуть было не прошел мимо его кабинета.

Другой кабинет, который был для меня сегодня куда важней, встретил меня с холодностью. Холодность была и во всей атмосфере, и на редакторском лице, усталом, Желтом на желтом фоне стены.

– Хорошо, что пришел, – произносит без особого энтузиазма Искров, указывая рукой на кресло у стола, безобидное, старое; оно мне напомнило почему-то кресло зубного врача. – Хорошо, что пришел, – повторяет редактор. И чтобы я не строил особых иллюзий, поясняет: – Мне хочется все у себя расчистить – я ухожу в отпуск. Кофе будешь пить?

Я киваю – не потому, что жажду сейчас его кофе, а в надежде, что, может, хоть чашечка горячего кофе немного согреет душу в этой холодной обстановке.

Кофе принесен, выпит и забыт, а Искров все еще не начинает разговора, ради которого меня пригласил. Он перекладывает с места на место разные бумаги, сортирует их по папкам – словом, расчищает стол, будто никакого посетителя у него нет. Наконец, когда расчищать больше нечего, редактор вытаскивает из ящика объемистую рукопись; эта синяя полиэтиленовая папка мне хорошо знакома.

– Так речь идет о твоем романе, – говорит Искров и для пущей наглядности похлопывает по папке своей костлявой ладонью.

В эту напряженную минуту моя рука тянется к сигаретам, хотя у меня уже горчит во рту от курения. Я кротко сижу, курю и любознательно слушаю вступительное слово редактора о достоинствах художественной документалистики вообще и о моих находках прозаика в частности. Курю и жду, что же последует за этим.

Не знаю, кому принадлежат слова: «Если фраза делится пополам частицей «но», то в этом случае единственно важная – вторая часть фразы». Дошла очередь и до нее.

– В сущности, у меня только два замечания, – продолжает редактор. – Первое касается художественной стороны, второе – содержания. Повествование мне все еще кажется сырым, гетерогенным, оно не воспринимается как беллетристический сплав. В общем, где звучит, а где слышен гул пустоты. В одних случаях ты не в меру обстоятелен, в других как будто забываешь, что люди находятся в конкретной обстановке, на них что-то надето, они двигаются, короче говоря – полный вакуум в отношении пластики.

Он еще какое-то время продолжает развивать мысль о беллетристическом сплаве и пластическом вакууме и даже приводит некоторые страницы в качестве примеров, отмеченные им в конце рукописи. Потом объявляет:

– Но самое главное мое замечание касается сюжета. Неожиданно сменив сухой рецензентский тон на дружески задушевный, редактор спрашивает:

– Скажи на милость, где ты ухитряешься их раскапывать, этих типов?

Вопрос слишком прямой, чтобы делать вид, будто он относится не ко мне, а к кому-то другому.

– Зачем раскапывать? Их вокруг нас сколько угодно.

– В том-то и дело; если их вокруг сколько угодно, то непонятно, почему мы должны начинять ими книги. Бездушные чиновники, взяточники, мелкие карьеристы, мелкие мошенники…

– С крупными труднее.

– Заброшенные стройки, разрушенные семьи, квартирные скандалы, неурядицы, кутерьма… Зачем тебе понадобилось все это?

Он в явном недоумении. Я – тоже. Так что мы сидим и смотрим друг на друга с недоумением.

– Пойми меня правильно. Я не ратую за лакировку. Но если уж брать мерзавца, то пусть это будет мерзавец большого калибра, внушительный, пусть он явится причиной глубокой драмы, пусть он шокирует, возмущает, заинтриговывает. А твои мошенники какие-то все мизерные, серые, безликие… Смотришь на него и задаешься вопросом: мошенник это или не мошенник? К чему они тебе? Что ты хочешь этим сказать?

Вопрос и в этот раз явно не без адреса.

– Что и хочу сказать… Откуда я знаю… Наверно, то же, что когда-то говорил мой покойный друг. Мы чаще всего грешим по мелочам. ЭТО не означает, что в больших мы всегда молодцы, просто с большими делами мы редко сталкиваемся. Но в больших, нам кажется, мы не подведем, в больших мы будем на высоте. А пока их нет, грешим по мелочам. Каждодневно и ежечасно. Мелкий эгоизм, мелкая небрежность, леность, злословие, подхалимаж – все по мелочам, будто без этого мы не сможем спокойно спать.

– Ну ладно! И что же? А ежели взглянуть со стороны на нас с тобой – неужто мы такие безупречные? И мы не плюем на деньги, не сторонимся женщин, не прочь опрокинуть рюмашку… Да и твой покойный приятель, хотя о покойниках плохо не говорят, он что, был ангел?

