"Медовая ловушка" - читать интересную книгу автора (Млечин Леонид Михайлович)

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кристи не ошиблась в своей подруге.

В последнее воскресенье июля с пышным букетом красных роз Петра Вагнер стояла перед виллой председателя городского суда Юргена Конто, студенческого друга её отца.

Рядом с Петрой в новеньких костюмах с сумками в руках стояли два молодых человека. Они широко улыбались и старались выглядеть непринужденно. Одним из них был Гюнтер, старый знакомый Петры. Это он привел её в подполье. Второго звали Фрицем, он приехал из Баварии. Фриц научился хорошим манерам, работая в бюро путешествий. Его уже использовали в двух операциях: он звонил по телефону семье похищенного и необыкновенно вежливо требовал выкуп.

У Фрица было одно любимое дело. Он заказывал в похоронном бюро гробы и просил доставить их домой представителям крупного бизнеса, которых считал врагами трудового народа.

Петру знали в доме судьи, и дверь перед ней и её спутниками гостеприимно распахнулась, тем более что она заранее по телефону предупредила о своем приходе.

Даже после громкого процесса и года тюрьмы она оставалась для семейства судьи Конто прежней маленькой Петрой, которая когда-то играла с детьми самого Конто.

После её ареста судья не только не отвернулся от своего старого друга, но и неофициально принял в судьбе Петры большое участие. Ее досрочное освобождение не обошлось без его советов.

Петре и пришло в голову похитить судью Конто. Ее предложение положило конец долгим спорам. Группа понимала, что пора что-то предпринять, но у них не было ни людей, ни денег, ни оружия, чтобы захватить кого-то из охраняемых лидеров страны. Время шло, группа ничего не делала, их уже стали попрекать бездельем. И тогда, чтобы всех поддержать, Петра предложила похитить судью Конто.

Дитер Рольник, а он стал лидером группы, с восторгом принял её предложение. Они сидели на полу, застеленном потрепанными матрасами, в квартире, которую им снял один из сочувствующих, и курили. За недели вынужденного безделья все обленились и опустились, мужчины перестали бриться, женщины — причесываться. В группе было семеро мужчин и три женщины.

В подпольных группах женщин всегда меньше, чем мужчин. Дефицит женского внимания дурно влиял на подпольщиков, они становились злыми и агрессивными, дико завидовали тем, кому достались немногие женщины.

Дитер Рольник устроил в своей группе свободную любовь. В простых выражениях он объяснил трем женщинам, что им придется отвечать взаимностью каждому, кто этого захочет. Женщины согласились ради общего дела. Им, правда, приходилось спать меньше других, зато ночью в квартире, где обитала группа, царили покой и согласие.

Авторитет Рольника был непререкаем. Высокий, мускулистый и нервный, он казался им воплощением настоящего борца. Когда утром он шумно умывался в ванной, не прикрыв двери, все видели, что у него спина и руки покрыты татуировкой.

Вся группа состояла из недоучившихся студентов, которые выросли в приличных семьях. А Рольник, прежде чем присоединиться к террористам, совершил несколько уголовных преступлений. Первые акции террористов его просто восхитили. То, что они делали, было лучше того, чем он занимался. Дитер нашел людей из «Революционных ячеек» и предложил свои услуги.

Для начала ему поручили обеспечивать группу безопасным транспортом. Он нашел уголовников во Франции, которые за деньги изготовляли фальшивые номерные знаки и документы на автомобили. В Германии Рольник подыскивал машины тех же марок и моделей, угонял их, ставил на них французские номера и отдавал подпольщикам. Немецкая полиция не обращала внимания на автомашины с французскими номерами.

Рольника оценили после того, как в Целле он спустился на надувной лодке по реке и подложил взрывчатку в стену тюремного управления. Он взорвал заряд с помощью 400-метрового зажигательного шнура. Взрывчатка проделала в железобетонной стене дыру в полметра. Толку от этого было мало, но друзья поздравляли Рольника с успехом.

В Ольденберге он подложил в городское управление устройство, собранное из шести килограммов сухой начинки для огнетушителей «Глория», детского будильника и батареек.

Эти взрывные устройства собирал студент-философ по имени Йозеф. Однажды он допустил небольшую ошибку, оказавшуюся для него роковой. Его руки дрогнули в тот момент, когда он подсоединял зажигательное устройство к взрывчатке. Взрывом ему оторвало обе ноги. Осколки отняли у него зрение.

На первом же допросе, который проходил в палате интенсивной терапии хирургической клиники, Йозеф согласился дать показания. Он рассказал, как делал самодельные взрывные устройства из будильника «Изовокс» и батарейки «Варта». Каким образом будильник, батарейка и доступные всем химические взрывчатые вещества, взятые вместе, дают нужный эффект, было описано в подробных инструкциях, которые ему вручил некий Дитер Рольник.

Найти Дитера Рольника полиции не удалось. Он исчез из города, изменил внешность и разжился новыми документами.

Пока врачи боролись за жизнь искалеченного собственной бомбой студента-философа, сотрудники ведомства по охране конституции с помощью металлодетекторов прочесывали городские лесопарки Гейдельберга, ориентируясь по планам Йозефа. Они искали склад, заложенный Рольником. Им повезло в районе башни Бисмарка. Из глубокого тайника специалисты ведомства по охране конституции килограммами доставали ручные гранаты, запалы к ним, взрывчатку, несколько тысяч патронов для пистолетов и автоматов.

Дитер Рольник при всех расцеловал Петру. В постели она ему не нравилась — казалась слишком пресной, к тому же он предпочитал более стройных девушек, но спал со всеми тремя по очереди, чтобы поддерживать хорошие отношения в группе. Предложение похитить судью пришлось ему по вкусу.

Он раздобыл два армейских автомата со сбитыми заводскими номерами и пригнал из другого города новую машину с бельгийскими номерами. Он отобрал двоих из своей группы, дал им денег, велел постричься и купить приличные костюмы.

— У Юргена Конто в воскресенье день рождения, — вспомнила Петра. — Я могу зайти его поздравить. Раньше я так всегда делала.

Утром в воскресенье Дитер отвез её на мотоцикле в кафе на другом конце города. Он заказал ей кофе, кусок торта и сбитые сливки, которые она очень любила. Когда официантка в кружевном передничке приняла заказ, Дитер небрежно спросил, где телефон.

Петру провели в закуток с телефоном-автоматом.

— Дядя Юрген? — преувеличенно радостным голосом произнесла она в трубку, когда её соединили с судьей. — Это Петра Вагнер. Примите поздравления с вашим днем рождения. Я хотела бы заглянуть к вам на минутку.

Повесив трубку, Петра несколько секунд продолжала стоять у телефона. Она тупо смотрела на табличку с номером, по которому можно было бесплатно соединиться с полицией. Дитер Рольник заглянул к ней и твердо взял за руку.

Он заказал рюмку шнапса и заставил её выпить залпом.

