"В доме напротив" - читать интересную книгу автора (Сименон Жорж)

Жорж Сименон «В доме напротив»

Глава 1

— Как? У вас есть белый хлеб?

В гостиную вошли персидский консул и его жена, и вот ее-то и поразил стол, уставленный красиво приготовленными сандвичами. А за минуту до этого Адиль бею сказали:

— В Батуме всего три консульства — ваше, персидское и наше. Но к этим персам ходить у нас не принято.

Так говорила г-жа Пенделли, жена итальянского консула, в то время как он сам, развалившись в кресле, курия тонкую сигарету с розовым кончикам. Женщины, улыбаясь, подошли друг к другу, но в это время раздались какие-то звуки — сперва это был только смутный гул, повисший над залитым солнцем городом, а потом, растекаясь все выше, зазвучала музыка духового оркестра, показавшегося из-за угла. Тогда все вышли на веранду — поглядеть на процессию.



Новым человеком здесь был только Адиль бей, совсем новым, ибо только нынешним утром приехал в Батум. В турецком консульстве его ждал прибывший из Тифлиса чиновник, временно заменявший консула, — он собирался уехать в тот же вечер и привел Адиль бея, чтобы познакомить его с будущими коллегами.

А музыка играла все громче. Медные инструменты блестели на солнце; нельзя сказать, чтобы играли что-то веселое, но все-таки от этих бодрящих звуков все ожило — воздух, дома, город.

Адиль бей заметил, что персидский консул подошел к камину, возле которого стоял чиновник из Тифлиса, и они о чем-то повели разговор вполголоса. Тогда Адиль бей снова посмотрел на процессию и увидел, что шесть человек, идущих вслед за музыкантами, несут на плечах гроб, окрашенный в ярко-красный цвет.

— Это что же, похороны? — наивно спросил он, повернувшись к г-же Пенделли.

Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Это были действительно похороны, первые похороны, увиденные Адиль беем в СССР. Музыканты в белом и в туфлях на веревочной подошве, у каждого на груди с левой стороны приколот большой красный бант, выглядели как спортивная команда. Гроб был кое-как сработан и кое-как окрашен в ослепительный красный цвет. Что касается людей, идущих позади, то они выглядели так, будто им просто захотелось пройтись под музыку, — многие в рубашках без пиджака или в трикотажных джемперах, женщины в белых летних платьях и без чулок; пиджаки и галстуки были только на двоих мужчинах, по-видимому должностных лицах; у многих головы были обриты, а в последнем ряду ехал на красивом новом велосипеде молодой человек, делая зигзаги, чтобы удержать равновесие, и опираясь время от времени рукой о плечо девушки.

Проходя мимо консульства, каждый поднимал голову и смотрел на иностранцев на веранде.

— О чем они думают? — тихо спросил Адиль бей. Персиянка услышала и циничным тоном ответила:

— О том, что мы сейчас будем есть белый хлеб. Она смеялась. Мужчины, шедшие по улице, видели, что она смеется. Выражение их лиц не менялось. Они просто шли мимо. Шли вслед за оркестром и красным гробом. Нельзя было понять, весело им или грустно. Адиль бей, ощутив какую-то неловкость, вернулся в гостиную.

— Вы уже осмотрели город? — Персиянка вошла следом за ним.

— Я до сих пор ничего еще не видел.

— Ужасная дыра!

Она смотрела ему прямо в лицо своими черными глазами, и глаза эти, по мнению турка, были самыми нахальными на свете. Никто никогда еще так его не разглядывал, как будто он — вещь, которую то ли купят, то ли нет. Самое скверное, что по лицу его все можно было прочитать. Он понял, о чем она думает: “Не хорош, не дурен, глуповат, пожалуй”.

Затем она громко произнесла:

— Вы знаете, мы приговорены жить вместе месяцы, а может и годы. Нас здесь всего шестеро, в том числе Джон из “Стендэрта”, но он вечно пьян. Кстати, дорогая, — обратилась она к жене итальянского консула, — а Джон не придет?

