"Это неистовое сердце" - читать интересную книгу автора (Роджерс Розмари)

Глава 16

Через неделю солдат из ближайшего форта Торн принес ответ на письмо миссис Пойнтер, а еще через неделю я собралась в дорогу.

Марк проводил меня до Ринкона, где я села в дилижанс, идущий до форта Селден. Кроме меня, в дилижансе было еще четверо пассажиров: двое мужчин, молодая жена офицера, ехавшая к мужу, и еще одна суровая на вид дама неопределенного возраста в большой, украшенной цветами шляпе, скрывавшей лицо.

Марк наклонился, поцеловал меня в щеку, весьма удивив таким проявлением чувств.

– Возвращайся скорее, Ровена. И береги себя.

Кучер щелкнул кнутом, опоздавший пассажир, круглолицый коротышка, громко пыхтя, протиснулся мимо Марка и захлопнул дверцу. Мне повезло – место было у окна; высунувшись, я помахала на прощание.

Молодая дама застенчиво улыбнулась:

– Как тяжело расставаться! Я всю ночь не спала, а мама так плакала! Если бы не надежда вновь увидеть Джонни!

– Я еду ненадолго, – пояснила я. – Всего лишь в гости!

Как уверенно я говорила!

В этот день на мне было скромное серое платье с синей отделкой, длинными рукавами и высоким воротом. Мужчины украдкой поглядывали в мою сторону, но тут же опускали глаза – перед ними была женщина Тодда Шеннона, владелица половины «Ранчо ШД». Знали ли они, что я убила Парди?

Молодая женщина вела себя дружески, суровая – молча смотрела в окно. Круглолицый человек не сводил с нее глаз, а четвертый пассажир, по виду ранчеро, уныло смотрел в пол.

Странная компания! Но ничего не поделать, в дилижансах обычно так и бывает.

Молодая женщина, Эмма Джексон, не переставала расспрашивать о жизни в Нью-Мексико. Круглолицый попытался завести беседу с хмурой пассажиркой, но потерпел сокрушительное поражение. Солнце начало припекать; в дилижансе воцарилось молчание, ленивые мысли беспорядочно теснились в моей голове; постепенно я задремала, несмотря на жару и пыль. Но тут в дверь дилижанса что-то громко стукнуло; экипаж беспорядочно затрясло. Почти одновременно раздались выстрелы и крики солдат.

– Какого черта!

Ранчеро наклонился к окну, но тут же издал странный звук. Тело словно отбросило назад; Эмма Джексон пронзительно вскрикнула. Из горла ранчеро торчала стрела, глаза выкатились из орбит, ужасное придушенное клокотание продолжалось еще несколько секунд.

– Лучше лечь на пол, – предупредила женщина постарше, и я молниеносно стащила Эмму с сиденья; мы скорчились в маленьком, тесном пространстве. Круглолицый коротышка непрестанно бормотал:

– Апачи! О Боже, Боже!

– Нет смысла молиться – почему бы вам не вытащить револьвер и не начать стрелять?

Кажется, эта молчаливая дама единственная сохранила полное спокойствие и присутствие духа!

Эмма по-прежнему кричала и даже попыталась выпрыгнуть из дилижанса на полном ходу, если бы я не удержала ее. Пожилая женщина с силой ударила бедняжку по лицу.

– Единственный способ прекратить истерику! Нам вряд ли помогут ее вопли!

Я подняла глаза. Женщина кивнула головой.

– Чувствуете, как мы быстро едем? Выстрелы затихают. Думаю, на следующем повороте мы опрокинемся!

– Женщина, ты не знаешь, о чем говоришь! – пропыхтел толстяк. – Мы удерем от них!

Мертвец повалился на него; коротышка завопил от ужаса. И это было последним, что я услышала. Должно быть, колесо дилижанса наехало на камень: так или иначе, съехав с дороги, экипаж угрожающе наклонился; послышался странный треск, я упала, в ушах звенели ужасающие крики. Лошади? Эмма? Или это я кричала? Когда я закрыла глаза? Почему так болит голова? Откуда эти душераздирающие вопли, приведшие меня в сознание?

Веки мои распахнулись; я смотрела прямо в коричневое бесстрастное лицо, раскрашенное белыми и черными полосами. Решив, что вижу дурной сон, я вновь закрыла глаза, ожидая, пока ужасное видение исчезнет.

Кто-то что-то сказал глубоким гортанным голосом, и, даже не разбирая смысла, я поняла: это приказ. И еще чей-то голос – женский, встревоженный:

– Ради Бога, встаньте! Поднимитесь, иначе вас убьют!