В четыре часа дня, сжимая в правой руке букет роз, купленный предусмотрительным Рольником, Петра Вагнер стояла у ворот дома судьи Конто. Она нажала кнопку переговорного устройства и назвалась. Судья с помощью дистанционного управления открыл калитку и сам вышел встретить дочку своего старинного друга.

От дома к калитке вела выложенная красным кирпичом дорожка, с обеих сторон обсаженная цветами. Высокий и статный судья прихрамывал и шел медленно, опираясь на палку с фигурной ручкой.

Когда-то у судьи была пышная шевелюра, к старости он изрядно облысел, но по-прежнему выглядел в высшей степени импозантно. Очков судья не носил и ещё издалека, увидев Петру, приветственно помахал ей рукой.

Он думал о том, что дети часто огорчают родителей, и искренне сочувствовал своему студенческому другу Вагнеру. Петра была таким очаровательным ребенком. Почему она позволила дурной компании увлечь себя?

Петра, закрывая калитку, тоже неуверенно помахала судье букетом роз.

Петра Вагнер не была уж столь кровожадна, просто она не могла уклониться от исполнения этого задания. Все пережитки буржуазной морали должны быть забыты, говорила она себе, любые колебания товарищи сочтут предательством общего дела.

Когда она ушла в подполье, весь мир, которым она дорожила, сжался до размеров её группы; если группа одобрила какую-то акцию, значит, она справедлива и моральна.

Члены группы жили в совсем уж крохотном мирке. Вычеркнув из своей жизни родных и друзей, отрезанные от остального мира, они могли полагаться только на самих себя.

Не только Петра, они все полностью зависели от группы, они должны были полностью приспособиться к нелегальному образу жизни, отказаться от собственных нужд, интересов и желаний.

Каждый вечер перед ужином Дитер Рольник устраивал политзанятия в группе. Участие было обязательным для всех. Он учил их видеть врага, который должен быть сокрушен.

Врагами они считали полицейских, судей, предпринимателей, власть как таковую. Они жили в абсолютно враждебном им мире.

— Человек в форме — свинья, — внушал им Рольник. — Он не человеческое существо, и мы должны относиться к нему, исходя из этого. Бессмысленно пытаться разговаривать с этими людьми, и естественно, что применение оружия позволительно.

Если назвать врага просто свиньей и отказать ему в праве считаться человеческим существом, то заповедь «не убий» как бы и не применима к такому случаю. Пересмотр привычных норм и ценностей происходил легко — буржуазные ценности отвергались, зато принималась новая мораль группы.

Таких слов, как «террор» и «террористы», они тщательно избегали. Себя они называли «городскими партизанами».

К тому же члены группы боялись показаться трусами или недостаточно надежными. Они должны были доказать друг другу свои боевые качества.

Когда судья Конто подошел к Петре Вагнер и протянул ей руку, оба молодых террориста неожиданно выхватили из сумок автоматы. Они были горды своим первым боевым заданием. За плечами у них было только нападение на полицейского, чтобы завладеть его пистолетом, и ограбление небольшой сберегательной кассы. Они признавали Петру Вагнер за старшую, потому что она участвовала в настоящем налете на тюрьму.

Дитер Рольник поручил им взять судью Конто в заложники, чтобы обменять его на товарищей по борьбе, которые сидели в тюрьме. Это было справедливым делом и до смешного легким. Они не сомневались, что, увидев оружие, старый судья струсит: эти свиньи способны быть храбрыми только у себя за судейским столом, под охраной полиции.

Но судья Конто не испугался. Он не закричал и не побежал, а попытался вырвать автомат у Фрица, стоявшего ближе. От неожиданности Фриц забыл, как ему следовало действовать, и только изо всех сил ухватился за приклад.

Третий из террористов — Гюнтер — решил, что судья уже завладел оружием, и нажал на спусковой крючок своего автомата, содрогнувшегося у него в руках. Гюнтеру даже не надо было целиться. Очередь в упор распорола судью Конто, и он рухнул на дорожку.

На Петру словно столбняк нашел. Она смотрела на окровавленного судью и молчала. На звук выстрелов из дома выскочили какие-то люди и побежали в их сторону.

Первым очнулся Фриц. Он схватил Петру за руку и потащил за собой. Подхватив оба автомата, за ними бежал Гюнтер. Машина ждала их в условленном месте. За рулем сидел Рольник. Увидев, что судьи с ними нет, а Петра в невменяемом состоянии, он просто рванул машину с места.

Богатое уголовное прошлое научило его правильной реакции. Он ничего не спрашивал до тех пор, пока они не оказались в безопасном месте — это была квартира, которой они ещё ни разу не пользовались. Рольник снял её через верного человека, чтобы держать здесь судью Конто.

Рольник заранее доставил сюда несколько постелей и забил холодильник едой. Первым делом он вытащил бутылку шнапса и протянул Фрицу и Гюнтеру. Петру он заставил проглотить несколько таблеток снотворного и повел в комнату. Ее била лихорадка. Она говорила что-то невнятное.

Дитер умело раздел её и уложил в кровать. Скинул с себя рубашку, джинсы и лег рядом. Он вошел в неё сразу, без подготовки. Ей было больно, она закричала и попыталась оттолкнуть его. Но Дитер только крепче к ней прижимался. Ей казалось, что внутри неё работает какая-то мощная машина.

Петра продолжала сопротивляться и отталкивать Дитера, но вскоре ей стало очень хорошо. Ей никогда не было по-настоящему хорошо с мужчинами. Сейчас она нуждалась в близости сильного и надежного мужчины. А он все вонзался и вонзался в нее. Она обхватила его худые бедра своими ногами, и наконец её сотрясла мощная судорога.

Петра хотела сказать что-то членораздельное, но снотворное уже подействовало, её руки и ноги ослабели, и она провалилась в сон. Только тогда Дитер остановился. Он даже не позаботился о себе — просто выполнял свой долг как руководитель группы. Он оделся и вышел в другую комнату, где Фриц и Гюнтер неумело глотали неразбавленное виски.

Дитер Рольник умылся и тяжело опустился на расшатанный стул.

— Рассказывайте, придурки, что вы там натворили, — приказал он.

Через несколько часов по радио передали сообщение о покушении на судью Юргена Конто. Он был смертельно ранен в шею и спину и через несколько часов скончался в больнице. У полиции не было никаких версий. Судье никто не угрожал, и с тех пор, как он вышел в отставку, ни у кого не было никаких оснований желать его смерти.

К концу дня сообщение о покушении на судью Конто дополнилось информацией о розыске Петры Вагнер, судимой, 24 лет, подозреваемой в соучастии в убийстве.

Подумав, Рольник не так уж сильно огорчился. Он добился своего — его группа прославилась. Он просто не станет никому говорить, что собирался похитить судью. Он скажет, что с самого начала решил казнить Юргена Конто.

Убийство судьи поставит Рольника в один ряд с самыми знаменитыми боевиками «Революционных ячеек».

Так и получилось. Старшие товарищи, сидевшие в тюрьме, написали специальную листовку. Они поддержали Дитера Рольника.