Все вернулись в гостиную, когда хвост процессии скрылся в конце улицы. Воздух еще вибрировал от звуков музыки. Висела тяжелая жара.

— Вы уже уходите? — удивилась г-жа Пенделли, поскольку чиновник из Тифлиса начал со всеми общаться.

— Мой поезд отходит через час.

— А вы? — продолжала свои вопросы итальянка, обратившись к персидскому консулу.

— Прошу извинить меня за краткое отсутствие. Я скоро вернусь, нам нужно обсудить кое-что.

Адиль бей был еще совсем новичком и не мог принимать какое-либо участие во всем происходящем. С чашкой чая в руках, он уселся в кресло между итальянкой и персиянкой, а напротив него тихо пыхтел Пенделли, очень жирный и плохо переносивший жару.

Гостиная была просторной, с коврами, картинами, такой обстановкой, какой надлежит быть в гостиной. На подносе лежали сандвичи и пирожные, стояла бутылка водки Широкая стеклянная дверь на залитую солнцем террасу была распахну! а, и оттуда вливались потоки знойного воздуха.

Чашка г-жи Пенделли звякнула о блюдце, а Пенделли, вздохнув, пробормотал:

— Вы по-русски говорите?

Казалось, он ни к кому не обратился, так как смотрел только на сандвичи, но Адиль бей ответил:

— Ни слова не знаю.

— Тем лучше.

— Почему — тем лучше?

— Потому что им больше по вкусу консулы, не понимающие по-русски. Это уже очко в вашу пользу.

Пенделли говорил снисходительно, как человек, заслуживший всяческой благодарности за свои старания.

Персиянка по-прежнему рассматривала Адиль бея. Г-жа Пенделли улыбалась вежливой улыбкой хозяйки дома.

— Вам, разумеется, муку доставляют морем? Адиль бею показалось, что музыка опять зазвучала где-то близко, на этот раз позади дома. Персиянка продолжала все тем же тоном, будто хотела сказать что-то обидное:

— Конечно, не всякому дано быть итальянским консулом и встречать каждую неделю грузовое судно. Не говоря уж о развлечениях — обед на борту, прием офицеров…

— Это приедается, — отвечала г-жа Пенделли, наливая Адиль бею чай.

И тут он, на свою беду, спросил:

— А турецкие суда никогда не приходят? Пенделли пошевелился в кресле. Пошевелился он как бы бесцельно и едва заметно, но все поняли, что сейчас он что-то скажет.

— А разве существуют турецкие суда? — Он не смеялся. Губы его были приоткрыты, веки полу опушены.

Адиль бей еще сам не знал, что сейчас произойдет, но у него уже заблестели глаза и вспыхнули щеки.

— Что вы хотите этим сказать? Г-жа Пенделли опустила два кусочка сахара в его чашку. Пенделли добродушно ответил:

— Не сердитесь. Но только представишь себе турка в роли капитана…

— Значит, по-вашему, мы дикари? — Это вырвалось внезапно. Адиль бей вскочил на ноги. Люди и предметы расплылись у него перед глазами.

— Да нет! Садитесь же! Вот уже примерно десять лет, как у вас там перестали рубить головы.

Г-жа Пенделли снисходительно улыбалась:

— Ваш чай, Адиль бей.

— Спасибо, мадам.

— Мой муж пошутил, уверяю вас…

— Возможно, но я-то не шучу. Я знаю, мы молодая республика. Конечно, мы еще не все делаем как полагается, но…

— …но вы хотите, чтобы на вас смотрели как на величайшую державу в мире!

Уже никто не помнил, с чего все началось. Персидский консул бесшумно вошел в гостиную.

— Подите-ка сюда, Амар! Наш новый приятель не понимает шуток и чрезвычайно забавен во гневе. Кстати, Адиль бей, вы в бридж играете?

— Нет. — И резко добавил:

— Это слишком изысканная игра для турка.

Г-жа Пенделли пыталась его успокоить:

— Честное слово, мой муж…

— Ваш муж думает, что на свете есть только Италия! Для него Турция все еще — гаремы, евнухи, ятаганы и красные фески.