Я снова встряхнулась, взглянула в маленькие черные глазки воина-апачи.

Он что-то сказал и дернул рукав. Даже в полуобморочном состоянии я поняла, что он велит мне подняться. Но смогу ли я? После падения экипажа я долго катилась по земле. Но я была жива. Почему же Эмма не умолкает?

– Встаньте! – настойчиво прошептала женщина.

Зачем она так сердится?

Я кое-как вскарабкалась на ноги, чувствуя, как разметались по плечам волосы. Господи, они снимут с меня скальп! Апачи, что-то прорычав, схватил меня за руку. Неужели они оскальпировали Эмму? И поэтому… Но тут, повернув голову, я поняла, что кричит не она. Бедная Эмма Джексон никогда не увидит своего Джонни. При падении она сломала шею: ее так и оставили лежать на земле. Но… но я не могу передать, что они сделали с мужчинами, двое из которых были еще живы.

Меня бросили на коня, предварительно связав запястья. Воин-апачи, чьей добычей я считалась, обхватил меня рукой за талию, так что я чувствовала исходивший от него запах пота, смешанный с вонью какого-то жира, которым тот намазывал тело.

Платье мое было порвано и все в крови. Другая женщина, Джуэл, была в таком же виде, длинная царапина тянулась от лба до подбородка. По-видимому, я была в шоке – не двигалась, не кричала, и скорее всего именно это спасло мне жизнь. В памяти запечатлелась лишь ужасающая картина – изуродованные тела молодых солдат, еще недавно таких веселых, смеющихся, теперь лежали под невыносимо палящим солнцем, словно брошенные сломанные куклы в синих мундирах.

Скачка превратилась в сплошной кошмар. Апачи, казалось, не чувствовали ни жары, ни усталости, ни голода, ни жажды и гнали лошадей вперед, не давая отдыха. Мы ехали через безлюдную, мертвую пустыню. Позже я узнала, что эта дорога называется «путь смерти». Но знай я это тогда, не испугалась бы: смерть казалась избавлением от судьбы, уготованной мне индейцами.

Мы добрались до мрачных гор Сан-Андрес, но тут чья-то загнанная лошадь пала. Ее немедленно прирезали; индейцы отрывали куски сырого мяса, жевали, а потом выплевывали.

Отсюда нужно было идти пешком. Нас связали вместе и потащили по скалистым уступам, не давая времени остановиться и передохнуть.

– Они убьют того, кто не сможет идти, – тихо предупредила Джуэл, и я мгновенно поверила.

Лошадей вели под уздцы; куски мяса были завернуты в шкуру и навьючены на тонкие одеяла, служившие седлами.

Не хочу вспоминать, куда и как долго мы шли и сколько раз я споткнулась. Истертые в кровь ноги невыносимо болели, каждый шаг был мукой, легкие, казалось, вот-вот разорвутся. Мы плелись по узкой извилистой, усыпанной камнями тропинке. Иногда для двоих не было места, и Джуэл брела позади. Я слышала ее тяжелое, неровное дыхание.

На ночь мы остановились в узком каньоне. Здесь было легко обороняться, но кто догадается прийти сюда? Мы пересекли пустыню, а некованые лошади не оставляют следов на камнях. Нет, Джуэл и я пропали, погибли безвозвратно. Как такое могло произойти со мной? Почему я оказалась не готова к насилию, скрывающемуся под внешне мирной картиной прекрасного утра?

Индейцы жестами приказали нам собрать хворост и приготовить мясо. Джуэл беспомощно озиралась. К счастью, я вспомнила, как в Индии повар готовил еду во время охоты на слонов, и, странно, почему-то мне показалось, что мой «хозяин» гордо оглядел остальных, когда я показала Джуэл, как заострить о камень палку и нанизать на нее мясо.

Запах жареной конины ударил в ноздри; желудок судорожно сжался, пришлось изо всех сил закусить губу, чтобы удержаться от рвоты, – в памяти мгновенно всплыло видение солдат, пригвожденных к земле стрелами, ужасная вонь горящей человеческой плоти… Я знала, что Джуэл думает о том же: мы не смели взглянуть друг другу в глаза.