«Мы мертвого судью оплакивать не станем, — говорилось в листовке. — Мы радуемся его казни. Эта акция была необходима, потому что она показала каждой судейской и чиновной свинье, что и он — и уже сегодня — может быть привлечен к ответственности. Эта акция была необходима потому, что она положила конец разговорам о всемогуществе государственного аппарата».

Единственное, чего Рольник не знал, — это что делать с Петрой. Она никак не могла прийти в себя. Он разговаривал с ней целыми днями.

— Если кто-то из заложников сопротивляется или не желает немедленно выполнять приказ, он должен быть убит, — внушал ей Рольник. — И это не имеет ничего общего с убийством, это военная необходимость, возникающая в политической борьбе.

— Мы ведем войну с фашистской и империалистической ФРГ, — говорил Рольник, — мы должны считать себя солдатами. Убийство политического врага — не только необходимость, но и долг.

— Это был ваш моральный долг — убить судью, — повторял Рольник. — Именно так ты должна оценивать происшедшее.

Но он напрасно старался. Петра его слушала, но не слышала. Она не то чтобы не принимала его аргументов или спорила с ним. Нет, она не возражала, она покорно слушала. Но она замкнулась в себе.

Дитер пробовал разбудить её в постели, но она больше не откликалась на движения его тела. Она лежала недвижимо, как бревно, и у Рольника появлялось ощущение, что он имеет дело с трупом. Он гордился тем, что способен любую женщину заставить кричать от восторга. Неудачный опыт с Петрой его испугал, и он больше не предпринимал таких попыток.

Остальные ребята давно обходили стороной её постель. Они сначала сочувствовали Петре, потом стали тяготиться её присутствием.

Особого порядка в конспиративной квартире никогда не было, но Петра окончательно распустилась. Она не переодевалась и мылась только тогда, когда её силком отправляли в ванную комнату.

Дитер Рольник забеспокоился: поведение Петры действовало на группу разрушительно. Надо было как-то избавиться от нее. Лучше всего отправить Петру в Ливан, в один из учебных лагерей для перевоспитания.

Какое это счастье — соблазнить мужчину!

Повалить его на кровать, оседлать, подчинить своему телу и ритму, слышать, как учащается его дыхание, как он начинает постанывать, как вопль удовольствия вырывается из его горла.

Какое это счастье — заставить мужчину испытать настоящее наслаждение в постели!

Кристина вовсе не хотела быть робкой и покорной ученицей в этом классе. Едва познакомившись с самим предметом, она поспешила освоить высшие ступени. Ей нравилось не просто получать, а брать. Она хотела соблазнять мужчину, заставлять его чувствовать желание и удовлетворять его. В постельной игре она сделала заявку на равное партнерство.

Кристи оставалась девственницей до двадцати двух лет. Сверстницы уже давно посмеивались над ней. Они начали свою жизнь смело и бесшабашно. Кристи же никак не могла решиться.

Она легла в постель с мужчиной, который по-настоящему увлек её. И не ошиблась.

Кристи совершенно не ожидала от себя такой прыти. Она вела себя в постели как взрослая, умудренная опытом женщина, а вовсе не как робкая девушка, потерявшая невинность три дня назад.

Но Кристи понимала, чья это заслуга. Она с нежностью и гордостью смотрела на Конни, похрапывавшего рядом с ней. Это он пробудил в ней настоящую женщину. Он подарил ей освобождение от девичьих страхов и страданий. Он сделал её счастливым человеком. Он самый потрясающий любовник в мире. И она всегда будет любить его.

Только на обратном пути, в поезде, Кристи перевела дух и попыталась понять, что же с ней произошло. Все случилось так стремительно. Она поехала на неделю в Москву, чтобы участвовать в международном научном семинаре, а вместо этого попала в милицию и…

Москва встретила Кристи хорошей погодой и любопытными взглядами москвичей, которые с первого взгляда безошибочно распознавали в ней иностранку.

Кристи оделась как можно проще, но московские девушки с завистливым сожалением смотрели на её джинсы, водолазку и кожаную курточку.

Семинары шли с утра и до обеда. Вечером участниц семинара везли в театр. А до вечера Кристи была предоставлена сама себе. Она могла спать сколько угодно, гулять и вообще делать все, что ей заблагорассудится. Рассказы о том, что в Советском Союзе за всеми иностранцами следят, явно относились к числу мифов.

Кристи походила по магазинам и с удивлением познакомилась со скудным выбором товаров. В продуктовых лавочках не было почти ничего из того, к чему она привыкла. Но ели в Москве значительно больше, чем у неё дома. Русские совсем не знали, что такое диета, и не заботились о своей фигуре.

Кормили Кристи необыкновенно вкусно. Когда в воскресенье переводчица западногерманской делегации пригласила Кристи в гости, то усадили её за стол, какого она и не видела. Можно было подумать, что хозяйка наготовила на неделю вперед. И при этом никто за столом не говорил о том, как теперь все дорого стоит и что приходится во всем экономить.

Кристи понравились москвичи. Они были сердечнее и приятнее, чем обитатели её родного городка.

Ее только удивляло, что люди в Москве никогда ничего не критиковали в собственной жизни и мало о чем её расспрашивали. Когда она рассказывала о Федеративной Республике, её слушали словно бы с сомнением.

В воскресенье она встала очень рано и целый день ходила по городу. Погуляла по центру, дошла до Кремля, хотела зайти в Мавзолей, но была большая очередь.

Москва не может похвастаться буйством весенних красок и умиротворяющей палитрой осени. Зато Кристи признала, что Москва прекрасна летом. Московское лето почему-то вызвало у неё ассоциацию с длинноногой блондинкой с белоснежной кожей и большими голубыми глазами.

Ей понравился этот долгий теплый вечер. Городские огни вспыхнули на фоне ещё почти светлого неба. Зелень деревьев отражалась в прудах. Правда, Кристи рассказывали, что особенно хороша Москва зимой, под серым облачным небом. В Москве бывает настоящая зима с крепким морозом и хрустящим снегом, а не привычная немцам атлантическая слякоть. Но и летом было неплохо.

Кристи отметила, что московские дома сильно отличаются, например, от парижских, где царит захватывающая дух элегантность. Для москвичей главное комфорт и уют. Они строят себе большие, высокие дома, уставленные старой и надежной мебелью. И лишь представители интеллигенции, отдавая дань времени, вешают на стену холодную абстракционистскую картину.

Переводчица, просившая называть её просто Маша, разобрала подарки, которые принесла Кристи, и осталась очень довольна. Она долго расспрашивала Кристи о родителях, о будущей работе. Ее муж Валера, тощий как спичка, с морщинистым лицом, сказал, что работает инженером в городском автобусном парке.

За столом Кристи оказалась рядом с пожилым журналистом в клетчатом пиджаке и модном галстуке. Он опрокидывал рюмку за рюмкой и чувствовал себя превосходно. При этом следил за тем, чтобы и бокал его соседки не пустовал. Кристи попробовала домашнюю вишневую наливку, и ей очень понравился терпкий напиток. Журналист был мастер произносить кавказские тосты, после которых невозможно было отказаться выпить.

