"Медовая ловушка" - читать интересную книгу автора (Млечин Леонид Михайлович)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У Вилли Кайзера все пошло наперекосяк — и на службе, и дома. После разрыва с женой он стал невнимательным, на совещаниях уходил в свои мысли. Подчиненные недоуменно переглядывались.

Затем по ведомству поползли слухи о том, что после выборов Вилли отправят в отставку. Скоро эти слухи достигли и ушей самого Кайзера. Это был ещё один удар, от которого трудно было оправиться.

Год назад Вилли Кайзер был назначен руководителем Федерального ведомства по охране конституции и за это время успел испортить отношения со всеми, с кем только мог.

— Под каждой овечьей шкурой обязательно прячется волк. И ведомство по охране конституции вынуждено считаться с этим обстоятельством. — Вилли Кайзер произносил эту фразу всякий раз, когда встречался с депутатами.

Депутаты подозревали его в том, что он пытается создать нечто среднее между нацистским гестапо и советским КГБ. Вилли Кайзер старался переубедить депутатов, но это у него не очень получалось. Депутаты органически не любят руководителей секретных служб.

Главу ведомства по охране конституции по его значимости в обществе можно сравнить с главой крупного концерна. Но у главы концерна работа надежнее.

Когда канцлер подписал приказ о назначении Вилли Кайзера руководителем ведомства, он сказал:

— Я ставлю перед вами четыре задачи. Во-первых, вы должны следить за левыми и правыми экстремистами, которые угрожают нашему обществу. Во-вторых, вы должны заняться террористами, которые недавно появились в республике. В-третьих, вы должны выявлять иностранных шпионов и, в-четвертых, проверять благонадежность государственных чиновников, имеющих доступ к государственной тайне.

Вилли Кайзер поклонился, пожал канцлеру руку и пошел служить.

Борьба с внутренним врагом во всех странах осуществляется полицейскими методами. Специальные службы получают право наряду с полицией проводить обыски, аресты и допросы.

В Федеративной Республике пошли иным путем.

После войны, когда Западная Германия ещё управлялась союзническим оккупационным командованием, американцы, англичане и французы решили, что ФРГ, конечно же, должна иметь контрразведку для борьбы с бывшими нацистами, а также с коммунистами, которые хотят захватить всю Германию. Но западногерманскую контрразведку лишили полицейских полномочий.

Ведомство по охране конституции не имеет права проводить аресты, обыски и допросы. Оно должно собирать информацию и анализировать её, а остальное — дело полиции, прокуратуры и судов.

Ветераны спецслужб считали, что немецкую контрразведку просто-напросто кастрировали. Но Вилли Кайзер и не думал нарушать эти правила. Если его в чем-то и можно было обвинить, это в прямолинейности. Он так и не понял, как важно сотрудничать с коллегами по правительству, и быстро поссорился с ключевыми министрами, в том числе с министром внутренних дел, который, по существу, был его начальником.

Вилли вырос в простой, но уважаемой семье. Его отец, лейтенант вермахта, участвовал в заговоре 20 июля 1944 года против Гитлера. Заговор не удался, его основных участников казнили. Среди них был и Кайзер-старший. После войны антифашистское прошлое отца открыло Вилли путь в юриспруденцию.

Западная Германия не знала, что делать со своими судьями и прокурорами. Все эти люди так или иначе участвовали в нацистских преступлениях. Но как можно избавиться от всех судей и от всех прокуроров?

Первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, которого ни в чем нельзя было обвинить, потому что он сам не сотрудничал с нацистами, решил, что придется строить новую страну с помощью старых нацистов. Других чиновников у него просто нет.

Практически все западные немцы, за исключением небольшого числа эмигрантов, участников Сопротивления и либеральных писателей, были против изгнания с работы чиновников бывшей нацистской империи. Никто не вправе их судить, говорили западные немцы, потому что никто не знает, как бы он сам повел себя в таких обстоятельствах.

Бывшие нацистские юристы отчаянно защищались: как можно осуждать деяния, которые совершались в полном согласии с существовавшими на тот момент законами? Один бывший нацистский судья предложил универсальную формулу самооправдания: «То, что было правильным вчера, не может быть неправильным сегодня».

Немецкие судьи, выносившие смертные приговоры во времена нацизма, поступали так не из жажды убийства. Немецкие судьи руководствовались своей глубокой и беспрекословной верой в авторитет власти. В Западной Германии их признали невиновными, потому что они действовали в рамках законов того времени.

Но канцлер Аденауэр хотел видеть и новое поколение юристов, не связанных с Третьим рейхом. Поэтому молодого Вилли Кайзера, сына известного антифашиста, после защиты докторской диссертации охотно взяли в прокуратуру. Он хорошо вел дела, умело выступал в суде и быстро продвигался по службе.

Но работа в прокуратуре не учит гибкости, умению сотрудничать и прощать другим мелкие слабости. Скорее, наоборот. С нравами правительственного бюрократического аппарата Вилли Кайзер познакомился, уже став главой ведомства по охране конституции, и слишком поздно понял, что, если хочешь удержаться на таком посту, надо учиться ладить с людьми.

Вилли попытался откровенно поговорить с самим канцлером, но в секретариате посоветовали до выборов канцлера пустяками не беспокоить, а текущие вопросы решать с министром внутренних дел. Но этого напыщенного индюка Кайзер на дух не переносил.

Тайные поездки в публичный дом в Гамбурге, о которых знал только его старый друг, на чью скромность он мог полностью положиться, приободрили Вилли. Он не знал, рискнет ли продолжать этот опыт, но кое-что в его жизни изменилось.

Наутро после посещения Гамбурга он приезжал на работу в приподнятом настроении. Таким его давно здесь не видели.

Первым делом Вилли Кайзер потребовал составить ему справки о левом терроризме и вероятных контактах ультралевых и палестинских террористов с Восточной Германией — для доклада правительству.

Его старший помощник фрау Марион работала с Вилли Кайзером почти двадцать лет. Она была старой девой, по-своему любила и почитала своего шефа. Много раз она выводила его, пьяного и плохо соображающего, через задний выход к машине, чтобы никто не увидел своего начальника в плохой форме. Опытный водитель служебной автомашины руководителя западногерманской госбезопасности был нем как рыба.

Фрау Марион позвонила начальникам двух отделов, чтобы они срочно подготовили Кайзеру справки, а сама стала соединять шефа с людьми, которые последние дни тщетно пытались связаться с ним по телефону.

Ровно в полдень первая справка была готова. В приемную Кайзера её принесла личный помощник начальника отдела по борьбе с правым и левым терроризмом Кристина фон Хассель.

Вот уже год она работала в ведомстве по охране конституции. Первый месяц осваивала новую специальность, а ещё через два месяца начальник отдела, отметив её уникальную работоспособность, преданность делу и блестящие аналитические способности, назначил её своей помощницей.

Кристина вошла в секретариат Вилли Кайзера с папкой в руках. Две машинистки выбивали дробь всеми десятью пальцами, прилизанный молодой человек за столиком в углу что-то записывал, прижав плечом телефонную трубку.

Фрау Марион придирчиво осмотрела Кристи. Она не одобряла молодых да ранних барышень, которые подозрительно быстро делают карьеру в чисто мужском обществе. Но придраться к Кристи было невозможно. Накрахмаленная белая блузка, идеально выглаженная темно-синяя юбка, аккуратная стрижка, минимум косметики, очки в тонкой золотой оправе.

Фрау Марион провела Кристи в небольшую приемную и, оставив одну, вошла в кабинет Кайзера. Кристи присела на краешек потертого кресла, положив папку на колени, обтянутые юбкой, и приготовилась ждать.

Ждать ей пришлось недолго. Из кабинета Кайзера вдруг донеслись раскаты начальнического баса. Дверь распахнулась, и в приемную вылетел багровый от гнева Вилли Кайзер. Он продолжал кричать:

— Я в отставку не уйду! Я его самого вышибу из правительства! Да я этого паршивого министра знаю как облупленного, со всеми его грязными делишками!

Вслед за Кайзером появилась взволнованная фрау Марион. Она не успела предупредить шефа, что в приемной сидит чужой человек.

— Господин директор, — остановила она Кайзера, — справка, которую вы заказывали, готова.

Вилли Кайзер повернулся в сторону Кристи. Несколько секунд он непонимающе смотрел на молодую серьезную женщину в очках. Потом, справившись с обуревавшими его чувствами, улыбнулся и протянул руку за папкой:

— Давайте вашу справку.

Кристи почувствовала запах коньяка, но опытная фрау Марион тут же выставила её из приемной.

— Вы свободны, милочка, — сказала она и распахнула перед ней дверь в секретариат.

Вернувшись к себе, Кристи никому не рассказала о том, чему она только что была свидетелем. Она села разбирать секретные бумаги, скопившиеся в сейфе, и несекретные, которые ждали своего часа в письменном столе. К концу дня эта работа была закончена. Кристи попрощалась с начальником и сдала в службу внутренней охраны ключ. Это был её последний рабочий день, она отправлялась в отпуск.

— Зимой? — удивлялись сослуживцы. — Зачем вы идете в отпуск зимой?

— Безумно люблю кататься на горных лыжах, — отвечала Кристи.

Она легко научилась лгать. Горные лыжи и зимние курорты она видела только в кино. Кристи, как и все, предпочла бы взять отпуск летом. Но ей не терпелось увидеть Конни. Ждать до лета не было сил.

В самолете Кристи думала о том, что больше года прошло с того момента, как на вокзале в Москве они с Конни расстались. За все это время она решилась написать ему всего три письма и от него получила два. Когда они прощались, Конни, помявшись, предложил:

— Мы оба попали в трудное положение. У вас не любят наших, а у нас — ваших. Я тебе дам адрес моего приятеля в Австрии. Дай и ты мне чей-нибудь адрес, чтобы мы могли переписываться. Но я думаю, что, пока ты на работу не устроишься, нам придется писать друг другу пореже.