Индейцы жадно жевали, исподтишка наблюдая за нами. Я собрала остатки ужина, настойчиво уговаривая Джуэл поесть. Я была моложе, а она почти падала от усталости. Конина была жилистой и жесткой, но вполне съедобной, а индеец дал мне напиться из помятой армейской фляги, висевшей у него на шее. Он уже хотел снова связать мне руки, но, жестом попросив остановиться, я с трудом, кривясь от боли, сняла туфли и отодрала присохшие чулки от лопнувших волдырей. Потом заплела волосы в длинную косу, перевязав ее на конце лентой, оторванной от юбки. Вторую полоску материи я обвязала вокруг головы на индейский манер, чтобы пряди не спадали на лоб. Тот индеец, что захватил меня в плен, пробормотал что-то неразборчивое, я так и не поняла, одобрительное или нет. Но Джуэл немедленно последовала моему примеру. Представляю, как мы выглядели – грязные, жалкие создания! Такими даже индейцы побрезговали бы. Во всяком случае, они не тронули нас, только связали вместе и укрыли грязным одеялом.

Рано утром нас подняли пинками и дали по паре наспех сшитых мокасин, которые пришлось привязать к ногам обрывками тканей. Мои ступни распухли и кровоточили, но по крайней мере в мокасинах было удобнее, чем в ботинках.

Мы шли и шли, пока все не смешалось в моей голове, останавливались каждые два часа на несколько минут, видимо, для того, чтобы отдохнули мы и кони; сами индейцы не нуждались в передышке. Не знаю, сколько миль осталось позади; мы все углублялись и углублялись в скалистые горные отроги, где не росло ничего, кроме странно изогнутых кустиков, названия которых я не знала, да неизбежных кактусов. Индейцы иногда отрывали от кактуса побег, жевали, высасывая жидкость, а потом выплевывали мякоть. Так хотелось пить, что я последовала их примеру, не обращая внимания на неприятный вкус.

Прошли часы… или, может быть, дни? Мы поднимались все выше; как ни странно, растительность стала гуще, особенно там, где виднелись озерца пресной воды. Индейцы зашагали быстрее и начали переговариваться на своем странном языке. Лошади, навьюченные серебром, приободрились.

Я почувствовала новый толчок страха. Из-за поворота выехал еще один апачи с ружьем на изготовку, бесстрастно оглядел меня, перевел глаза на Джуэл. Несомненно, он привык видеть здесь пленников! Я поняла, что неподалеку есть что-то вроде лагеря, и мы были вынуждены карабкаться по каменистому склону, который с другой стороны был почти отвесным. Внизу росли деревья, густо теснившиеся у маленького ручейка. Около странных на вид хижин горели костры, собаки повизгивали и ворчали, не осмеливаясь, видимо, громко лаять.

Меня и Джуэл тащили в лагерь, как пленниц за триумфальной колесницей римского императора. Женщины и дети выбежали из хижин, чтобы посмотреть, и ни в одном лице я не увидела жалости и сочувствия.

– О Боже, что теперь? – прошептала Джуэл, и я облизнула губы, пытаясь высоко держать голову, хотя те же мысли теснились в мозгу. Что сейчас? Убьют? Будут пытать? Или… еще хуже?

Я слышала рассказы о женщинах, захваченных в плен воинами-апачами, изнасилованных, забитых до смерти индианками… От кого я узнала это? От полковника Пойнтера? Тодда? Но я, стиснув зубы, продолжала идти, хотя женщины злобно тыкали в нас длинными палками. Думаю, эти бешеные ведьмы набросились бы на нас, но тот индеец, что взял меня в плен, без сомнения, один из вождей, отогнал их. Значит, женщины пока нас не тронут.

Подошли остальные мужчины, и, насколько я поняла, каждый начал восхвалять свою ловкость и отвагу. На нас и на тюки с серебром показывали пальцами, что-то кричали, но я и Джуэл неподвижно, как глухонемые, стояли в кольце индейцев, которое, казалось, смыкается все теснее. Они на время забыли о нас, занятые прославлением собственных подвигов, но косые взгляды женщин говорили, что это долго не продлится.

Только сейчас я заметила выделявшегося ростом и осанкой воина в старом кавалерийском мундире. Он подошел небрежной походкой, но остальные тут же расступились. Воин безразлично осмотрел меня; оказалось, что и глаза у него светлее, чем у остальных, и черты лица совсем другие – нос прямой, рот не так широк. В нем было что-то странно знакомое, и, наверное, потому, что интуиция обострилась под влиянием ужаса и отчаяния, неожиданная мысль осенила меня… да-да, это он… почему бы нет? Я как будто вновь услышала, казалось, давно забытые слова: «Хулио, средний сын, жил среди апачей. Взял в жены индианку».