Другим соседом Кристи был молодой человек лет тридцати с небольшим. На нем был хорошо отглаженный костюм устаревшего фасона. Он явно любил поесть, о чем неопровержимо свидетельствовал откровенно выпиравший из пиджака животик.

Молодой человек, скромно улыбаясь, взял на себя задачу накормить Кристи. Он перепробовал все, что было на столе, и самым вкусным угощал Кристи. Хозяйка особенно гордилась запеченной в духовке ногой сайгака с жареным картофелем, и Кристи призналась, что в жизни не ела столь нежного мяса.

Когда дошло дело до десерта, Кристи была уверена, что уже ничего не сможет съесть. Но тут Маша принесла с кухни большой домашний торт и стала всех угощать. Торт Кристи тоже не могла не попробовать. Молодой человек съел кусок, с комическим ужасом посмотрел на свой округлившийся животик и потянулся за вторым. Торт был необыкновенным.

Журналист в клетчатом пиджаке перешел на коньяк и ещё доброжелательнее смотрел на юных соседей.

— Вы женаты, юноша? — спросил он молодого человека, который угощал Кристи тортом.

Тот покачал коротко стриженной головой.

— А вы? — обратился он к Кристи.

— Увы.

— А я был, — сказал журналист. — Четыре раза. Первая и третья были женщинами.

— А вторая и четвертая? — поинтересовалась Кристи.

— Скорее, мужчинами.

— Зачем же вы на них женились? — рассмеялась Кристи.

Молодой человек подмигнул ей. Он помалкивал и следил за их диалогом.

— Не сразу сумел отличить, — ответил журналист. — Они были слишком красивые.

В его голосе чувствовалось раскаяние.

— От первой и третьей я ушел. А вторая и четвертая бросили меня. С четвертой мы ещё даже и не развелись.

— А почему вы на ней женились? — спросила Кристи.

— Это получилось само собой. Она работала секретарем в редакции — без образования, но прекрасно печатала на машинке. Лучшей машинистки я не встречал. Однажды в пятницу вечером мы остались в редакции одни.

Тут он вдруг застеснялся.

— Знаете, как это бывает. Мы получили премию Союза журналистов, у нас была вечеринка, мы с ней выпили. Нас вдруг потянуло друг к другу. Ну и вы понимаете, как это происходит. В редакции никого не осталось, свет потушили, у шефа в приемной есть диван…

Кристи смущенно улыбнулась. Молодой человек прыснул в кулак.

— Словом, утром я решил жениться. Она приняла мое предложение.

Журналист вытащил пачку болгарских сигарет без фильтра, задумчиво посмотрел на Кристи и спрятал сигареты.

— У неё не было жилья, она переехала ко мне. Мы заботились друг о друге. Она очень интересовалась моей работой, расспрашивала, чем я занимаюсь, как пишутся статьи и рецензии. Однажды она сама захотела написать рецензию. Я купил ей книгу рассказов одного молодого писателя, велел прочитать и написать, что она по этому поводу думает.

Она принесла мне пять машинописных страничек. Отпечатаны они были великолепно. Но никуда не годились. Не то что опубликовать, их даже нельзя было никому показывать. Я видел много никуда не годных рукописей с чудовищными ошибками, но автор должен хотя бы понимать, что именно он желает сказать.

Он покачал головой и как бы в рассеянности налил себе ещё коньяка.

— Что же вы сделали? — спросила Кристи.

Журналист пожал плечами.

— Написал рецензию вместо нее. Что мне ещё оставалось? Рецензию напечатали. И она всем понравилась. Позвонил сам автор книги, чтобы поблагодарить, и сказал, что хотел бы встретиться с таким тонким ценителем литературы.

По мере того как пустела коньячная бутылка, украшенная медалями, его голос становился все более саркастическим.

— Главный редактор перевел её в отдел культуры. Мы поженились, и я каждую неделю должен был писать за неё рецензию.

Молодой человек поглощал домашнее печенье и посмеивался над рассказом. Иногда он бросал взгляд на Кристи, и она чувствовала, что нравится ему.

— Как вы думаете, чем все это закончилось? — Журналист обращался в основном к Кристи. — Ее взяли в большую газету. Как только её приняли на работу, она собрала свои вещи и переехала к подруге.

— А как же вы? — спросила Кристи.

— А я остался.

— Но она же без вас пропадет, — сказала Кристи. — Кто-то же должен писать за неё рецензии.

— Желающие всегда найдутся, — меланхолично заметил журналист. — При её фигуре и улыбке.

Большим глотком он опустошил рюмку и убрал под стол пустую бутылку. Через минуту он встал и пошел прощаться с хозяевами.

— Что вы об этом думаете? — спросила Кристи, повернувшись к молодому человеку.

— Не хотел бы я быть на его месте, — ответил он.

Уходили они вместе, и он предложил Кристи проводить её.

Они расстались у её гостиницы.

— Меня зовут Кристина, — сказала она. — Для друзей Кристи.

— Меня зовут Конрад, — эхом отозвался он. — Для друзей Конни, — добавил он по-немецки.

— Вы говорите по-немецки? — обрадовалась Кристи.

— Я немец, — просто сказал Конни. — Из русских немцев, которые переехали в Россию ещё при Екатерине.

На следующий день они встретились на улице Горького и пошли в кафе-мороженое «Космос».

— Самое модное кафе в Москве, — гордо произнес Конни.

Он заказал две порции шоколадного мороженого в металлических вазочках и два бокала шампанского. Он налил немного шампанского в мороженое, которое запузырилось, и стал есть. Еще через день они вместе поехали в парк культуры и отдыха имени Горького. У Конни был отпуск. Он рассказал, что работает в радиомастерской и увлекается приемниками.

Он нравился Кристи. Он был простым, спокойным и молчаливым парнем. Говорила она одна. Он слушал её очень внимательно и уважительно. Так ещё её никто не слушал.

Они провели в парке культуры целый день, крутились на чертовом колесе, катались на лодке, ели шашлыки, и когда Кристи подумала, что им пора прощаться, Конни, краснея и смущаясь, сказал, что они могут зайти к его приятелю и выпить у него чаю. Приятель уехал отдыхать на Черное море, оставил ему ключ, и они вполне могут у него отдохнуть.

Поехали на Юго-Запад. Станция метро называлась «Университет».

— Здесь рядом новое здание Московского университета, — пояснил Конни.

Он привел её в новенький дом рядом с кинотеатром «Прогресс». Первый этаж занимал обувной магазин. Несколько пар мужских туфель, выставленных на витрине, показались Кристи музейными экспонатами. Такой обуви в Германии не носили.

— Дом улучшенной планировки, — торжественно объявил Конни, вызвав лифт.

Это была непонятная для Кристи формула. В Западной Германии дома просто делили на хорошие и плохие. Они поднялись на третий этаж. Квартира оказалась трехкомнатной, с небольшим балконом, чистенькой и даже как бы нежилой.

— Приятель не женат, — сказал Конни. — Днюет и ночует на работе.