В первый раз Кристи написала ему через полгода после того, как её взяли в ведомство по охране конституции. Она не подписалась, не указала обратного адреса на конверте и бросила его в почтовый ящик, когда ездила в Бонн на совещание.

Предложение поступить на службу в Федеральное ведомство по охране конституции было для неё приятным сюрпризом. Дело не только в том, что ей сразу же дали высокооплачиваемое место. Ей понравилась сама работа, требующая больших знаний и серьезного анализа. Ей поручили изучать связи немецких боевиков с ближневосточными террористическими организациями. Она должна была понять, кто и как помогает немецким террористам.

В венском аэропорту Кристи затерялась среди множества туристов, которые действительно обожают горнолыжный спорт. Это она предложила Конни встретиться в соседней Австрии, когда он написал, что имеет возможность ненадолго выехать за границу.

Во всем мире знают Австрию как славное местечко для зимнего и летнего отдыха. Желающих отдохнуть привлекают скалы, ледники, фантастические горные пейзажи, старые крестьянские усадьбы, национальные костюмы, сохранившиеся с древности красочные народные обычаи и тирольские песни.

Кристи сама назвала время встречи и определила маршрут. Изучая путеводители по Австрии, она думала о том, что, по существу, это первая в её жизни самостоятельная конспиративная операция.

Из Вены она отправилась в Леобен, второй по значению город федеральной земли Штирия. Это самый зеленый район Австрии. Почти половину его площади занимают леса, ещё одну четверть территории — поля, пастбища, виноградники и альпийские луга. Во времена Австро-Венгерской империи Леобен был сонной обителью пенсионеров, теперь это современный город.

Леобен показался Кристи музеем под открытым небом. Мужчины преспокойно ходили в живописной старомодной одежде — в куртках с зеленым воротником и в брюках с широкими лампасами. В таком штирийском костюме, пояснили Кристи, можно не только гулять по улицам, а и появляться в обществе.

Но на других мужчин Кристи не смотрела. Она считала минуты, оставшиеся до встречи с Конни, её Конни, который невероятным образом выбрался в Австрию, чтобы они могли повидаться.

Конрад Целлер сидел в холле гостиницы в большом мягком кресле. Его теплое с меховым воротником пальто и новенькая шляпа лежали рядом. В руках он держал венскую газету, но не читал, а смотрел на вход. Когда Кристи открыла стеклянную дверь, он бросил газету и почти побежал к ней. Они обнялись. Кристи прижалась к нему и закрыла глаза. Вместе, наконец-то они вместе. Какое счастье!

Конни снял номер на двоих в маленькой гостинице на окраине Леобена. Он предусмотрительно заказал обед и ужин в номер, и до следующего утра они из номера не вышли. Ужин был с шампанским, и Кристи огорчилась, что Конни тратит слишком много денег. Но он легкомысленно качнул головой. Они не виделись больше года, и такое событие просто необходимо отметить шампанским.

Кристи привезла ему в подарок несколько тщательно подобранных галстуков, темно-коричневый джемпер и дорогую электрическую бритву фирмы «Браун». Бритву Конни сразу же опробовал, крутясь перед небольшим зеркалом в тесной ванной комнатке отеля. А примерить джемпер он так и не успел, потому что Кристи вовсе не хотела, чтобы он одевался.

Год воздержания и ожидания лишил её прежней скромности. Когда они остались одни в номере и Конни запер дверь, она с таким пылом прижалась к нему всем телом, что Конни стало жарко. Они не захотели тратить впустую ни одной секунды. Она и раздеться не успела, как Конни уже вонзился в нее. «Делать это стоя? Боже мой, это же совершенно неприлично», — мелькнуло у неё в голове, но уже через секунду все это ровным счетом не имело никакого значения.

Они стащили с себя одежду уже только в ванной, вместе полезли под душ и здесь вновь любили друг друга. Кристи обеими руками держалась за стойку старого душа, струи воды били её прямо в лицо, и она с ума сходила от счастья.

Конни заснул сразу, как только они улеглись на широкую двуспальную кровать. Кристи укрыла его простыней и, надев привезенную с собой пижаму, прикорнула рядом. Когда Конни проснулся, то, ни слова не говоря, стащил с неё эту пижаму, и все началось сначала. В первый день поговорить им так и не удалось.

На следующее утро она повела Конни на прогулку. Все было, как раньше: она рассказывала, он слушал. Только когда они присели на скамейку на центральной площади города, Конни вдруг сказал:

— Я очень скучал. Мне без тебя плохо.

У Кристи на глазах выступили слезы. Она взяла его под руку и тихо, чтобы никто не слышал, сказала:

— Может быть, переедешь ко мне?

Конни покачал головой.

— Ты знаешь, что это невозможно. Разве я могу бросить родителей? Да и как у вас ко мне отнесутся… Представь себе, офицер госбезопасности из Советского Союза переезжает в Западную Германию. Такой шум поднимется, что жизни у нас с тобой никакой не будет. Ты работу потеряешь.

— Новую найду, — сказала Кристи.

— Найдешь, да не такую, какая тебе нравится, — резонно возразил Конни. — Все будут относиться к тебе подозрительно. «Ее муж был офицером советской госбезопасности!» Никто же не станет разбираться, что я всего лишь технарь и военную форму никогда не надевал.

Разговор у них получился грустный. Вокруг на площади было полно больших и маленьких ресторанов и кафе. Перед ресторанами на тротуарах стояли столики, и люди, раскрасневшиеся на морозе, пили глинтвейн. Блестели высокие стеклянные стаканы с рубиновым вином. Когда двери открывались и выбегал официант с подносом, уставленным стаканами с глинтвейном, из кабачков доносилась музыка. Пахло поджаренными сосисками, корицей и бочками — винными и пивными.

В другое время Конни уже давно заказал бы себе пива, но сейчас он сидел на скамейке тоскливый и угрюмый.

— Хочешь, я перееду к тебе? — предложила Кристи.

Конни с надеждой посмотрел на нее.

— А ты смогла бы?

— Да, — твердо ответила Кристи.

Конни поцеловал её и обнял, хотя не любил этого делать на публике. «Я человек старого воспитания», — говорил он.

— Но твои родители — что они скажут? — спросил Конни.

— Я уже взрослая, — улыбнулась Кристи. — У вас ведь безработных нет, проживем.

Конни вдруг опять нахмурился.

— Ну что случилось? О чем ты задумался? — озабоченно спросила Кристи.

— Тебе не поверят, — нехотя сказал Конни.

— Кто?

— Наши. Решат, что ты выполняешь задание западногерманской разведки.

— Но это же глупость! — возмутилась Кристи.

Конни пожал плечами и замолчал.

Кристи сдалась первой.

— Что же делать?

— Может, пообедаем пока? — предложил Конни.

Австрия формировалась под влиянием трех культур — романской, германской и славянской. В ресторане Кристи сразу поняла, что слияние народов отразилось прежде всего на кухне. Австрийцы — сибариты, они оставили себе кухню тех народов, которые после Первой мировой войны с радостью покинули развалившуюся Австро-Венгерскую империю.

В меню были гуляш и цыпленок в соусе, они перешли к австрийцам от венгров. Гусь с яблоками — подарок поляков. Творожные кнедли и маковые струдели — от чехов.

Конни выбрал венский шницель, который на самом деле родом из Византии. Ему принесли огромную тарелку с мясом, картофелем и овощами, и его настроение улучшилось. Кристи заметила, что таких гигантских порций ни в Советском Союзе, ни в Западной Германии не подают.

Еще в Кельне, заглянув в телефонный справочник австрийской столицы, Кристи обнаружила, что немецких фамилий здесь меньше, чем славянских, венгерских и итальянских. «Не поймешь, в какой стране находишься», — подумала Кристи.

Глядя сейчас на ресторанную публику, Кристи решила, что австрийцы лишь очень отдаленно напоминают немцев. Австрийцы веселились с непосредственностью и живостью итальянцев. Но пили не вино, а пиво, причем заказывали сразу литровые кружки. И Кристи удовлетворенно подумала, что все-таки в австрийцах осталось немного немецкой крови, которая жаждет пива.

— Есть у меня одна идея, — пробурчал Конни, пережевывая свой шницель.

Конни не смогла отучить его разговаривать с набитым ртом. Но сейчас было не до правил хорошего тона.

— Надо, чтобы тебе наши поверили. Убедились, что ты против них ничего не замышляешь, тогда они разрешат нам жить вместе. Ты переедешь в Москву, нам дадут квартиру, может быть, дачу. Тебе работу подыщут, — сказал Конни.

— А что для этого требуется? — заинтересованно спросила Кристи.

Она знала ответ.

Конни внимательно посмотрел на нее.

— Помнишь Григория Алексеевича, который с тобой в милиции разговаривал?

Кристи кивнула.

— Он хороший мужик. Он к тебе проникся уважением. За твердость и волю. Ты когда уехала, он мне сказал: «Повезло тебе, Конрад, с такой девушкой. Держись за нее».

Конни опять занялся своим шницелем. Кристи нетерпеливо спросила:

— И что твой Григорий?

— Он может нам помочь. У него авторитет знаешь какой!

— И как с ним встретиться?

— Можно к нам поехать, в Москву, — сказал Конни. — А лучше ему позвонить, он сюда приедет.

Конни покончил со шницелем, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и удовлетворенно откинулся на стуле.

— Твой Григорий готов ради нас приехать сюда в Австрию? — переспросила Кристи. — Он хочет, чтобы я работала на ваш Комитет государственной безопасности, так? Я все правильно поняла? Скажи, Конни?

Ее голос зазвенел, а на глазах выступили слезы.