– Нет, не ангел. Совестливый был человек, но не ангел.

– Вот видишь! Зачем же в таком случае мы должны доказывать всем известную истину: что мы не ангелы?

– Верно, совсем ни к чему, – – примирительно киваю я. Он окидывает меня беглым взглядом, чтобы удостовериться, что я его не разыгрываю. Не знаю отчего, но люди всегда считают, что я их разыгрываю.

– Конечно, дело вкуса, но лично я не хотел бы понадобиться тому пенсионеру, который, выйдя на пенсию, больше не может губить дело, больше не годится в любовники, поскольку ему уже перевалило за шестьдесят, вынужден отказываться от выпивки из-за того, что у него печень прихватывает, и подряжается читать при домоуправлении лекции о трудолюбии, о нравственности, о вреде алкоголя. Людям не по душе такие пенсионеры, – Это так звучит моя книга?

– А, ты не поучаешь… Только материал даешь для поучений.

– Понял. Я изорву ее, эту рукопись. Редактор снова окидывает меня подозрительным взглядом.

– Ты лучше переработай ее.

– Не вижу, каким образом.

– Ты без труда увидишь, стоит тебе только убрать увеличительные стекла со своих глаз. Какая нужда копаться в этих досадных мелочах? К чему эти мелочные придирки к людям? Грешим по мелочам… Грешили и будем грешить – факт! И все же движемся вперед. Может, не шагаем семимильными шагами, но ведь как-то движемся!

Почувствовав, что начинает повторяться, он переходит к конкретным рекомендациям: это оставить, это убрать, невесть что добавить. Его рекомендации мне ни к чему, так же как и ему самому, его жалованье от них не зависит, однако Искров – редактор добросовестный и свою миссию доводит до полного завершения, до ободряющего: «Получится, не отчаивайся».

– Посмотрю, что можно будет сделать.

С этими словами я покидаю редакцию. По привычке направляюсь домой, но вовремя спохватываюсь – ведь там теперь живет Жорж. Сменив направление, я с некоторой брезгливостью думаю о другой квартире, пропахшей плесенью, виноват – розовым маслом. Надо будет заняться уборкой. Возможно, там и тараканы есть, хотя, если верить Жоржу, они больше на кухне обретаются. А, да не все ли равно.

Мысленно я переношусь на другое – на то, что останется, если отжать воду из обширного комментария редактора. А этот пример с пенсионером из домоуправления действительно подлый удар. Никак не мог бы допустить, что моя книга звучит так тупо.

Убери, говорит, увеличительные стекла, что у тебя за страсть придирчиво всматриваться в окружающих.

Как-то раз тетка, сестра моей матери, пригласила нас к себе на обед. Эти визиты были установившейся традицией, они повторялись каждую неделю, точнее, каждое воскресенье. Тетушка не могла простить матери, что та, будучи моложе, вышла замуж, а сама она осталась в старых девах. И этими воскресными обедами тетушка старалась доказать, что хоть она и старая дева, но как хозяйка куда лучше моей матери. Это ей во многом удавалось, так как мать была хозяйка никудышная. Все ее уменье в готовке сводилось к тому, что она совала в кастрюлю побольше приправ и этим притупляла скверный вкус еды. Чтобы нанести матери ощутимый удар, тетушке, к примеру, достаточно было добросовестно сварить фасоль, только она была слишком горда, чтобы довольствоваться фасолью, и всякий раз предлагала нам меню, в которых, кроме супа и жаркого, фигурировали всевозможные пирожки, соусы, салаты. И вот именно в одном из таких салатов – помню, как на его свежей зелени бисером поблескивали капельки уксуса и оливкового масла, – мой еще детский, но, вероятно, уже порочный глаз вдруг обнаружил нечто ненормальное.

– Червяк! – произнес я, хмурясь и указывая на фарфоровое блюдо.

– Какой червяк? – встрепенулась тетушка.

– Вот он! – настаивал я, и чуть было не воткнул палец в салат.

Тетушка присмотрелась, подняла вилкой зеленый листок и сконфуженно пробормотала:

– В самом деле червячок… Вот напасть, как это я его не заметила… А ведь полоскала каждый листик отдельно!

– Зачем же ты, сынок, осрамил тетю? – упрекнула меня мама, когда мы уже вернулись домой.

– А что? Мне надо было его съесть, того червяка?

– Ты просто мог промолчать.

– А вдруг ты бы его съела?

И так как она больше не нашлась что сказать, вмешался отец

– Вместо того чтобы поднимать вой, ты мог незаметно убрать его из салата.

– Ты же сам говоришь, что мы не должны скрывать правду.

– Тоже мне правда – нашел чем удивить мир… – заметил отец.