Он снял куртку и остался в хорошо выглаженной клетчатой рубашке, летних брюках и сандалиях. В холодильнике оказался большой запас свежей провизии и даже несколько бутылок жигулевского пива. Одну бутылку он сразу откупорил. Кристи выпила полстакана. Пиво было холодное и вкусное. Она поняла, что Конни загодя приготовился к этому визиту, и мысль была ей приятна.

Кристи отправилась в ванную.

Пока она умывалась, Конни приготовил ужин, выставил несколько бутылок жигулевского пива — для себя, сок и сухое грузинское вино — для нее. В квартире нашлись даже свечи. Кристи была тронута. У них получился настоящий романтический ужин с вином и свечами.

Конни подливал ей вина, подкладывал горячие картофелины, свежие овощи, кусочки тушеного мяса.

Кристи ела мало, но незаметно для себя выпила полбутылки вина. Голова приятно кружилась. Ей было необыкновенно весело и хорошо. Она смеялась, круглое лицо Конни казалось ей необыкновенно милым, и вообще она только сейчас поняла, какой он замечательный.

Уже стемнело, когда Конни принес с кухни вскипевший чайник, дешевые чашки с золотым ободком и шоколадный торт под названием «Прага». Кристи вышла на секунду в ванную комнату, а когда вернулась, Конни поджидал её у двери. Он привлек Кристи к себе и поцеловал в губы. Ее губы ответили с готовностью.

Они целовались, наверное, целый час. Потом Конни потянул Кристи за собой к постели. Он медленно, очень медленно снял с неё рубашку, джинсы, лифчик и трусики, опрокинул на кровать, опустился рядом на колени и начал целовать её тело. При этом он продолжал говорить, какая она красивая, какая у неё пышная грудь, какая шелковистая кожа.

Он раздвинул ей ноги и погрузил лицо во влажную и трепещущую плоть.

Теперь уже он замолчал, но движения его языка были необыкновенно красноречивы. Они сказали Кристи столько нового, что она была потрясена. Об этой роскоши самые смелые её подружки никогда не распространялись. Может быть, они просто ничего подобного и не испытывали?

Когда он оторвался от нее, она присела и, обхватив руками его голову, поцеловала Конни. И тут же почувствовала на губах незнакомый вкус — её собственный вкус.

Он снова положил её на кровать и лег сверху.

Она так жаждала его, что он мгновенно проник в нее. Боли Кристи почти не почувствовала. Первое неприятное чувство сменилось сладостным ощущением полного заполнения. И эта сладость казалась бесконечной. Потом, посмотрев на часы, она поймет, что они провели в постели больше полутора часов.

Он был мягок и нежен до самой последней минуты, когда она, совершенно обессилив, распласталась на кровати.

Конни аккуратно откатил Кристи в сторону и вытащил из-под неё простыню с большим пятном. В темноте пятно казалось черным. Она стыдливо отвернулась.

— Меня будут искать, — озабоченно сказала Кристи. — Нас предупредили, что мы обязательно должны ночевать в гостинице, иначе советские власти устроят скандал.

— Чепуха, — успокоил её Конни. — Никто тебе ничего не скажет.

Она спала совершенно голой, избавившись от необходимости надевать на ночь пижаму — на чем всегда настаивала её мама. Она прижималась к нему во сне и улыбалась.

Когда они в первый раз проснулись вместе, Кристи ощутила себя другим человеком. Она не просто стала женщиной, она повзрослела.

Утром позвонила переводчице Маше и сказала, что сегодня не пойдет на экскурсию, а сама погуляет по городу. Маша нисколько не возражала. Любезность советских людей не знала предела.

Они провели вместе целый день. До обеда гуляли. После обеда сидели на скамейке на набережной Москвы-реки и пили пиво из одной бутылки.

— Ты уже нашла себе работу? — поинтересовался Конни. — У вас это трудно?

— Я уверена, у меня все будет хорошо, — беззаботно ответила Кристи. — Я отправила заявления сразу в несколько государственных ведомств и в научные институты. Кто-нибудь откликнется.

— А где бы хотела работать? Тебе-то самой что нравится? — спросил Конни.

Кристи приятен был его интерес. Она поцеловала его в щеку.

— Я ещё сама не решила. Мне нравится научная работа, и, наверное, мое место в исследовательском институте. Но для начала мне не повредило бы провести несколько лет на государственной службе — в Министерстве иностранных дел или в ведомстве по охране конституции.

Конни с удивлением посмотрел на нее.

— Ты подала заявление в ведомство по охране конституции? Но ведь это же контрразведка!

Кристи рассмеялась.

— У нас дело обстоит иначе, чем в других странах. У нас это беззубая служба. Она не имеет права арестовывать и даже не может устраивать обыски.

Конни не стал продолжать разговор на эту тему. Он достал из сумки ещё одну бутылку пива.

— Надо её выпить, а то нагреется, — сказал он. — Ты как?

— Я — за, — поддержала его Кристи.

Вечером они вернулись в квартиру. Конни вспомнил, что забыл пополнить запасы провизии, и побежал за покупками. Кристи разделась и без стеснения ходила по квартире, закутавшись в простыню. Едва он вернулся и поставил сумки на кухне, как она сбросила простыню и, переступив через нее, прижалась к нему всем телом.

Конни пришел с улицы мокрый от пота, уставший — сумки были тяжелые, но как только почувствовал страстное прикосновение, уже был готов. Он стащил с себя брюки и рубашку, не отрываясь от девушки. Они вместе дошли до кровати и рухнули на нее. На этот раз Кристи не только принимала его ласки, но и возвращала их. У Конни было чему поучиться, и Кристи старательно постигала новую и сладкую науку.

Позже он сидел в кресле, листал «Крокодил» и курил. Она принесла себе чаю, а ему большой стакан холодного яблочного сока. В холодильнике был большой запас виноградного, яблочного и томатного соков. Он пил их регулярно, чтобы перебить вкус табака, ведь Кристи не курила и не любила табачного дыма.

Спать они улеглись далеко за полночь. Конни сразу же засопел. Кристи долго не могла заснуть. Она была счастлива, хотя за весь день Конни едва ли сказал ей десяток слов. Но рядом с ним она чувствовала себя надежно и уверенно.

Такой человек мог бы стать её мужем, подумала Кристи. Он сказал тогда в гостях у Маши, что не женат. Значит, ничто не может им помешать. Правда, они граждане разных государств. Но если они поженятся, Конни может уехать вместе с ней на Запад. Для хорошего радиомеханика работа найдется.

Она заснула в самом радужном настроении.

Но пробуждение было кошмарным. Рано утром в дверь забарабанили.

— Кто это может быть? — шепотом спросила Кристи.

Конни не ответил. Его лицо стало бледным и испуганным. Стук не прекращался. Он натянул брюки и пошел открывать. Только Конни повернул ключ в замке, в квартиру ворвалось пять человек в милицейской форме. Они мгновенно распространились по всем комнатам. Один из них грубо спросил у Кристи:

— Документы есть?