Конни повернулся к ней, аккуратно снял её очки и своим носовым платком вытер ей глаза.

— Ты самая умная женщина на свете, — сказал он, — а такие глупости говоришь. Сама подумай, что ты ему можешь такое важное сообщить? Ты же там секретарем работаешь. Дело-то в другом. Нашим нравится, когда с Запада люди переезжают в социалистические страны. Таких людей встречают с почетом. Им дают квартиру, деньги. Но наши должны быть уверены, что их не надувают.

Кристи понимала, о чем он говорит. Запад и Восток соревновались во всем; предметом особой гордости были перебежчики. На Востоке торжественно принимали беглецов с Запада. На Западе раскрывали объятия перед беженцами с Востока.

Но Кристи уже не была наивной девушкой. Конечно же, в Москве хотят, чтобы она на них работала. Она уже знала, что согласится. Ради Конни. Она будет ему помогать до того момента, когда они смогут наконец соединиться и жить вместе.

Кристи была очень домашней женщиной и хотела родить много детей.

Ее картина полного счастья была простой и ясной: большая дружная семья, которая живет вместе и в воскресенье собирается за большим круглым столом на праздничный обед. Ради будущей семьи она сделает все, что необходимо.

Вечером Конни ходил куда-то звонить и, вернувшись, сказал, что Григорий Алексеевич прилетит в Австрию через два дня.

Эти два дня в Леобене Кристи и Конни провели наилучшим образом — в постели или за ресторанным столиком. Кристи пила и ела немного. Но любовь Конни её буквально преобразила.

Кристи расцвела. Прежде строгая и несколько угловатая, она стала женственнее. Лицо смягчилось. Она значительно чаще, чем прежде, улыбалась, глаза у неё повеселели. Мужчины оборачивались и провожали её взглядом. Кристи это было приятно, хотя в их нынешней ситуации было бы разумнее не привлекать к себе внимания.

Однажды она попыталась затащить Конни в магазин мужской одежды, чтобы купить ему пару костюмов и новое пальто, но он был равнодушен к одежде. Зато охотно ассистировал Кристи, когда она примеряла что-то для себя. Кристи читала, что мужчины ненавидят сопровождать женщин, когда те ходят за покупками. Но Конни делал это с удовольствием. Он безропотно прошелся с ней по магазинам, ждал, пока она торчала в примерочных кабинках, благоразумно остерегался давать ей советы, но искренне одобрял все её покупки.

Впрочем, по магазинам они прошлись только один раз. Больше всего им нравилось проводить время в постели. Кристи не могла насытиться, а Конни был неутомим. Однажды ночью она спросила его шепотом, спрятав голову у него на груди:

— Я тебя не заездила?

Он чуть заметно покачал головой. Он мог бы добавить, что ещё не встречал женщины, чьи сексуальные аппетиты превосходили его собственные, но по привычке промолчал.

Московский гость приехал рано утром и позвонил им в номер. Они встретились через час в совершенно пустом кафе.

Кристи даже не сразу узнала Григория Алексеевича. Хорошо одетый, пахнущий дорогой туалетной водой, он совершенно не походил на человека, который год назад допрашивал её в тесном кабинете заместителя начальника отделения милиции города Москвы. Григорий Алексеевич поцеловал ей руку и сел спиной к окну. Он заказал всем кофе с булочками, медом, джемом и маслом.

— Чудесно выглядите, Кристи, — произнес Григорий Алексеевич. — Этот год пошел вам на пользу.

Кристи отметила, что московский гость на редкость хорошо говорит по-немецки, но не приняла светского разговора. Она хотела знать, с кем она имеет дело, способен ли этот человек действительно помочь им и чего от неё потребуют взамен устройства её личных дел.

— Григорий, — сказала она. — Вы знаете, где я работаю и чем я занимаюсь. Вы знаете, чего я… чего мы с Конни хотим. У вас ведь есть какое-то предложение, иначе бы вы сюда не приехали. Изложите его. Поговорим прямо.

Григорий Алексеевич согласно кивнул:

— Такой разговор и мне больше нравится.

Он допил кофе и аккуратно положил салфетку на стол.

— Вы с Конрадом достойная молодая пара. Вам надо жить вместе, и я рад помочь вам устроиться. Говорю это не только от своего имени. Но наше правительство озабочено тем, что Западная Германия ведет шпионаж против нашей страны. Среди тех людей, которые к нам приезжают и которых мы радушно принимаем, к сожалению, много разведчиков. И это влияет на настроения в обществе. Мы обязаны доказать советскому правительству, что вы настоящий друг нашей страны.

— Что же я должна для этого сделать? — настороженно спросила Кристи.

— Ничего, — тут же ответил Григорий Алексеевич. — Если можете, расскажите подробно о себе.

Кристи несколько растерялась

— Что же вас интересует?

— Все, — засмеялся он. — Я ведь государственный служащий, я должен составить отчет и дать свои рекомендации. Мне бы очень помогло, если бы я мог вас охарактеризовать как можно подробнее.

Они проговорили до самого обеда. Им пришлось сделать перерыв, когда Конни, тактично молчавший, начал озабоченно ерзать и принюхиваться к соблазнительным запахам, доносившимся с кухни. Григорий Алексеевич бросил на него понимающий взгляд и объявил, что Конни пора кормить.

— Я отведу вас в хорошее место. Здесь в городе, как и во всей Австрии, неплохо кормят, — сказал Григорий Алексеевич. — У вас в служебной столовой вы так не пообедаете.

— Это точно, — согласилась Кристи. — Правда, обычно я стараюсь есть поменьше, но кухня в ведомстве скучная.

— Наверное, для начальства есть спецбуфет? — предположил Григорий Алексеевич.

— Да, — подтвердила Кристи. — Но наш главный начальник предпочитает обедать где-нибудь в городе.

— Насколько я слышал, — заметил Григорий Алексеевич, — ваш Вилли Кайзер больше интересуется выпивкой, чем закуской.

— Такие разговоры ходят по ведомству, — сказала Кристи. — Но я думаю, что ему недолго сидеть на этом месте.

— Почему? — удивился Григорий Алексеевич. — У него такая хорошая репутация в вашей стране.

— Все это ничего не стоит, — возразила Кристи и пересказала то, чему была свидетельницей в последний день накануне отпуска. — Уверена, его выставят со скандалом, потому что, по слухам, он вместе с дружками где-то напивается и ходит к проституткам. Жена от него ушла.

— У всех бывают скандалы с начальством, — сочувственно заметил Григорий Алексеевич, который, видимо, не принял её рассказа всерьез.

Он поднялся.

— Приглашаю вас пообедать, а потом я вас покину, потому что у меня есть кое-какие дела.

Он подал Кристи меховую шубку и распахнул перед ней дверь.

— Теперь я понимаю, почему в кафе можно провести всю жизнь, — сказал он. — Австрийцы так, собственно, и делают. Сидят здесь целыми днями, читают газеты, беседуют. Привычка сидеть в кафе добавила к австрийскому национальному характеру несвойственную вам, немцам, восточную созерцательность. А вы знаете, что кофейные зерна попали в Австро-Венгерскую империю из Турции?

Вечером в кабинете начальника Первого главного управления КГБ СССР состоялось экстренное совещание. Четыре генерала уже собирались разъехаться по домам, когда их пригласили к начальнику.

Поблескивая очками, начальник главка начал совещание ровно в десять часов вечера.

— Я думаю, что операция «Побег» должна быть проведена как можно скорее. Я почти уверен, что наш герой созрел для решительного разговора.

— Мы полностью готовы, причем к любому варианту, — сказал генерал Калганов. — Ждем приказа.

— Кстати, что он пьет? — поинтересовался начальник советской разведки.

— Бурбон, хороший бурбон, — ответил один из его заместителей.

— Позаботьтесь о том, чтобы у них был достаточный запас виски, — распорядился начальник разведки. — Если на оперативном складе нет, свяжитесь с нашей резидентурой в Западном Берлине, пусть завтра же закупят пару ящиков и пришлют с курьером.

Начальник разведки собрал документы в тонкую папку.

— Председатель утвердил план операции и подписал приказ. Все надо будет сделать в это воскресенье.

Австрию можно поделить на две части. В одной царит пиво, окруженное грудами шпика и свиных колбас. В другой правит вино.

— Южная Штирия, где мы с вами находимся, это винодельческий район, — говорил Григорий Алексеевич, заказывая вино к ужину.

Кристи с удовольствием пила вино, Конни слушал рассказы Григория Алексеевича о штирийских виноградниках, но предпочитал пиво. Он дул кружку за кружкой. Немногословный по природе, в присутствии московского начальника он и вовсе замолчал. Это нисколько не смущало Кристи. Конни был серьезным и надежным человеком, настоящим мужчиной, на которого можно положиться. Именно такой мужчина нужен любой женщине.

Выпитое подействовало на Григория Алексеевича благотворно. Он заказал на десерт клубнику со сливками, мороженое, кусок фруктового торта для Кристи. Сам он пил кофе с коньяком и благодушествовал.

— Подумать только, молодым австрийцам жизнь на родине кажется скучноватой. А почему? Потому что в Австрии все в порядке. Это страна, в которой никогда ничего не происходит. Ни террористических актов, ни политических землетрясений. Здесь люди ни за что не сражаются, а просто живут. И они ещё недовольны.

Григорий Алексеевич засмеялся. Глупость австрийцев была очевидной.

— Скажу вам откровенно, Кристи, — сказал он, — в Австрии Карлу Марксу и марксистам делать нечего: здесь царит социальный мир. В Австрии даже забастовок не бывает.

Ложась спать, Кристи ехидно сказала Конни, который искал свои тапочки под кроватью:

— Твой Григорий, видно, не очень преданный член партии, если ему так нравится жизнь в капиталистической Австрии.

