"Федор Михайлович Достоевский. Двойник (роман)" - читать интересную книгу автора

дворе дома, на который выходили окна квартиры его. Повидимому, и то, что он
отыскал на дворе, совершенно его удовлетворило; лицо его просияло
самодовольной улыбкою. Потом, - заглянув, впрочем, сначала за перегородку в
каморку Петрушки, своего камердинера, и уверившись, что в ней нет Петрушки,
- на цыпочках подошел к столу, отпер в нем один ящик, пошарил в самом
заднем уголку этого ящика, вынул, наконец, из-под старых пожелтевших бумаг
и кой-какой дряни зеленый истертый бумажник, открыл его осторожно, - и
бережно и с наслаждением заглянул в самый дальний, потаенный карман его.
Вероятно, пачка зелененьких, сереньких, синеньких, красненьких и разных
пестреньких бумажек тоже весьма приветливо и одобрительно глянула на
господина Голядкина: с просиявшим лицом положил он перед собою на стол
раскрытый бумажник и крепко потер руки в знак величайшего удовольствия.
Наконец он вынул ее, свою утешительную пачку государственных ассигнаций, и,
в сотый раз, впрочем считая со вчерашнего дня, начал пересчитывать их,
тщательно перетирая каждый листок между большим и указательным пальцами.
Семьсот пятьдесят рублей ассигнациями! - окончил он, наконец, полушепотом.
- Семьсот пятьдесят рублей ... знатная сумма! Это приятная сумма, -
продолжал он дрожащим, немного расслабленным от удовольствия голосом,
сжимая пачку в руках и улыбаясь значительно, - это весьма приятная сумма!
Хоть кому приятная сумма! Желал бы я видеть теперь человека, для которого
эта сумма была бы ничтожною суммою? Такая сумма может далеко повести
человека...
Однако что же это такое? - подумал господин Голядкин, - да где же
Петрушка?. Все еще сохраняя тот же костюм, заглянул он другой раз за
перегородку. Петрушки опять не нашлось за перегородкой, а сердился,
горячился и выходил из себя лишь один поставленный там на полу самовар,
беспрерывно угрожая сбежать, и что-то с жаром, быстро болтал на своем
мудреном языке, картавя и шепелявя господину Голядкину, - вероятно, то,
что, дескать, возьмите же меня, добрые люди, ведь я совершенно поспел и
готов.
Черти бы взяли! - подумал господин Голядкин. - Эта ленивая бестия может,
наконец, вывесть человека из последних границ; где он шатается? В
справедливом негодовании вошел он в переднюю, состоявшую из маленького
коридора, в конце которого находилась дверь в сени, крошечку приотворил эту
дверь и увидел своего служителя, окруженного порядочной кучкой всякого
лакейского, домашнего и случайного сброда. Петрушка что-то рассказывал,
прочие слушали. По-видимому, ни тема разговора, на самый разговор не
понравился господину Голядкину. Он немедленно кликнул Петрушку и
возвратился в комнату совсем недовольный, даже расстроенный. Эта бестия ни
за грош готова продать человека, а тем более барина, - подумал он про себя,
- и продал, непременно продал, пари готов держать, что ни за копейку
продал. Ну, что?...
- Ливрею принесли, сударь.
- Надень и пошел сюда.
Надев ливрею, Петрушка, глупо улыбаясь, вошел в комнату барина.
Костюмирован он был странно донельзя. На нем была зеленая, сильно
подержанная лакейская ливрея, с золотыми обсыпавшимися галунами, и,
по-видимому, шитая на человека ростом на целый аршин выше Петрушки. В руках
он держал шляпу, тоже с галунами и с зелеными перьями, а при бедре имел
лакейский меч в кожаных ножнах.