Она кивнула и потянулась за сумочкой. Милиционер вырвал сумочку у неё из рук и вывернул содержимое на стол. Он увидел западногерманский паспорт и с удивлением посмотрел на Кристи. Взял паспорт осторожно и брезгливо, как гремучую змею, и методично перелистал все до единой страницы. Потом повернулся к Кристи:

— Как вы здесь оказались?

— Я пришла вместе с…

Она замолчала, не зная, как назвать Конни. Смеет ли она считать его своим женихом?

Другой милиционер, по виду старший, уже обшарил карманы Конни, вытащил его служебное удостоверение и присвистнул.

— Это ваша квартира? — спросил он Конни.

— Товарища. Он оставил мне ключ.

— Где товарищ?

— Он в отпуске в Сочи. Но я знаю, как…

— Все ясно, — сказал старший милиционер. — Собирайтесь оба, поедем в отделение, там разберемся.

Кристи решительно спустила ноги с кровати:

— Отвернитесь, пока я буду одеваться.

Они нехотя отвернулись, хотя у Кристи не было уверенности, что они не подсматривают. Она повернулась к ним спиной и одевалась нарочито медленно, стараясь собраться с духом. Она чувствовала себя уверенно. Никто не сумеет её напугать.

В маленький лифт они втиснулись все вместе. Кристи оказалась зажатой между двумя милиционерами, которые неприязненно смотрели на нее. На улице под изумленными взглядами спешивших на работу прохожих их быстренько погрузили в желтую машину с зарешеченными окнами.

Конни недостаточно нагнулся и стукнулся головой. На него жалко было смотреть. Он был бледный, как смерть. Кристи попыталась его подбодрить:

— Все в порядке, дорогой. Не беспокойся…

— Молчать! — закричал один из милиционеров. — Не разговаривать!

Ехали совсем недолго. Отделение милиции находилось где-то рядом со станцией метро.

В отделении их разлучили. Конни увели. Кристи увидела его несчастное лицо, когда он обернулся. Милиционер толкнул его в спину, и Конни исчез за поворотом.

Кристи посадили в тесном коридоре и оставили под присмотром троих милиционеров, которые сняли фуражки и расположились отдыхать. Они не обращали на Кристи никакого внимания. Все трое, как на подбор, немолодые, пузатые, основательные. В отделении милиции было прохладно, и им никуда не хотелось идти.

Примерно через полчаса Кристи вызвали на допрос. Лысоватый скучный офицер в мятом мундире с двумя звездочками на погонах задал ей простые вопросы — имя, год рождения, цель приезда в СССР — и сел за древнюю пишущую машинку заполнять стандартный бланк. Когда она подписала бланк, её опять вывели в коридор, где ей предстояло просидеть до самого вечера. Ей разрешили сходить в туалет и за её деньги купили стакан чая и венгерскую ватрушку, в которой было много теста и немного творога. Но на допрос Кристи больше не вызывали.

Трое пузатых милиционеров провели с ней весь день. Они по очереди отлучались поесть и возвращались в наилучшем настроении. Потом они ещё сходили в кассу за зарплатой. Этот поход несколько их разочаровал и настроил на лирический лад. Они вспоминали, кто как начал службу в милиции. Кристи вела себя тихо и слушала. Интересные это были рассказы, хотя она понимала не все слова.

— Меня в первое дежурство вызвали в квартиру, где произошла семейная ссора, — рассказывал один из них, высокий блондин, который постоянно что-то жевал. — А я тому времени проработал всего пять дней, думал, чепуховое дело. Когда мы вошли в квартиру, там все рыдали. Кого ни спросишь, никто не может толком объяснить, что же произошло. Только плачут. Прошли на кухню, а там труп. Мужик ещё теплый. Нож из спины торчит. Обыкновенный такой нож, кухонный.

— А кто его?

— Жена с мужем с самого утра ссорились. Ни детей не постеснялись, ни её родителей, которые пришли повидать внуков. Он пьяный, она — в истерике. В какой-то момент жена схватила нож, ткнула мужа в спину и даже не поняла, что сделала. Сама кричит, и все кричат, никто никого не слышит… Первыми спохватились её родители: чего это зять замолчал? Подняли его, а он уже мертвый.

На лицах милиционеров не отразилось никаких эмоций.

— Такие квартиры бывают, что в кино не увидишь, — рассказал другой, чернявый. — Соседи вернулись из отпуска, услышали странный запах, сначала долго стучали, а потом взломали дверь. Обнаружили труп старушки. Ей было восемьдесят лет. Бабка умерла, судя по всему, во сне. Но это произошло неделю назад. Запах в комнате невыносимый, хотя мы окно сразу открыли.

Увезти труп было не на чем. Участковый пошел к себе звонить — квартира без телефона, район новый. А меня одного оставил. Я к окну встал и старался не смотреть на голый труп старухи, — продолжал милиционер. — Из мебели у неё был только старинный комод. Когда мы пришли, дверца комода была открыта. Я заглянул внутрь — две полки совершенно пустые, но видно, что ещё недавно здесь что-то лежало: по краям пыль, а в центре чисто. Соседи, ясное дело, прибрали что было ценного.

Третьему, самому старшему из них, тоже было что вспомнить.

— Я на первом году дежурил по ночам в Госбанке. Повадился один поганец в одно и то же время мимо меня пробегать и грубить. А я за стеклянной дверью стою. Дверь-то закрыта. Пока открою, он уже исчез в переулке. Несколько дней я терпел. Потом попросил товарища пойти со мной. Он занял мое место за дверью, а я в переулке спрятался. Ровно в половине первого ночи этот поганец мимо банка пробежал, проорал свое — и в переулок. А тут я.

У него ни шрама, ни синяка не осталось. Я ему только несколько раз дал по промежности. Думаю, его девка не скоро от него удовольствие получила.

Он ухмыльнулся, и другие тоже заулыбались.

— Да, себя надо уметь поставить, — согласились они.

Кристи вся извелась, сидя на скамейке. За себя она не боялась. В крайнем случае её просто вышлют домой. Но что будет с Конни? Он-то остается в их полной власти.

Только в девять вечера её вновь вызвали на допрос. В том же кабинете, где она уже была, вместо скучного офицера в мятой форме за большим письменным столом сидел невысокий симпатичный человек в штатском, с мешками под глазами — верный признак нездорового сердца.

— Садитесь, — сказал он.

Когда она села, он нагнулся вперед и посмотрел ей в глаза.

— Госпожа фон Хассель, я вас ни о чем не буду расспрашивать. Ваш друг мне абсолютно все рассказал. Если вы хотите, я вас немедленно отправлю домой. И закончим с этой историей. Мы уважаем гостей, но требуем, чтобы и гости уважали наши порядки.

Он говорил очень тихо, и Кристи ловила каждое его слово.

— Слава богу! — просияла она. — Конечно, я хочу, чтобы меня немедленно отпустили.

Он встал и распахнул дверь.

— Дежурный!

Прибежал милиционер с кобурой на боку.

— Приготовьте вещи гражданки Хассель и отвезите её на вокзал. Сами посадите на поезд и проследите за тем, чтобы она ни с кем не вступала в контакт и никому не звонила.