Кристи даже не подозревала, до какой степени она была права. Игорь Мокеевич Федоровский, полковник из управления нелегальной разведки, был счастлив вновь вернуться к оперативной работе. Это поездка в Вену была первой за пятнадцать лет заграничной командировкой.

В субботу утром глава ведомства по охране конституции Вилли Кайзер вылетел в Западный Берлин на совещание по юридическим вопросам. Правительство ГДР заявило протест по этому поводу: Западный Берлин не входит в состав ФРГ и западногерманские политики не имеют права рассматривать его как свою территорию. Протест был ритуальным, и внимания на него никто не обратил.

Вилли Кайзер мог бы и не участвовать в совещании, но в Западном Берлине жил его врач Ульрих Шуман. Они вместе учились в школе, Ульрих закончил медицинский институт, перебрался в Западный Берлин и завел там частную практику. Кайзер часто обращался за помощью к Ульриху.

У каждого бывают медицинские проблемы, с которыми не ко всякому врачу обратишься. Лысый и толстый Ульрих обзавелся большой клиентурой в первую очередь благодаря своей готовности помочь в самой щекотливой ситуации и привычке помалкивать. Даже самым близким людям он никогда не рассказывал о бедах и несчастьях своих пациентов, часто весьма высокопоставленных людей.

Прилетев в Берлин, Вилли из гостиницы сразу же позвонил Ульриху. Медицинская сестра, которая сняла трубку, узнала Кайзера и без промедления соединила с постоянно занятым доктором.

— Вилли, дружище, страшно рад тебе слышать! — пророкотал в трубку довольный Ульрих. — Ты надолго?

— Нет, завтра должен вернуться домой. Я могу тебя увидеть?

— Конечно. У тебя проблемы? Плохо себя чувствуешь?

— Это не телефонный разговор.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ульрих. — Жду тебя вечером, поужинаем. Есть хороший бурбон, какой ты любишь.

Сержант Питер Кларк второй год служил в американской военной комендатуре в Западном Берлине. Ему было тридцать девять лет, в Берлин его перебросили из Южного Вьетнама, и он наслаждался жизнью на полную катушку.

Невысокий, широкоплечий, с бочкообразной грудью, сержант Кларк с восьми утра до четырех вечера командовал своими солдатами, которые посменно несли службу на контрольно-пропускных пунктах между Западным и Восточным Берлином. После четырех Кларк был свободен и, переодевшись, мог закатиться в любой кабак в городе.

Если он слишком засиживался, то, придя домой, заплетающимся языком объяснял жене, что вынужден был сопровождать очередную шишку из Пентагона. Командированные из Вашингтона высшие офицеры не упускали случая поближе познакомиться с достопримечательностями Западного Берлина, который они защищали от коммунистов.

Кларка, как хорошо изучившего определенные городские достопримечательности, неизменно назначали им в помощь.

К американцам в Западном Берлине относились очень хорошо, и это была чудесная перемена после Сайгона. Каждое воскресенье сержант Кларк гулял с детишками в парке, и немцы были очень любезны. Они угощали его сыновей конфетами и старались говорить на школьном английском с металлическим акцентом. Кларк с трудом понимал их.

К доктору Ульриху Шуману он пришел в штатском костюме. Без привычной формы сержант чувствовал себя неуверенно. К доктору Шуману его устроил майор, помощник американского военного коменданта, который сам лечился у немецкого врача.

Доктор сидел за массивным пустым столом с чернильным прибором и внимательно слушал сержанта. Кроме накрахмаленного белого халата, ничто не напоминало о профессии Шумана. Все медицинские инструменты Шуман держал в соседней комнате, чтобы раньше времени не пугать пациента.

Его круглое розовое лицо располагало к доверию. Видно было, что доктор и сам не чужд простых радостей жизни.

— У меня серьезная проблема, доктор, — мрачно сказал сержант.

Такое предисловие Шуман слышал по десять раз на день.

— Я и сижу здесь для того, чтобы их решать.

— Можете себе представить, как я много работаю… А тут приехали гости из Пентагона. Надо было их принять. Совещание, потом товарищеский ужин, выпивка в баре… Ну, вы знаете, как все это происходит.

— Не знаю, — покачал головой Шуман. — Я, видите ли, не служил в армии.

— В отеле есть ночной клуб, там было полно хорошеньких девушек, и…

— Вы запомнили её имя? — деловито прервал его доктор Шуман.

— Чье? — недоуменно переспросил Кларк.

— Женщины, которая наградила вас болезнью.

— А откуда вы знаете? — Восхищенное удивление Кларка было наигранным.

— Догадался. — На сей раз Шуман не смог скрыть свою иронию.

— Вы правильно все поняли, док. Дней через десять я стал ощущать дискомфорт в кончике… Ну, вы понимаете, о чем я говорю.

— Что именно вы чувствовали?

— Писать было больно, словно жгло там, и капала какая-то желтоватая гадость, — раздраженно сказал Кларк.

Он и по сей день не мог понять, как это с ним, таким крепким и умелым парнем, произошло какое-то форменное безобразие.

— Когда у вас появились эти симптомы?

— Три дня назад.

— Почему же вы сразу не обратились к врачу?

Сержант Кларк посмотрел на Шумана так, словно тот сам был больным.

— Я же не могу идти в наш госпиталь и говорить, что у меня триппер. Но дело не во мне, док. Есть проблема посерьезнее. У меня были… интимные отношения с женой.

— О господи! Зачем?

— Я же не сразу понял, что заразился. Правда, у меня мелькнула мысль, не надеть ли презерватив, но жена всегда принимает противозачаточные пилюли, так что она бы очень удивилась и что-то заподозрила.

— Вам надо было просто отказаться.

— А как я мог? У меня… была эрекция.

— Замечательно.

— Когда я кончил, это было не так болезненно, как писать, но уж тут я испугался и пошел к вам. Я понимаю, что банальный триппер — для вас это слишком просто. Но мне бы не хотелось, чтобы кто-то знал о моей болезни.

Шуман хмуро посмотрел на него.

— Гонорея — серьезная болезнь. Если не вылечиться полностью, то могут быть неизлечимые осложнения.

— Да ладно вам, док, — широко улыбнулся Кларк, — у меня полвзвода во Вьетнаме переболело триппером. Некоторые по два раза успевали. В Сайгоне все девки были больные. Было бы о чем говорить! Три дня глотаешь таблетки и здоров. Мне ребята все рассказывали. Дают антибиотики и ещё какой-то препарат, который мешает печени разлагать антибиотик. Надо, чтобы в крови находился достаточно высокий уровень антибиотика, который убивает гонококки.

Доктор Шуман всем своим видом показывал, что ему не нравится легкомыслие американского сержанта.

— Господин Кларк, я должен вас предупредить. Если я берусь лечить пациента, то при одном условии. Пациент должен хотеть вылечиться и неукоснительно исполняет все мои предписания.

Сержант понял свою ошибку и поспешил её исправить. Он служил в армии двадцать лет и научился ладить с любым офицером.

— Отлично, док. Я человек дисциплинированный, — сказал он с подкупающей улыбкой. — Но меня беспокоит жена, док. Она ни на что не жалуется, но я слышал от ребят, что у женщин гонорея может протекать бессимптомно. Они болеют, но даже не подозревают об этом.

— Да, так бывает, — согласился Шуман.

— Что же делать? Я не могу ей сказать, что она, вероятно, больна и ей надо лечиться. Это убьет наш брак, она немедленно со мной разведется, и я больше никогда не увижу своих детей. А для меня семья — это все!

— Жаль, что вы забыли об этом в ночном клубе.

— Доктор, я даже не помню, как там все это происходило в этом чертовом бардаке. Я был пьян и сейчас эту девку просто бы не узнал.

— Так что вы от меня хотите? Чтобы я сказал вашей жене, что она больна и…

Сержант Кларк стал очень серьезным. На его загорелом веснушчатом лице выступили капли пота.

— Я хочу, док, чтобы вы прописали ей какие-нибудь антибиотики, которые я бы просто подмешал ей в еду. Я берусь сделать так, что она ничего не заметит. Аллергии на антибиотики у неё нет, я точно знаю. Она их много раз принимала. Доктор, это единственное разумное решение. Если вы откажетесь, наш брак рухнет.

Глава западногерманской контрразведки Вилли Кайзер обходился без охраны. Он отпустил водителя возле дома доктора Шумана и сказал, что позвонит в гараж, когда ему понадобится машина. Доктор Шуман сам открыл ему.

— Я отпустил экономку, — объяснил доктор, проводив Вилли Кайзера в гостиную.

Доктор был на полголовы ниже Кайзера и вдвое толще. Скинув пиджак и оставшись в жилете, он широким жестом указал на накрытый стол:

— Садись, поужинаем. А то я два часа хожу мимо стола, измучился.

Он налил себе стопку холодной вишневой водки, и его глаза ожили. Кайзер пил только неразбавленный бурбон со льдом. Доктор ел с аппетитом и рассказывал новости. Он словно не замечал мрачного настроения своего гостя, который хмуро смотрел в полную тарелку. Шуман знал, что Вилли надо дать время расслабиться, размякнуть. Это произошло после четвертой порции бурбона.

Кайзер снял пиджак и галстук. У старого друга Ульриха Шумана он чувствовал себя спокойно и надежно. В квартире было много старой мебели, ещё из родительского дома: буфет резного дерева, круглый дубовый стол, массивные кожаные кресла. Ульрих выключил верхний свет и зажег свечи. У него всегда был запас кубинских сигар лучших сортов, которые он по дешевке покупал в Восточном Берлине.

Насытившийся доктор закурил сигару и мечтательно наблюдал за колечками дыма в дрожащем пламени свечи.

— Что мне делать, Ульрих? — вдруг спросил Кайзер.