— Сколько вам лет? — с улыбкой спросила персиянка.

— Тридцать два. Я сражался за мою страну при Дарданеллах, потом за Республику в Малой Азии. И я не позволю, чтобы при мне…

— Где вы родились? — спросил Пенделли, закуривая новую сигарету.

— В Салониках.

— Это уже не Турция. Говорят, благодаря грекам это стал прекрасный город.

Адиль бей задыхался. Он даже забыл, где выход, и направился прямо к стенному шкафу. Г-жа Амар громко расхохоталась, он метнул на нее яростный взгляд, а она утерла глаза платочком.

Адиль бей едва заметил, что г-жа Пенделли вышла вслед за ним из гостиной и в коридоре, положив ему руку на плечо, сказала с милой улыбкой:

— Не надо принимать всерьез то, что говорит мой муж. Он ужасно любит дразнить людей.

Адиль бей схватил шляпу и ринулся на залитую солнцем улицу. Там было жарко, как в печи. Добрых четверть часа он шел, сам не зная куда, ничего не видя, вновь, и вновь переживая нанесенную обиду. Потом попытался восстановить в памяти, с чего разгорелся спор. Но ничего не получалось. Зато перед ним четко возникали образы его участников — особенно Пенделли — толстого Пенделли, развалившегося в кресле с дурацкой дамской сигаретой. Так и пышет самодовольством! Еще бы, у него прекрасный дом с террасой, с гостиной, даже с роялем, — должно быть, жена играет.. Угощает изысканными сандвичами — прямо как в Европе. У него есть белый хлеб.

— И к тому же считает, что в персидское консульство ходить не принято, — вполголоса проговорил Адиль бей. В глубине души ему самому эти персы тоже были не по вкусу. Г-жа Амар взбесила наглой манерой рассматривать его. Консул, тощий, незаметный, с черными усиками, в плохо скроенном костюме и лакированных башмаках, все время помалкивал.

— Они нарочно так меня приняли!

Был выходной день, который в России наступает после шести рабочих дней. По мере того как Адиль бей приближался к порту, ему встречалось все больше прохожих, и мало-помалу, несмотря на копившееся в нем раздражение, он начинал смотреть по сторонам. Но прохожие оборачивались, когда он шел мимо, и долго провожали его взглядом. Интересно, что они в нем нашли особенного?

Все гуще краснело небо, синели тени. Было, должно быть, часов восемь, не меньше. Вся толпа направлялась в одну и ту же сторону, и, следуя за ней, Адиль бей вышел к порту. Весь город, целиком, высыпал на набережную, и после пустынных улиц казалось, что здесь-то жизнь бьет ключом. Где-то опять играла музыка. Только что пришел пароход из Одессы. Сотни людей сходили с него на берег, сотни других смотрели на них.

Небо и море пламенели. На их фоне мачты казались черными. Лодки бесшумно покачивались на волнах. А шедшие мимо мужчины и женщины теснились вплотную к Адиль бею, с интересом рассматривая его. Некоторые мальчишки даже бежали за ним следом, чтобы получше разглядеть. Минутами он вовсе забывал об итальянском консуле, пытаясь понять, как сам выглядит со стороны.

Слева и справа от бухты вздымались горы, а внизу простиралась эта длинная набережная, куда стекался людской поток. В бухте стояло семь или восемь судов, а то и больше, застыв в недвижной воде.

А город, позади порта, представлял собой бесконечную сеть маленьких улочек, плохо вымощенных или вовсе не мощенных и уставленных обветшалыми домами.

Адиль бей хотел пить. На самом берегу он заметил убогое кафе и подсел к столику. Но тут же увидел, что здесь расплачиваются бумажными рублями, и, вспомнив, что у него еще нет при себе русских денег, ушел.

Зажглись фонари, а вслед за ними вспыхнули красные и зеленые огни стоявших на якоре судов. Итальянские матросы прогуливались с женщинами, обутыми в стоптанные туфли. Парень на велосипеде, усадив девушку на раму, тихонько ехал в толпе, осторожно поворачивая то вправо, то влево.