Хозяин кабинета отошел в сторону, чтобы Кристи могла выйти. Она рванулась вперед, но на пороге остановилась.

— А что будет с Конни?

— Что именно вас интересует? — вопросом на вопрос ответил он.

— Что вы с ним сделаете?

Он помедлил с ответом, внимательно глядя на нее.

— Он гражданин нашей республики, и к нему закон не будет столь же снисходителен как к вам, иностранке.

Страх охватил Кристи.

— Его посадят? — обреченно спросила она.

— Поезжайте к себе в Западную Германию, госпожа Хассель, и забудьте этого молодого человека, — сказал он. — Он благородно взял на себя всю вину, так что у вас никаких проблем не будет.

Кристи секунду молчала.

— Я не брошу Конни одного, — твердо сказала она. — Я хочу остаться с ним.

Хозяин кабинета засмеялся.

— Как вы себе это представляете? Ваша виза заканчивается, вам в любом случае завтра надо покинуть территорию Советского Союза.

— Я не уеду, пока не узнаю, что ждет Конни, — твердо заявила Кристи.

Она подошла к хозяину кабинета:

— Прошу вас, выслушайте меня.

— Хорошо, — сказал он. — Садитесь.

Он отпустил дежурного и плотно закрыл дверь.

Кристи совсем не походила на своих одноклассниц и подруг, которые мечтали поскорее уехать в какой-нибудь большой город. Когда Кристи поняла, что у неё есть собственные планы на жизнь, она задумалась: а как же мама?

Для мамы все было просто. Если Кристи не успевала вовремя накрыть на стол, она рисковала остаться без обеда или ужина. Она должна была научиться играть на двух музыкальных инструментах — на пианино и на ещё одном по собственному выбору.

В половине шестого вечера Кристи должна была быть дома — никаких игр с подружками в позднее время. До ужина и после ужина — приготовление уроков. Свет в её комнате гасился ровно в десять часов. Однажды Кристи попыталась объяснить матери, что солнечный свет идет до Земли восемь минут, поэтому она имеет право читать в постели не до десяти, а до восьми минут одиннадцатого.

Познания дочери порадовали мать, но свет был выключен ровно в десять. «Я строга с тобой, потому что люблю тебя», — говорила мать.

Накануне выпускного вечера они с мамой несколько раз ездили в магазин, где мама придирчиво изучала современные фасоны. Затем они быстро возвращались домой, и мама садились кроить платье из старого отреза. Она хотела показать дочери, что у хорошей хозяйки ничего не пропадает. И нет смысла тратить деньги на то, что можно сделать самой.

Мама шила хорошо, но в день выпускного вечера Кристи с огорчением поняла, что платье несет на себе отпечаток самодельности — другие девушки пришли в модных нарядах, купленных в дорогих магазинах.

Когда Кристи уезжала в университет, мама спустилась в кухню раньше обычного и приготовила большой завтрак. Она настояла на том, чтобы Кристи поела как следует, — это было последнее, что она могла сделать для своей дочери, которая уходила из родительского дома в самостоятельную жизнь.

А Кристи накануне отъезда позволила себе первую вольность в родительском доме. Поздно вечером, когда шел дождь, она вдруг выскользнула из дома. Ночь была черной и теплой.

Кристи подняла руки. Дождевые капли затекали под рукава. Ей нравилось стоять так. Она взглянула на горящие окна. В гостиной, склонившись над газетой, сидел отец.

Кристи поняла, что старая жизнь закончилась. Приятно было ощущать босыми ногами мокрый песок. Она надеялась, что это достаточно прочная почва для её новой жизни.

Лило, как из ведра, а Кристи все стояла и стояла во дворе.

Мать вышла на крыльцо и увидела, что Кристи стоит под дождем.

— Промокнешь. Немедленно иди домой! — закричала мать. — Лучше ничего не могла придумать?

Кристи с нежностью смотрела на маму, стоявшую под навесом.

— Марш в ванную! — приказала мать.

В ванной комнате Кристи сбросила мокрое платье, намылилась и опустилась в горячую воду. Кристи почему-то представила себя на студенческой вечеринке, где ребята наперебой станут приглашать её потанцевать. Она вынуждена будет им отказывать, потому что не любит танцевать. Это то, о чем однажды с ней говорила мама: как же ты собираешься делать то, что тебе не нравится, но что делать все равно придется?

— Кристи, не пытайтесь кому-то подражать, — сказал ей профессор на первом курсе. — Вы не похожи на других девушек, сохраните в себе эту самостоятельность.

Верхний свет в кабинете так и не зажгли, за что Кристи была только признательна. Она считала, что выглядит ужасно — после всей этой истории. Сумочку с дамскими принадлежностями у неё отобрали, и она даже не могла посмотреться в зеркальце.

Ей хотелось попроситься в туалетную комнату, чтобы умыться и причесаться, но она боялась прервать разговор с этим вполне располагающим к себе следователем. Впрочем, он не сказал, кто он такой. Она сама решила, что перед ней следователь.

Он просил называть его просто Григорием Алексеевичем. Большая настольная лампа под матерчатым абажуром освещала левую сторону его лица, оставляя в тени правую, поэтому Кристи невольно обращалась к светлой половине.

Она рассказала ему все, как на духу, со всеми подробностями и деталями. Она говорила торопливо, боясь, что следователю надоест слушать и её выставят. Но человек, просивший называть его запросто, по имени-отчеству, никуда не торопился. Он дал Кристи выговориться, потом, не теряя интереса к собеседнице, стал расспрашивать. О родителях, о детстве, об учебе в университете, о том, почему она приехала в СССР и что она здесь увидела.

— И вы любите Конрада? — вдруг просил он.

— Да.

В комнате повисла тишина. Григорий Алексеевич так же спокойно продолжал её рассматривать. Кристи сказала все, что могла, и её охватило ужасное ощущение полной безнадежности. Ей казалось, что это молчание продолжалось целую вечность, хотя на самом деле, вероятно, прошло всего лишь минут десять. Наконец Григорий Алексеевич заговорил:

— Мне нужно идти докладывать начальству. Вас пока что покормят.

Он вызвал дежурного, который увел Кристи.

Для начала Кристи попросилась в туалет и с наслаждением умылась, но не рискнула воспользоваться висевшим на стене мятым вафельным полотенцем, а обошлась собственным носовым платком. Критически осмотрела себя в маленьком зеркальце и решила, что она мало привлекательна. Слишком тонкие губы, тупой нос, широко расставленные глаза.

Ужасная мысль пришла ей в голову: что, если Конни рад возможности избавиться от нее, а она вроде как виснет у него на шее? Может, он, как это свойственно всем мужчинам, уже добился своего и теперь она ему нисколько не нужна?

Это подозрение отравило два часа ожидания. Ее отвели в буфет, где усталая официантка с кудряшками дала ей порцию сосисок с картофельным пюре и чашку горячего сладкого чая. Чай Кристи выпила с удовольствием и съела полсосиски под насмешливым взглядом дежурного милиционера, который, кряхтя и причмокивая, прикончил две порции под одобрительное нашептывание пухлой официантки.