Действительно, этот человек похож на Рамона Кордеса. Совпадение? Возможно. Но какой-то шанс все-таки был! Я бессознательно выпрямилась, вытерла лицо изодранным рукавом. Как и надеялась, это вновь привлекло его внимание, наши глаза встретились. Он слегка нахмурился и сказал бы что-то, не будь это нарушением правил приличия. Наклонившись, он что-то тихо спросил воина, захватившего меня в плен. Они заспорили. Внезапная надежда проснулась во мне; гордо тряхнув головой, я уставилась на него – взгляд вынуждал оглянуться. Но вместо этого он заговорил со стоявшим рядом маленьким мальчиком; тот убежал, а моя рука сомкнулась на запястье Джуэл, слегка погладила шершавую кожу. Эта женщина помогла пережить первые, самые трудные часы, и мне хотелось хоть как-то утешить ее.

Беседа началась снова, хотя и в более сдержанных тонах, и по их взглядам на меня было понятно, что эти двое торгуются.

Но за какой товар? Серебро или…

Тут впервые я поняла, что не все в этом лагере индейцы. К костру подошли еще двое, один, несомненно, мексиканец, явно бандитской внешности. Мне не понравился взгляд, которым он окинул сначала меня, потом Джуэл.

Бандит заговорил с высоким воином по-испански, так что я, увы, понимала каждое слово.

– Значит, мы не зря пришли – добыча неплохая! А женщины? Тоже продаются?

– Думаешь, они этого стоят? Может, разве вон та, со светлыми волосами. Другая… не знаю, захочет ли мой друг ее купить? – пренебрежительно бросил высокий воин. – Я думал, ты пришел за серебром, а не за женщинами – их тут хоть пруд пруди.

Несмотря на уничтожающие слова, я почему-то чувствовала: ему не хочется отдавать меня никому, особенно этому пришельцу. Кто этот мексиканец? Команчеро? Но тут в круг света выступил другой мужчина. Он шел неохотно, словно против воли.

– Черт, а я думал, мы сядем у костра, поторгуемся по-настоящему. Что за спешка?

Мексиканец со смехом обернулся:

– Но здесь не только серебро, приятель, хотя, кажется, твой братец не очень-то хочет отдавать вон ту, темноволосую.

Незнакомец поднял голову, и только сейчас я увидела его лицо.

– Люкас Корд! – вырвалось у меня против воли.

Наверное, в моем голосе было столько ненависти, что он удивленно поднял бровь. Этот человек здесь, скупает серебро, на котором кровь погибших! Команчеро! Преступник! Значит, все, что я слышала о нем, – правда?!

Может, Люкас не узнал бы меня, не назови я его по имени. Глаза его расширились, потом сузились, как у хищника, рот дернулся в подобии улыбки. Вокруг все замерло. Даже мой похититель был явно сбит с толку. Хулио, опомнившийся первым, спросил, медленно выговаривая слова:

– Ты знаешь эту женщину, брат мой?

Люкас имел наглость обратиться прямо ко мне:

– Уверены, что мы знакомы друг с другом? Не очень-то вы похожи на ту высокородную леди с острым язычком. Кажется… мы встречались в вашей спальне, не так ли?

– О… как вы…

– По-моему, вы не в том положении, чтобы задирать нос! А сейчас – потише.

Внезапная резкость тона заставила меня замолчать. Он прав. Положение мое ужасно!

Они вновь о чем-то заговорили. Люкас Корд перешел на индейский язык, а другому бандиту это явно не понравилось.

Сначала спор шел между Люкасом и его братом; мой похититель то и дело вставлял какие-то замечания. Раньше я не думала, что апачи способны смеяться, но теперь многие воины явно загораживались руками, чтобы скрыть улыбки. О чем же спорили братья?

После особенно резкого обмена репликами Люкас повернулся и исчез в темноте. Его приятель поспешил следом, бормоча по-испански:

– Но серебро! Мы же приехали за серебром.

– Сам этим займись, Гадо! – услышала я в ответ.

– Что происходит? Вы его знаете? – лихорадочно прошептала Джуэл.

Я вновь стиснула ее руку.

– Не уверена.

Хулио мрачно взглянул на меня. Даже когда его брат вернулся с длинным футляром в руках, он не отвел глаз. Но Люкас, не посмотрев в мою сторону, открыл футляр и вынул изящную, инкрустированную серебром винтовку.

Сделка была завершена.

Хулио Кордес, по-видимому, вне себя от гнева, широкими шагами ушел от костра.

Я была продана за новую винтовку системы Генри и несколько коробок патронов.