— Ты болен, Вилли? — забеспокоился Шуман.

— Я здоров, — нетерпеливо отмахнулся Кайзер. — У меня серьезные неприятности. У министра вырос на меня зуб, а канцлеру я никогда не нравился. Они хотят меня убрать. Они только ждут повода, чтобы избавиться от меня.

Кайзер наливался бурбоном, словно это была минеральная вода, но почему-то не пьянел. Шуман свинтил пробку второй бутылки и положил Кайзеру на тарелку холодный ростбиф и ветчину.

— Может быть, ты преувеличиваешь? — спросил Шуман. — У нас у всех бывают неприятности. На то и начальство, чтобы портить настроение.

— Ты-то что в этом понимаешь? — пробормотал Кайзер. — Ты сам себе начальник. Что хочешь, то и делаешь. А я чувствую, как они на меня давят, сволочи, хотят, чтобы я написал прошение об отставке.

Шуман внимательно разглядывал своего друга. Вилли Кайзер с юности склонен к пессимизму, у него были невротические реакции, он легко впадал в тоску. Доктор Шуман всегда принимал во внимание особенности психической конституции своего друга, но Вилли Кайзер давно научился держать себя в руках. Кроме того, Кайзер всегда точно оценивал ситуацию, знал, откуда дуют ветры. Все-таки он был одним из самых осведомленных людей в стране.

— А чего они на тебя взъелись? — спросил Шуман.

— Я для них чужой, — немедленно ответил Кайзер. — Они мирились с моим существованием, потому что я был вынужденным злом. Я улучшал их репутацию в глазах союзников. «Сын участника антифашистского Сопротивления у нас начальник контрразведки» — так они меня представляли на всех международных встречах.

Лицо у Кайзера было мрачное, почти черное.

— Что же изменилось?

— Больше они во мне не нуждаются, — просто ответил Кайзер. — Теперь уже никто не подозревает руководителей Западной Германии в том, что они скрытые нацисты. Они почувствовали себя увереннее и хотят посадить на мое место своего человека, послушного.

Кайзер тоже раскурил сигару.

— Они и сделают это сразу после выборов. Сейчас им скандалы не нужны.

— Может быть, тебе уйти самому? — предположил Шуман. — Черт с ними со всеми!

— А что я буду делать? — мрачно сказал Кайзер.

— Займешься адвокатской практикой, откроешь свою контору, — заулыбался Шуман. — Зарабатывать будешь значительно лучше, чем на своей высокой должности.

Кайзер, сосредоточенно пыхтевший сигарой, покачал головой:

— Это занятие не по мне.

Он вдруг разозлился, залпом допил стакан и жестко сказал:

— И вообще, я не намерен облегчать им жизнь. Я буду сражаться до конца! Они ещё пожалеют, что связались со мной. Я такое о них знаю, что никому и не снилось.

Ульрих Шуман стоял на своем. Он уже перешел на ликеры, тянул что-то вкусное из маленькой рюмочки и вяло повторял:

— Мне все равно кажется, что незачем тебе тратить силы на борьбу с ними. Лучше заранее поищи запасной аэродром и уходи сам. Сейчас тебе везде будут рады. Не хочешь заниматься адвокатской практикой, иди в банк. Да тебе будут рады в наблюдательном совете любой корпорации.

Хорошая еда неизменно приводила Шумана в благодушное состояние.

— Давай выпьем ещё по рюмочке и пошлем их всех к черту.

Но Вилли Кайзеру выпитое только прибавило упрямства. Он и слушать не хотел старого друга.

— Нет, и ещё раз нет, и перестань спорить, Ульрих, — решительно заявил Кайзер. — Все. Больше об этом говорить не будем.

Несколько минут они молчали. Вилли Кайзер неуверенно встал и посмотрел на часы.

— Вообще-то мне пора ехать, — сказал он. — Где у тебя телефон? Я вызову машину.

Ульрих Шуман, доедавший большой кусок шоколадного торта, укоризненно посмотрел на Кайзера:

— Оставайся у меня. Я попросил постелить тебе в гостевой комнате. У меня спокойнее, чем в гостинице. Завтра воскресенье, выспишься. Потом позавтракаем, ещё поговорим.

Кайзер согласно кивнул. Он неуверенно стоял на ногах, и тащиться в гостиницу ему было неохота. Ульрих, аккуратно поддерживая друга, проводил его на второй этаж в комнату с большими окнами. Постель была разобрана, на спинке стула лежал халат.

Кайзер похлопал его по плечу.

— Хороший ты парень, Ульрих. Таких друзей, как ты, у меня уже не осталось.

Ульрих Шуман спустился вниз, меланхолически посмотрел на стол с остатками ужина, подумал, не съесть ли ещё кусок шоколадного торта, но сумел остановить себя. Он, конечно, съел меньше, чем хотел, но явно больше, чем следовало при его избыточном весе.

Он пошел в ванную умыться на сон грядущий, почистил зубы, потом вернулся в комнату, но раздеваться не стал. Он ждал телефонного звонка, читал газеты, пил минеральную воду. Ему позвонили ровно в два часа ночи. Он снял трубку и, не дослушав, сразу же её положил.

Через три минуты Ульрих Шуман вышел на улицу. На перекрестке его ждала машина с двумя пассажирами. Номера были заляпаны грязью. Один из пассажиров предусмотрительно распахнул перед Ульрихом дверцу. Доктор Шуман сел в машину, но они никуда не поехали. Разговор в машине продолжался полчаса. После этого Шуман быстрым шагом отправился домой. Сон с него как рукой сняло. В своей комнате на втором этаже он разделся и лег, но заснул, когда уже рассвело.

Вилли Кайзер, который поспал как следует, встал первым, умылся, сам приготовил себе кофе и только после этого растолкал Ульриха. Утро было тяжелым для них обоих. Кайзер выпил три чашки черного, без сахара кофе и безостановочно курил. Шуман с удовольствием позавтракал остатками вчерашнего ужина.

— Дать тебе таблетку? — предложил он, сочувственно глядя на Кайзера. — Похмелье — болезнь серьезная.

Кайзер отказался. Он сидел в пиджаке, но без галстука, с расстегнутым воротом рубашки. Он собирался сразу же утром улететь домой. Но Ульрих Шуман предложил ему не торопиться:

— Побудь у меня, отдохни. Здесь к тебе никто не станет приставать с разными глупостями.

Кайзер вяло согласился. Он с полчаса посидел в гостиной с газетой в руках, потом прилег на диван и заснул. Ульрих тоже подремал. К обеду они оба приободрились. Новая бутылка бурбона появилась на столе, и Кайзер ожил. После третьей порции Шуман сказал, что хочет серьезно поговорить со старым другом.

— Послушай, Вилли, я всю ночь думал над тем, что ты мне рассказал. Я очень переживаю из-за того, что ты оказался в такой ситуации. В общем, ты прав, они не дадут тебе спокойно жить и работать. Что-то надо решать.

Ульрих говорил все это без обычной улыбочки. Он смотрел Вилли Кайзеру прямо в глаза.

— Я скажу тебе сейчас одну важную вещь. Только не спеши с ответом, не торопись говорить «нет».

Вилли Кайзер с некоторым удивлением посмотрел на своего старого приятеля и приготовился слушать.

— Вилли, ты никогда не думал о том, что есть место, где тебе всегда были бы рады?

— Ты имеешь в виду хороший публичный дом? — мрачно пошутил Кайзер.

Ульрих Шуман сделал вид, что не обратил внимания на неудачную шутку Кайзера.

— Вилли, ты не считаешь, что тебе следует поговорить с людьми из Восточной Германии? Или даже с русскими?

Кайзер резким движением руки отодвинул от себя чашку. Кофе выплеснулся, и большое коричневое пятно расползлось по белой скатерти. Шуман страдальчески скосил глаза на безнадежно испорченную скатерть. Вилли Кайзер выскочил из-за стола и закричал:

— Ты с ума сошел, Ульрих! Что ты несешь? Я для этих людей враг номер один. И они мои враги. Я же начальник контрразведки Федеративной Республики и занимаюсь тем, что пытаюсь выловить советских и восточногерманских шпионов. О чем мне с ними говорить: упростите мою жизнь, перестаньте засылать своих людей?

— Вилли, я ничего не понимаю в твоих делах, — прервал его доктор Шуман. — Но подумай о другом. Если ты сумеешь чего-то добиться в переговорах с русскими или с восточными немцами, твои позиции укрепятся. Какой-то личный успех тебе сейчас не повредит.

— Ты несешь чепуху, — остановил его Вилли Кайзер. — Я больше ничего не хочу об этом слышать. Я не желаю иметь дело с коммунистами.

— Ну, смотри, Вилли, — Ульрих сбавил тон. — Я всего лишь врач и в вашей политике ничего не смыслю. Давай-ка ещё выпьем… Хотя ты же понимаешь, что в Восточной Германии они не только коммунисты, но и просто немцы. Все они врут про свою любовь к коммунизму. Они просто пруссаки, если хочешь знать мое мнение.

Шуман знал, что Кайзер упрям и давить на него бессмысленно, поэтому доктор не без удовольствия вернулся к шоколадному торту. Это было достойным вознаграждением за все волнения и переживания. Вилли Кайзер подцепил ложкой несколько кубиков льда и щедро плеснул себе бурбона. Он пил третий день подряд, и теперь ему хватило сравнительно небольшой дозы, чтобы войти в привычное уже состояние легкости и полной свободы.

Кайзер со стаканом в руках несколько раз прошелся по комнате, рассеянно посмотрел в окно. Потом подсел к Ульриху.

— А ты кого-то знаешь в Восточном Берлине?