Воздух посвежел. К подножию гор спускался легкий туман.

Музыка опять зазвучала громче, подобно тому, как было, когда похоронная процессия показалась на улице, но на этот раз это были не похороны.

На набережной стоял большой новый дом со множеством окон, которые, как и двери, были раскрыты настежь. Молодые люди и девушки сидели на подоконниках, а внутри виднелись бумажные гирлянды, портреты Ленина, Сталина и какие-то лозунги.

Дом содрогался от музыки, а в одном из помещений нижнего этажа, где стены были увешаны диаграммами, люди без пиджаков слушали своего товарища, который что-то говорил и стучал кулаком по столу.

Адиль бею вспомнились похороны — и не только из-за музыки. Что-то общее было в облике людей, которые шли вслед за гробом, и теми, что сидели на подоконниках, и теми, что слушали выступавшего; и Адиль бей подумал, что никогда ему не понять, в чем это сходство. Судя по одежде, можно было подумать, что все эти люди — члены некоего общества или союза. Чуть ли не все мужчины были в белых рубашках с распахнутым воротом. Головы у многих обриты. Женщины не носили чулок и чаще всего ходили в коротких, по щиколотку, носочках и в светлых хлопчатых платьях.

Почему же все они казались ему такими чужими, даже те, которые шли по набережной, поворачивая назад у статуи Ленина, бронзового Ленина, маленького, плотно сбитого, в широких штанах, стоящего на шаре, изображающем Землю? Поразителен был контраст между маленькой черной фигуркой и высокими парнями и девушками в светлых платьях, проходившими туда и обратно и со смехом рассматривавшими Адиль бея.

«Как же начался спор?” — снова спрашивал он себя.

Ему было грустно. Одиноко. Фикрет, чиновник, временно занимавший место консула до его приезда, уехал в Тифлис, да он и не вызвал симпатии Адиль бея. Нового консула тот встретил второпях.

— Вы застанете все в таком виде, как я сам застал месяц тому назад, когда умер ваш предшественник, — сказал Фикрет.

— А от чего он умер?

Чиновнику явно не хотелось об этом говорить.

— Секретарша придет завтра утром. Она в курсе всех дел. Она, разумеется, русская.

— Мне следует опасаться ее?

Собеседник пожал плечами. А разве не полагалось ему дать хоть какие-то пояснения, как водится между соотечественниками, и помочь Адиль бею устроиться на новом месте?

Внезапно он сообразил, что даже не знает, где можно поесть. На кухне он заметил служанку и какого-то мужчину, но чем тот занимается — неизвестно. К кому же теперь обратиться? С итальянцами вышла ссора, да заодно, очевидно, с персами тоже.

Он все шел вслед за толпой от статуи Ленина до нефтеперерабатывающего завода. Возле рыболовного порта, на пустырях, стояло несколько новых домов, и там на голой земле сидели и лежали мужчины, женщины, дети. Это были совсем не те люди, которых он видел на похоронной процессии, не те, что находились в большом доме, не те, что прогуливались толпой. Они были грязны и угрюмы. Вдруг Адиль бей услышал турецкую речь и понял, что по-турецки говорят как раз эти жалкие, оборванные люди, валяющиеся в пыли, как нищие бродяги. Он прошел мимо, потом повернул обратно, остановился подле них и спросил:

— Вы турки?

Поднялись головы, на лицах застыло полное равнодушие. На него посмотрели снизу вверх. Потом они, все так же медленно, отвернулись. А ведь эти люди говорили на его языке!

Должно быть, он глупо выглядел, и его охватили одновременно боль и гнев.

Шесть или семь раз, не менее, прошел он набережную из конца в конец. Толпа стала редеть. Было более десяти часов. В темном углу стояли несколько женщин, одна из них выступила вперед, чтобы оказаться у него на дороге, потом вернулась к другим.

«Должно быть, г-жа Пенделли умней своего мужа”, — подумалось ему.