В опустевшем коридоре, глядя в выщербленную стену, Кристи ждала решения своей судьбы почти до полуночи. Ее крепкая крестьянская природа начала брать верх, и постепенно она совершенно успокоилась. Кристи стало клонить в сон, и она бы, вероятно, уснула, если бы её не растолкали и не повели в кабинет к Григорию Алексеевичу.

Она посмотрела на него с сочувствием. Было видно, что следователь здорово устал, хотя вида не показывал. Глаза у него запали, но он слегко улыбался.

Посмотрел на Кристи оценивающе.

В девять часов вечера к нему в кабинет привели совершенно раздавленную девушку, которая была в ужасе от случившегося.

Сейчас, уже за полночь, перед ним сидела уставшая, но полностью владевшая собой женщина.

Его предупредили, что она чуть не заснула на скамье в коридоре отделения милиции — не многим это удавалось. Григорий Алексеевич сделал вывод, что перед ним женщина с сильным характером, самостоятельная и уверенная в себе, хотя ещё и очень неопытная.

С женщинами Григорий Алексеевич работал мало. Этим направлением ведали другие, поэтому он боялся промахнуться. Но право окончательного решения было за ним. И он решился.

— Я должен вам кое-кто рассказать, Кристина, — сказал он. — Я не работаю в милиции.

Он внимательно следил за её реакцией. Кристи вопросительно посмотрела на него.

— Я работаю в Комитете государственной безопасности СССР. Меня попросили заняться вашим делом, потому что товарищи из милиции подозрительно относятся к иностранцам или иностранкам, которые совершают что-то запрещенное, нарушают нормы общественной морали.

— Они решили, что я шпионка? — прервала его Кристи.

— Почти, — почему-то весело сказал Григорий Алексеевич.

Верхний свет он так и не включил. Но в сон Кристи больше не клонило. Настольная лампа по-прежнему бросала резкую тень на лицо следователя, который оказался не тем, за кого она его принимала.

— Наша милиция занимается только уголовными преступниками, у неё нет опыта работы с иностранцами, — продолжал Григорий Алексеевич.

Кристи наклонилась вперед:

— Надеюсь, вы меня не подозреваете в шпионаже?

Григорий Алексеевич ответил не сразу.

— Проблема не в вас, а в Конраде.

Теперь он говорил очень медленно, и Кристи ловила каждое его слово.

— Конрад не имел права не только приводить вас домой, но и вообще знакомиться с вами. Он совершил серьезный должностной проступок.

— Но почему? — взорвалась Кристи. — Неужели гражданам СССР запрещено любить граждан ФРГ?

— Конрад не простой гражданин, — ответил Григорий Алексеевич, словно не обратив внимания на её вспышку. — Он сотрудник Комитета государственной безопасности СССР.

И тут же добавил:

— Вас он не обманывал. Он действительно работает в радиомастерской, но мастерская принадлежит Комитету государственной безопасности, поэтому на Конрада тоже распространяются жесткие правила, принятые в нашей организации. Сами понимаете, чем это продиктовано. У вас в стране существуют такие же правила. Он обязан был сразу доложить начальству о знакомстве с гражданкой другого государства, но не сделал этого.

— Что его ждет? — устало спросила Кристи. — Насколько тяжелым считается это преступление по вашему кодексу?

Она уже все поняла. В реальном и жестоком мире их любовь стала жертвой нелепого раскола мира на Запад и Восток.

Григорий Алексеевич испытующе смотрел на нее. Он хотел быть уверенным, что правильно понимает её интонации. Лучше бы ему разобраться во всем сейчас.

— Я очень долго разговаривал с Конрадом. Он честно признался мне, что полюбил вас, что ради вас он нарушил свой долг. Он тяжело переживает случившееся, но говорит только о вас. Он очень огорчен, что вовлек вас в такую неприятную историю.

— Так что с ним будет? — упрямо переспросила Кристи.

— Ни-че-го, — отчеканил Григорий Алексеевич. — Я убедил свое начальство в том, что за любовь нельзя наказывать. Он прекрасный молодой человек, хороший специалист, которого ждет большое будущее.

— Спасибо вам. — Кристи улыбнулась впервые за весь этот долгий день, и Григорий Алексеевич убедился в том, что улыбка у неё хорошая. Фотографии это скрытое очарование передать не могли.

— Я могу его увидеть? — нерешительно спросила Кристи. — Или меня сразу же вышлют?

Григорий Алексеевич вытащил из картонной папки какую-то бумагу и стал её рассматривать.

— В принципе вам разрешено остаться в Советском Союзе ещё на неделю. Разумеется, если вы этого хотите. Визу вам продлят в отделе виз и регистраций московской милиции в установленном порядке, — ответил он.

Кристи вскочила на ноги с такой легкостью, словно было раннее утро, а не поздняя ночь. Григорий Алексеевич позавидовал этой легкости. Ему вторая бессонная ночь давалась с трудом.

— Одна просьба, — усталым жестом остановил её Григорий Алексеевич. — Ради Конрада вам не следует никому рассказывать о том, что произошло. Протокол, составленный в милиции, я изъял.

— Я все понимаю, — серьезно сказала Кристи. — Это в моих интересах.

В её глазах не было ни капли иронии.

Конни ждал на скамейке у соседнего дома. Перед зданием отделения милиции скамеек не было. Увидев её, Конни бросился ей навстречу, потом остановился. «Он не знает, как ему поступить», — подумала Кристи. Она побежала к нему. Он молча сжал её в объятиях.

Кристи убедилась, что Григорий Алексеевич сдержал свое слово. Всей немецкой делегации предложили остаться ещё на неделю в Советском Союзе — просто на отдых — и повезли в Ленинград. А Кристи спокойно прожила эту неделю в трехкомнатной квартире приятеля Конни на Ломоносовском проспекте, и больше их никто не беспокоил.

Утром он ходил в магазин за едой, а она что-нибудь готовила, днем они гуляли в парке вокруг университета, вечером покупали билеты в кино. Кристи предпочитала советские фильмы, ей было любопытно увидеть, что представляет собой социалистическое кино. Конни выбирал иностранные фильмы.

Выстояв в очереди, Кристи посмотрела вместе с ним две новые советские комедии, но она не всегда понимала, почему зрители смеются.

Ночью они занимались любовью. Кристи хронически не высыпалась, и у неё под глазами залегли круги. Теперь она, как в детстве, прикладывалась на диванчик после обеда. Конни дремал прямо в кресле.

На Белорусском вокзале Кристи заплакала. Расставание было безумно печальным. Она чувствовала, что Конни не в своей тарелке, его гложут какие-то мысли. Когда они теперь смогут увидеться?

Когда поезд тронулся, Кристи уткнулась носом в какой-то журнал, который ей подсунул Конни вместе с домашними пирожками и яблоками — в дорогу, но читать не могла. Она думала только о Конни. Она полюбила его навсегда. Другого мужчины у неё не будет, решила она. Другой и не нужен.