— Конечно, — ответил Ульрих, — я знаю несколько врачей из ГДР. Это очень достойные люди, они занимают у себя высокое положение, влиятельны и разумны. Кстати, вот их точно коммунистами никак не назовешь. Для них Германия значит не меньше, чем для нас тобой. Здесь в Берлине мне, например, очевидно, что в Восточной Германии немецких патриотов не меньше, чем в Федеративной Республике. Кроме того, я знаю двух или трех русских. Они журналисты, но серьезные и вполне приличные люди.

Вилли Кайзер опять погрузился в свои мысли.

— Может, ты и прав, — рассеянно сказал он. — Во всяком случае, терять мне нечего.

— Вилли, — осторожно заметил доктор Шуман, — ты же знаешь, я все готов для тебя сделать. Если бы тебе была нужна медицинская помощь, я бы все сделал сам. Но твой недуг медицина не лечит.

— И ты мог бы устроить такую встречу? — нерешительно спросил Кайзер.

— Нет ничего проще, — облегченно вздохнул Ульрих Шуман. — Они могут приехать сюда, или я тебя отвезу в Восточный Берлин. Когда ты там был в последний раз?

— Еще при Адольфе, — усмехнулся Кайзер. — Но мне нельзя ездить в Восточный Берлин, ты же понимаешь.

Настала очередь Ульриха Шумана демонстрировать свое превосходство.

— Вилли, для меня это не проблема. Я живу в Берлине всю жизнь и знаю здесь все ходы и выходы.

В восемь вечера машина доктора Шумана подъехала к контрольно-пропускному пункту между Западным и Восточным Берлином. На машине Шумана стояли номера, которыми пользовалась американская комендатура.

Охрану контрольно-пропускного пункта несли американские солдаты. Старшим был широкоплечий сержант Питер Кларк, которого доктор Шуман успешно лечил от дурной болезни.

Сержант внимательно посмотрел на доктора Шумана и приказал пропустить машину. На другой стороне контрольно-пропускного пункта хмурый служащий пограничной полиции Германской Демократической Республики внимательно изучил документ, который показал Шуман, и тоже не проявил никакого интереса к его пассажиру.

Вилли Кларк с изумлением посмотрел на доктора Шумана.

— Как тебе все это удается? И ты не боишься? Это же подсудное дело — ездить с фальшивыми номерами.

— Вилли, эти номера не фальшивые. Ты же знаешь, врачи нужны всем и всегда, — философски заметил Ульрих Шуман. — Услуга за услугу.

— Ты занимаешься не своим делом, — фальшиво засмеялся Вилли Кайзер, — переходи ко мне в контрразведку.

— Потеряю квалификацию, — в тон ему ответил Шуман. — Врачу нужна постоянная практика.

— Будешь перевязывать раненых агентов, — предложил Кайзер.

— А что, и такое случается? — удивился доктор.

— Нет, — опять засмеялся Кайзер.

Он смеялся чаще обычного, скрывая свою неуверенность и смущение.

Ульрих Шуман уверенно вел машину по восточной части Берлина, которая была столицей ГДР. Кайзер с интересом разглядывал социалистический город. Он нашел Восточный Берлин чистым, но скучноватым.

Ульрих Шуман подвез его к какому-то многоэтажному дому.

— Здесь живет мой хороший знакомый, — пояснил он. — Врач, но сейчас избран в Народную палату, депутат и пользуется большим влиянием.

Консьержки в подъезде не было. На старом скрипучем лифте они поднялись на шестой этаж. Дверь открыли сразу же, едва Ульрих Шуман нажал кнопку звонка.

В дверях стоял симпатичный седовласый человек в светлом костюме. Он широко улыбнулся и сделал приглашающий жест.

— Дорогой Ульрих, страшно рад вас видеть! — сказал он.

— Заходите.

Шуман представил Вилли Кайзера:

— Это мой старый школьный друг.

Кайзер был одарен столь же широкой улыбкой.

— Меня зовут Клаус Штайнбах, — представился седовласый.

— Когда-то с Ульрихом мы были вместе в ординатуре. Счастливые времена, но как все быстро пролетело.

Квартира с высокими потолками и блеклыми обоями показалась Кайзеру старомодной и необжитой.

— Прошу к столу, — пригласил Клаус, — у наших русских друзей мы научились тому, что все разговоры надо вести за едой и хорошей выпивкой.

В большой комнате, увешанной старинными картинами, был накрыт гигантский круглый стол. Чревоугодник Шуман радостно потер руки. Такие деликатесы даже он не мог себе позволить: икра черная и красная, лососина, севрюга, копченый угорь, окорок, колбасы, свежие овощи, маринованные белые грибы.

Вилли Кайзер обратил внимание на батарею бутылок. Там был его любимый бурбон, но некоторые этикетки он видел впервые.

Клаус Штайнбах выбрал украшенную медалями бутылку:

— Это армянский коньяк двадцатилетней выдержки. Я вам крайне советую его попробовать.

Он широким жестом разлил коньяк по рюмкам.

— Может быть, и не все, что нам принесли русские, прекрасно, — пошутил Клаус, — но армянский коньяк это, вероятно, лучшее, что у них есть.

Вилли Кайзер оценил смелость этой шутки, которая обычному гражданину ГДР могла стоить карьеры. Армянский коньяк понравился Кайзеру, и он охотно позволил вторично наполнить свою рюмку.

Более веселого вечера Кайзер не мог припомнить. Клаус Штайнбах был очаровательным собеседником, рассказывал безумно смешные истории из своей медицинской практики. Если в настоящее время он уже и не занимался медициной, как верно предположил Кайзер, то раньше он действительно был врачом.

При этом Клаус следил за тем, чтобы ни рюмки, ни тарелки гостей не пустовали. Ульрих Шуман охотно ел, но почти ничего не пил. Ему ещё предстояло вести машину. Он только перепробовал несколько марок грузинских вин. Клаус откупоривал для него одну бутылку за другой, просил отведать.

Время от времени Шуман незаметно поглядывал на часы. Вдруг вскочил с места:

— Друзья, простите меня, но я должен вас ненадолго покинуть.

— Куда ты? — удивленно спросил Вилли Кайзер. — А как же я?

— Не беспокойся, я вернусь за тобой, — обещал Шуман, надевая пиджак, — мне нужно уехать примерно на час. Потом я доставлю тебя назад.

Ульрих Шуман вышел из квартиры, но никуда не уехал. На лестничной площадке его ждали два человека, которых он давно знал.

— Ну как? — спросили они.

Шуман пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Он уже сильно пьян. Если переберет, то просто отключится.

Шумана провели в соседнюю квартиру, где ему предстояло ждать, пока не закончится разговор с Вилли Кайзером. Эта была совершенно пустая, почти без мебели квартира. Шумана посадили в дряхлое кресло и предложили вчерашний номер газеты «Нойес Дойчланд». Доктор с сожалением подумал об оставленном в соседней квартире столе и уткнулся в передовицу, посвященную приближающемуся партийному съезду.

А руководитель Федерального ведомства по охране конституции чувствовал себя, как дома, и причиной тому был не только армянский коньяк двадцатилетней выдержки. Давно уже Вилли Кайзер не слышал столько комплиментов в свой адрес.

Когда Шуман ушел, к Штайнбаху заявились двое сравнительно молодых людей, которые тоже оказались замечательными собеседниками. Но в отличие от Клауса они, конечно же, не были немцами, хотя свободно говорили по-немецки.

Кайзер сразу понял, что перед ним русские, причем его коллеги, то есть сотрудники представительства КГБ в Восточной Германии. А Клаус Штайнбах — если это его настоящее имя, вероятно, служит в восточногерманском Министерстве государственной безопасности.

Ни русские, ни восточные немцы не решились бы беседовать с ним, не поставив в известность партнеров. Кайзеру было известно, что советский КГБ и восточногерманское Министерство госбезопасности ревниво относились к успехам друг друга.

Эти люди профессионалы, они были прекрасно осведомлены о Кайзере и высоко ценили его способности, издевались над неумехой министром, которому Кайзер по воле дурака канцлера вынужден был подчиняться.

— Вам бы и быть министром, Вилли, — говорил один из них, который сразу же снял пиджак и галстук и стал посмеиваться над собственным начальством.

Русские и Клаус Штайнбах поразили Кайзера тем, что свободно ругали свое начальство и дурацкие порядки в стране. Кайзер и не подозревал, что в ГДР и в России это возможно. Он полагал, что инакомыслие в советском блоке исключено.

— Нет, нет, — сказал Клаус Штайнбах, — у меня есть идея получше. Вилли надо у нас быть министром, а ещё лучше — министром единой демократической Германии.

— Я готов работать у такого министра, — немедленно отреагировал третий, который пил с Кайзером наравне и из бледного горожанина быстро превратился в краснокожего обитателя прерий.

— Хорошая мысль, — согласился Кайзер.

Приятно, черт побери, быть среди людей, способных оценить тебя по достоинству.

— Политики приходят и уходят, — говорил Клаус Штайнбах, который совершенно не пьянел. — Сейчас у вас одна система, у нас другая. Не это главное. Главное — это то, что мы с вами немцы. И мы должны думать о Германии. Не отдельно о Восточной и Западной, а о единой Германии.

Вилли Кайзер быстро научился произносить тосты, и со всеми присутствующими по очереди выпил на брудершафт. Эти три рюмки были уже лишними, но ни сам Кайзер, ни его гостеприимные хозяева не сразу это поняли.

— Так что, Вилли, — громко и четко спросил Клаус Штайнбах, — ты готов нам помочь в борьбе за единую Германию?

— Конечно, — немедленно подтвердил Вилли Кайзер. Он никак не мог подцепить ломтик лимона.

Эти замечательные люди ему так понравились, что он был готов на все.

— Да я вообще лучше у вас останусь, — предложил Кайзер. — Не хочу возвращаться к этим идиотам. Они мне надоели.

Хозяева переглянулись.