Но не все ли равно? Помочь она ему никак не может. Адиль бей опять увидел окна, где сидели парни и девушки. Несколько минут он шел, окутанный волной музыки, и думал: от чего все-таки умер его предшественник? Кто он был такой? Сколько ему было лет?

Дважды на пути в консульство он сбивался с дороги. Улицы были похожи одна на другую, мостовые разрушены дождями и сточными водами, везде валялись кучи камней, зияли темные подворотни и раскрытые настежь двери.

Наконец он узнал дом, где ему отвели второй этаж. Поднимаясь по темной лестнице, Адиль бей наткнулся на застывшую в объятиях парочку и пробормотал извинения.

Вспомнив, что у него есть ключ, он вошел. В квартире было пусто, и это как-то странно на него подействовало. Там, в итальянском консульстве, в ярко освещенной гостиной, сидя у стола с сандвичами и рюмками водки, люди вели между собой неторопливые беседы. Запах духов г-жи Амар придавал обстановке оттенок женственной прелести.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул он в темноту, шаря по стене в поисках выключателя. Лампочка без абажура озарила помещение унылым светом, Адиль бей увидел прихожую с двумя скамьями возле стен, увешанных бумагами с какими-то официальными распоряжениями, и его обдало запахом нищеты.

Следующей комнатой был кабинет. Слева находилось что-то вроде столовой. Внимание его привлек какой-то столик, он сперва не понял почему, а потом вспомнил: утром на этом столике стоял граммофон и пластинки. Теперь граммофон исчез! Исчез и турецкий ковер, покрывавший диван.

— Есть тут кто-нибудь? — повторил он неуверенно. Нет, никого не было ни в спальне, ни в кухне, где над грязной раковиной торчал водопроводный кран. Все было грязным — стены, потолок, мебель, бумаги; то была унылая грязь, как в казармах или некоторых служебных помещениях. Полки в буфете оказались пусты, еды никакой, тарелки, оставшиеся от завтрака, стояли немытыми.

— Все-таки почему он так упорно презирает Турцию? — проворчал Адиль бей, разыскивая, куда бы сесть.

И снова представил, как изящная рука г-жи Пенделли держит над его чашкой щипцы с кусочком сахара. Очень недурна собой эта г-жа Пенделли. Голубое шелковое платье подчеркивает пышные формы. Пухлые губы улыбаются, открывая очень белые зубы. А как она ходит по гостиной непринужденно — настоящая светская дама!

Адиль бей выпил воды — из-под крана, она припахивала аптекой.

Наверху кто-то ходил. Он выглянул в окно и увидел в доме напротив каких-то людей: облокотившись о подоконник, они молча наслаждались прохладой ночи.

В консульстве занавесок не было, и эти люди видели все, что делал Адиль бей. А были ли занавески утром?! Он не мог припомнить. Вдруг неожиданно погасли лампы в коридоре и все уличные фонари.

Пара в окне напротив все так же сидела, опершись о подоконник, — он не заметил, чтобы кто-нибудь пошевелился.

Свет так и не зажегся. Как оказалось, это была не авария, а просто каждый вечер, ровно в полночь, в городе отключали ток. На одной из ближних улиц послышались шаги. Раздался не то лай, не то мяуканье.

В итальянском консульстве на этот случай, скорее всего, припасены лампы, а у него даже спичек нет.

Адиль бею оставалось только попытаться уснуть. Он лег на диван не раздеваясь и задремал. Сколько это продолжалось — он и сам не знал. Когда в комнату проник лунный свет, он вскочил, подбежал к окну: сначала обнаружил блестящую точку — огонек сигареты, согнутую в локте руку, голову мужчины и вплотную к нему — женщину, распустившую по плечам волосы.

Лунный свет проник в комнату позади этой пары. Адиль бей скорее угадал, чем увидел, белый прямоугольник кровати.

«Они меня видят! — подумал он. — Не могут они меня не видеть!»

Как бы бросая им вызов, он прижался лицом к окну, не задумываясь о том, как выглядит нос, расплющенный о стекло, — смешно или страшно.