— Выпьем за Вилли, — провозгласил Клаус.

Это была последняя рюмка, которую в тот вечер осушил Кайзер. Он настолько осовел, что перестал что-либо воспринимать.

— Перестарались, — горестно констатировал Клаус Штайнбах, когда убедился, что Вилли Кайзер уже ничего не понимает. Глаза его закрылись, и он бы сполз со стула, если бы его не поддержали.

— А мне говорили, что он может выпить значительно больше, — удивился подполковник Штайнбах и как-то брезгливо посмотрел на руководителя западногерманской контрразведки. Надевая пиджак, спросил у русских офицеров: — Что будем делать?

Теперь Штайнбах уже не производил впечатление хорошо выпившего человека.

— Он подтвердил, что желает у нас остаться. Его слова записаны. Считаю, что наша задача выполнена, — твердо сказал подполковник Маслов.

Его вновь перевели в представительство КГБ в ГДР. Теперь он получил повышение и руководил разведывательным отделом.

— Сейчас доложим руководству, — добавил Маслов. — Для того начальство и существует, чтобы решать.

Штайнбах чуть заметно пожал плечами и пошел умыться. Свою миссию он выполнил, хотя и без особого удовольствия. В министерстве у него была слава одного из лучших вербовщиков. Раньше он гордился способностью приобретать для своего молодого государства все новых друзей и помощников. Но в последнее время завербованные им люди вызывали у него, скорее, презрение. Разве платные агенты заслуживают уважения?

Будущий подполковник госбезопасности Клаус Штайнбах попал в спецлагерь МВД СССР в день своего рождения. Ему как раз исполнилось восемнадцать лет. Его отец погиб в первые дни Польской кампании — в сентябре тридцать девятого. «Пал в бою за фюрера и отечество», — говорилось в извещении.

Клаус не плакал. Сжав зубы, он готовился стать солдатом. Сначала был руководителем отряда в юнгфольке, затем фюрером в гитлерюгенде. Он плавал, как рыба, бегал быстрее всех в школе, стрелял в тире. После девятого класса его призвали для несения вспомогательной службы в зенитных войсках. «Без отрыва от учебы», — говорилось в приказе, но к учебе Клаус вернулся уже только в советском плену.

Едва они научились стрелять из зениток, как их батарею накрыли американские бомбардировщики. После прицельного бомбометания в батарее не осталось ни одного целого орудия.

Половина школьников погибла. Оставшихся в живых отправили домой, но к домашней жизни Клаус вернуться не смог. Он просто не нашел своего дома, снесенного с лица земли бомбардировщиками союзников. Озлобившийся и несчастный, он явился на призывной пункт добровольцем. Но шестнадцатилетних в армию не брали.

Он отправился в Берлин, чтобы попросить помощи у фюрера. Он попал в столицу Великогерманского рейха в марте сорок пятого, когда все бежали из города на Запад, спасаясь от Красной Армии.

Теперь его уже не спрашивали, сколько ему лет. Здесь были рады добровольцам. Клауса учили стрелять из фаустпатрона по танкам. С оружием в руках он чувствовал себя счастливым. Теперь он знал, что ему следует делать. Все в жизни стало просто и ясно.

Настоящие советские танки он увидел неподалеку от разрушенного здания рейхсканцелярии. Стоя за углом дома, он старательно прицелился и выстрелил из фаустпатрона.

Но так и не узнал, попал в танк или нет.

Разорвавшийся рядом снаряд, выпущенный из танковой пушки, отбросил его в сторону. Он здорово стукнулся головой о стену и потерял сознание. Когда пришел в себя, рядом стоял русский солдат с автоматом в руках и равнодушно смотрел на него.

Клаус пошевелился, и русский передернул затвор.

— Вставай, сука, или пристрелю, — сказал солдат.

Клаус ещё не знал русского языка, но хорошо понял выражение лица автоматчика. На сборном пункте пленных на скорую руку допрашивал молоденький переводчик. Он что-то диктовал ленивому писарю — война кончалась, пленных было слишком много, и ничего особо интересного сказать они не могли.

Возможно, Клауса по причине его возраста отпустили бы сразу после капитуляции вермахта. Но юный упрямец желал быть героем до конца. На вопросы переводчика он отвечать отказался и, вытянув руку вперед, закричал: «Хайль Гитлер!»

Такого хамства юный переводчик, ещё не сносивший первой пары сапог, не вынес. Клаус получил оплеуху и потерял два передних зуба и свободу. Через несколько месяцев его отправили в Сибирь, как «активного члена фашистской молодежной организации».

Когда эшелон остановился, Клаус сам идти не мог. У него было крупозное воспаление легких. Альфред Фохт, врач-танкист, помог Клаусу — с трудом дотащил его до барака. Лекарств в распоряжении Фохта не было, но он как мог лечил юношу, и Клаус выкарабкался.

А ещё через два месяца Клаус подхватил сыпной тиф. Со вшами в лагере боролись, но безуспешно. Два дня у него была высокая температура, бросало то в жар, то в холод, есть не хотелось. У входа в столовую Клаус потерял сознание и упал. Увидев на теле характерную сыпь, врач спецлагеря МВД СССР забеспокоился.

Тифа в лагере боялись как огня. Каждый день спецконтингент осматривали на предмет заразившихся. Всех больных спешно изолировали, но начальник санитарной службы спецлагеря, глянув на Клауса, ошибочно решил, что истощенный парень не жилец.

Но Клаусу повезло. Молоденькая военврач прониклась непозволительной симпатией к юному немцу. Она только начинала свою службу, в лагерь попала впервые, и человеческие чувства её ещё не покинули. Она нашла лекарства для Клауса и выходила его.

Она добилась от начальника лагеря, который ни в чем не отказывал молодым женщинам, покупки пяти коров для больных. Каждый день Клаусу наливали полстакана молока, и он потихоньку выздоравливал.

Лагерь был обнесен колючей проволокой в два ряда. Запретная зона вокруг лагеря тоже была обнесена проволокой. Лагерная электростанция работала с перебоями. Воду подвозили в бочках. В бараках нары сколотили в три ряда. Кормили всякой дрянью. Однажды пленные обнаружили в суповом котле сварившуюся мышь. Но суп выливать не стали. Отказались от своей порции только самые впечатлительные.

Первые месяцы Клаус думал о побеге. Контрольная полоса находилась в запущенном состоянии, заросла травой. Обыски в бараках не устраивались, только небрежно проверяли бригады, возвращавшиеся с работы. К тому же пленные работали на подсобном хозяйстве, охраняемые всего тремя вахтерами.

— Бежать можно, — говорил ему Фохт. — Но куда убежишь из Сибири, да и зачем?

Выздоравливая, Клаус стал много читать. Фохт приносил ему из культурно-воспитательной части газеты и книги. Литературу в лагерь привозили в большом количестве — пропагандистские издания для военнопленных. Вскоре в лагере появились пропагандисты из компартии Германии, они создали школу антифашистского актива.

Многие вступали в неё ради более высокой нормы питания. Клаус ходил на занятия для того, чтобы понять, что ему делать, раз уж война закончилась.

Он стал коммунистом не только потому, что его спасла врач из Красной армии. Оставшись один на земле, он искал убежище, приют и нашел его в коммунистической партии, в этой всемирной общности единомышленников, в универсальной идеологии, обещавшей решить все мировые проблемы.

Когда лагерь закрыли, Штайнбаха привезли в Восточную Германию. Преподаватели из школы антифашистского актива дали юноше рекомендации для вступления в партию. Фохт помог ему поступить в медицинский институт. Клаус не успел доучиться — его зачислили в Министерство государственной безопасности. Он был счастлив. Ему казалось, что уже виден край земли обетованной. Но годы службы в Министерстве госбезопасности стали временем избавления от иллюзий.

Подполковник Маслов вышел в соседнюю комнату и по телефону специальной связи, установленному здесь накануне, позвонил в представительство КГБ в ГДР в Карлсхорсте.

Операцией по вербовке Кайзера руководил полковник Федоровский, который прилетел в Берлин специально ради этой операции. Он был вне себя.

— Зачем вы его напоили? Что теперь с ним делать?

— Надо немедленно отправлять его назад в Западный Берлин, пока его не начали искать, — хладнокровно ответил Маслов. — Шуман здесь и ждет.

— Кайзер дал согласие работать с нами?

— Нет. Но он сказал, что желает остаться в ГДР…

— Пьяный разговор к делу не пришьешь.

— У нас есть магнитофонная запись всех его разговоров. Мы теперь можем держать его в руках, — с энтузиазмом сказал Маслов. — Никуда он не денется. Он будет на нас работать. Если мы предадим гласности его слова…

— …то канцлер его сразу уволит, — закончил фразу полковник Федоровский. — Зачем нам это надо? Его дни в контрразведке так и так уже сочтены. Что мы выиграем? И ещё разгорится страшный скандал из-за того, что мы тайно привозим людей из Западного Берлина.

— Устроить такой скандал в Федеративной Республике — тоже неплохо, Игорь Мокеевич.

— Не говорите о том, чего не понимаете, — рявкнул Федоровский. — Он действительно сказал, что готов остаться в ГДР?

— Да, он несколько раз это повторил, — подтвердил Маслов.

— Ладно, ждите, — приказал Федоровский, — буду докладывать руководству.

Он поднялся в кабинет главы представительства КГБ, снял трубку ВЧ — аппарата междугородной правительственной связи, попросил соединить его с Москвой и назвал номер генерала Калганова.

— Завтра утром я сам проведу с ним беседу, — сказал Федоровский. — Кайзер, конечно, потребует, чтобы его немедленно отправили назад. Но я ему объясню, что он никогда не сможет объяснить западникам, что он у нас здесь делал. У него есть один выход — остаться в Берлине и сделать вид, что он сознательно перешел в Германскую Демократическую Республику.

Через полчаса Федоровского вновь соединили с генералом Калгановым. Москва согласилась с предложением оставить Вилли Кайзера в ГДР и использовать его в чисто политических целях.

— Только согласуйте все с генералом Вольфом, — приказал генерал Калганов. — Если он согласен с нашими предложениями, то несколько дней подержите Кайзера у себя. Когда он расскажет все интересное, передайте его немцам. Дальше с ним будут работать только сами немцы.

Начальник главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР генерал Маркус Вольф принял полковника Федоровского незамедлительно. Федоровский пересказал ему, как шла беседа с Вилли Кайзером, и сообщил мнение Москвы.

— Утром, когда он проснется, — добавил Федоровский, — мы поговорим с ним. Он человек умный, поймет свое положение. В создавшихся условиях ему разумнее остаться у вас, чем скандалить и требовать, чтобы его отправили на Запад. Там ему точно конец, а у вас он сможет начать новую жизнь. Я сам проведу с ним беседу.

— Давайте подумаем, — сказал генерал Вольф. — Можно его отвезти назад, потом вновь устроить встречу и попытаться дожать, чтобы он согласился на нас работать. Есть другой вариант. Можно оставить его у нас и использовать в пропагандистской работе. Что лучше? Для разведки лучше иметь Кайзера в качестве агента. Но если не сегодня завтра его уберут из Федерального ведомства по охране конституции, то его ценность сильно упадет. А заявление Кайзера против политики Западной Германии накануне парламентских выборов будет сильнейшим ударом по правящим кругам в Бонне. Так?

Федоровский кивнул.

— Выходит, мнение Москвы самое разумное, — заметил генерал Вольф. — Но я должен доложить ЦК о нашей с вами идее. Вы будете у себя в Карлсхорсте? Я перезвоню вам.

Вольф попросил соединить его с министром. Но высокомерный адъютант ответил, что министр государственной безопасности уже спит и просил будить его только в случае начала войны. Адъютант знал, что министр не любил своего начальника разведки, и исходил из того, что ничем не рискует, если не станет беспокоить своего шефа.

Генерал Вольф был взбешен, но виду не показал. Подумав немного, он попытался позвонить генеральному секретарю ЦК партии. Генеральный секретарь, в отличие от министра, любил и поддерживал начальника разведки, но, как назло, в тот вечер чувствовал себя очень плохо. Ему сделали укол, и врачи умоляли его не беспокоить.

Дежурный помощник генерального секретаря, старый член партии, сочувственно сказал Вольфу:

— Решайте, генерал. Я знаю, что у вас не бывает мелких дел, и готов соединить вас с генеральным секретарем.

— Соедините, — решился Вольф.

Пока Москва и Берлин решали его судьбу, Вилли Кайзер храпел на кожаном диване в маленькой комнате возле кухни. С него заботливо сняли пиджак и галстук, но раздеть не решились.

Возле окна на стуле сидел хорошо отдохнувший молодой лейтенант госбезопасности. Ему предстояла бессонная ночь. Он должен был охранять покой начальника западногерманской контрразведки, а заодно следить за тем, чтобы Вилли Кайзер не выкинул какой-нибудь глупости. Поэтому лейтенанта и посадили у окна — все-таки шестой этаж, а мало ли что может прийти неуравновешенному человеку в голову с тяжелого похмелья.

Все квартиры на этом этаже принадлежали Министерству государственной безопасности и были переданы для оперативных нужд советским товарищам. В соседней квартире собралось несколько советских офицеров. Самая трудная беседа предстояла утром, когда Кайзер проснется.

В качестве убедительного аргумента, учитывая вкусы Вилли Кайзера, из запасов командующего Группой советских войск в Германии привезли ящик армянского коньяка.

Доктору Шуману сказали, чтобы он один отправлялся в Западный Берлин.

Ульрих Шуман был в ужасе.

— Что вы со мной делаете? Я должен обязательно вернуть его назад. Завтра его начнут искать. Они же быстро узнают, что он был у меня. Это катастрофа!

Офицеры из Министерства госбезопасности ГДР с презрением смотрели на Шумана. Когда им надоели эти причитания, старший из них громко приказал двум молодым оперативникам:

— Уберите этого гомика.

Шуман вздрогнул и замолчал.

Восточногерманская разведка завербовала доктора после того, как полиция задержала его ночью вместе с молодым человеком в недвусмысленной позе. Тогда ещё не было стены и легко можно было перейти из Западного Берлина в Восточный. Шуман ездил в столицу ГДР за дешевой едой и знакомился с симпатичными людьми нетрадиционной сексуальной ориентации, которые нуждались в западных марках.

Всю ночь Шуман провел в отделении народной полиции, а утром во время допроса согласился на все, лишь бы избежать суда и позора. Его тихо отпустили, и после этого Ульрих Шуман стал платным агентом восточногерманской разведки. Он давно работал на ГДР, но никогда ещё с ним не разговаривали так грубо и презрительно.

Ульрих сел за руль своей машины и тронулся с места. Он вел машину по ночному Берлину, притормаживая на перекрестках и сворачивая в нужных местах, но смотрел на дорогу невидящими глазами.

Шуман вспоминал большой крестьянский дом, в котором он вырос. Зима была лучшим временем года, потому что отец брал его с собой в лес. Когда отец уходил один, в доме появлялись разные мужчины. Они сидели на кухне с его мамой. Она наливала им водки и делала большие бутерброды с ветчиной и салом. Мама совершенно преображалась. Она крутилась между мужчинами, а они похлопывали её пониже пояса и при этом хохотали, глядя на ребенка.

— Ты бы лучше погулял, — обыкновенно говорила ему мама, раскрасневшаяся от водки и мужского внимания.

Ульрих убегал в лес и плакал. Он был достаточно взрослым, чтобы понять, чем занималась его мама с этими мужчинами. Он возненавидел мать за то, что она предала его, и перенес эту ненависть на всех женщин в мире.

Впервые он почувствовал себя счастливым, когда в послевоенном голодном Берлине пожилой главный врач его клиники пригласил Шумана к себе домой на ужин. Главный врач был внимателен и заботлив. Шуман истосковался по добрым чувствам. Он с восхищением смотрел на своего главного врача.

После ужина они выпили немного водки и настоящего кофе, а после этого главный врач, высокий, статный мужчина, начал его целовать. Врач раздел Ульриха, увел к себе в комнату и уложил в постель. Наконец Шуман понял, что значит любить самому и быть любимым и желанным. Впервые в жизни он был счастлив.

Они были любовниками несколько лет, но главный врач рано умер, и, потомившись около месяца, Шуман стал искать себе нового партнера. Он отвык спать один.

Но встретить по-настоящему близкого человека ему так и не удалось. Одна такая попытка найти в Восточном Берлине партнера на ночь закончилась для него арестом и допросом в отделении народной полиции.

Шуман заплакал. Слезы катились по его полному лицу, а он их даже не замечал.

Улицы Восточного Берлина были совершенно пустыми, но когда Шуман уже подъезжал к зональной границе, появились первые фургоны со свежим хлебом.

Молодой водитель хлебного фургона старательно разворачивался, чтобы поудобнее подъехать к магазину для разгрузки. Он даже не смотрел по сторонам, полагая, что если и появится ещё какая-нибудь машина, так ведь не трамвай же, объедет.

Но заплаканный, униженный Ульрих Шуман слишком поздно увидел фургон и не успел ни нажать на тормоза, ни свернуть.

В понедельник в Федеральном ведомстве по охране конституции в Кельне поползли странные слухи насчет того, что Вилли Кайзер куда-то пропал. Во вторник в ведомство приехали какие-то важные люди из Бонна и, обосновавшись в кабинете Кайзера, стали по очереди вызывать туда всех его заместителей и помощников.

А в четверг все стало ясно. Радио Восточного Берлина передало, что бывший руководитель западногерманской контрразведки, известный антифашист Вилли Кайзер перешел в социалистическую ГДР, чтобы отдать все силы созданию единой демократической Германии.

Письменное заявление Вилли Кайзера было опубликовано в газетах. Он писал, что в западной части Германии идет процесс милитаризации, что бывшие нацисты занимают важные посты в ФРГ, что Западная Германия вместе с Соединенными Штатами готовится к третьей мировой войне.

Через две недели Вилли Кайзер выступил на большой пресс-конференции в Восточном Берлине. Он сказал, что прибыл в ГДР ради того, чтобы бороться за воссоединение Германии. Он свободно отвечал на вопросы иностранных корреспондентов и обличал Западную Германию.

Это был огромный подарок для ГДР. На сторону социалистического государства перешел не какой-то мелкий чиновник, а политик почти что в ранге министра, с именем, с авторитетом.

Вилли Кайзера принимали в ГДР как высокого гостя, ему показывали, как растет и хорошеет первое на немецкой земле государство рабочих и крестьян. Его путешествие по Берлину снимали операторы кинохроники.

Пресс-служба канцлера ФРГ заявила, что Вилли Кайзера заманили в ловушку агенты Восточной Германии, опоили наркотиками и в бессознательном состоянии из Западного Берлина вывезли в ГДР. В ловушку Кайзера заманил некий берлинский врач Ульрих Шуман, которого потом уничтожили, неумело инсценировав автомобильную катастрофу.

Новый руководитель западногерманской контрразведки сменил весь свой личный секретариат. Начальники основных отделов были заменены. Тех, кто дружил с бежавшим начальником, переместили на менее важные посты. Более молодые люди, не связанные личными отношениями с Вилли Кайзером, начали восхождение по служебной лестнице.

Кристи, Кристина фон Хассель, тоже получила повышение. Поздно вечером, сидя дома, она включила радиоприемник и на условленной волне услышала зашифрованное поздравление от своего любимого Конни. Поздравление и обещание скорой встречи.