"Повести" - читать интересную книгу автора (Тендряков Владимир Федорович)10Игорь Проухов сидел на скамье и целился твердым носом в Генку – всклокоченная шевелюра, светлое чело, темный подбородок. – Тебя тут по-девичьи щипали. Вот Юлька сказала: прокаженного через дорогу не переведет, для себя горит, не для других. А кто из нас в костер бросится, чтоб другому тепло было? – Может, я брошусь, – отозвалась Юлечка. – Готов встать перед тобой на колени… За негорючесть я тебя, старик, не осуждаю. Считаю: если уж гореть до пепла, то ради всего человечества. Почему я, он или кто другой должен собой жертвовать ради кого-то одного, хотя бы тебя, Юлька? Что ты за богиня, чтоб тебе – человеческие жертвоприношения? – А я не жертв вовсе, я отзывчивости хочу. За отзывчивость, даже чуточную, я сама собой пожертвую. – Э-э! – отмахнулся Игорь. – Сама хоть с крыши вниз головой, лишь бы вовремя схватили, не то ушибиться можно. Верка лучше Генку нащупала: баловень судьбы, любое дается легко. – Уж и любое, – усмехнулась молчавшая Натка. Генка вздрогнул, кинул на Натку затравленный взгляд. – Допускаю исключения, – с едва проступившей улыбочкой согласился Игорь. И Генка вскипел: – Красуешься, философ копеечный! Хватит. По делу говори! И призрачная улыбочка исчезла с лица Игоря. – Может, не стоит все-таки по делу-то? А?… Оно не очень красивое. – Нет уж, начал – говори! – Дело прошлое, я простил тебя – ворошить не хочется. – Простил? Нужно мне твое прощение! – Тебе не нужно, так мне нужно. Как-никак много лет дружили… Догадываешься, о чем я хочу?… – Не догадываюсь и ломать голову не стану. Сам скажешь. – Учти, старик, ты сам настаиваешь. – Цену себе набиваешь! – Ладно. Почему не уважить старого друга… Почтеннейшая публика, мы с ним часто играли в диспуты, и вы нам за это щедро платили – своим умилением… – Хватит кривляться, шимпанзе! – Мой друг бывает очень груб, извиним его. Грубость баловня судьбы: я, мол, не чета другим, я сверхчеловек, сильная личность, а потому на дух не выношу тех, кто хоть чуть стал поперек… – Сам ярлыки клеишь, обзываешься, как баба в очереди, а еще обижаешься – груб, извиним! – Мы обычно спорим на публику, но однажды схлестнулись с глазу на глаз. Он стал свысока судить о моих картинах, а я сказал, что его вкусы ничем не отличаются от вкусов какого-нибудь Петра Сидорыча, который не морщится от кислой банальности. И, представьте, он согласился: «Да, я – Петр Сидорыч, рядовой зритель, то есть народ, а ты, мазилка, антинароден». Я засмеялся и сказал, что преподнесу ему на день рождения народную картину – лебедей на закате, и непре-менно с надписью: «Ково люблю – тово дарю!» Он надулся и, казалось, ничего особенного, все осталось как было – ходили по школе в обнимочку. – Вот ты о чем!… О выступлении… – Да, о том. Должна была открыться выставка школьного рисунка. Не у нас – в областном Доме народного творчества. Событие! С этой выставки лучшие работы должны поехать в Москву. Хотелось мне попасть на эту выставку или нет?… Хотелось! И он это знал. Но… Но выступил на комитете комсомола… Что ты там сказал обо мне, Генка? – Сказал что думал. Хвалить я тебя должен, если у меня с души прет от твоих работ? – Но при этом ты ходил со мной в обнимочку, показательно спорил, играл в волейбол… И ни слова мне! За моей спиной… – А что я мог тебе сказать, если и сам не знал, о чем пойдет речь на комитете… – За моей спиной ты продал меня! – Я говорил только то, что раньше… Тебе! В глаза! – Нет, мне передали: ты даже растленность мне вклеил… В глаза-то говорил пообкатанней, боялся – отобью мяч в твои же ворота. – А тебе не передали, что я талантливым тебя называл? – Вот именно, чтоб легче подставить ножку… Ходил в обнимочку, а за пазухой нож держал, ждал случая в спину вонзить. С минуту Генка ошеломленно таращил глаза на Игоря, а тот целился в него носом – отчужденно-спокоен. – Ты-ы!… Игорь пожал плечами: – Сам просил – я не набивался. – Ты-ы!… Ты-ы меня!… Носил за пазухой!… – Сказал факты, а вывод пусть делают другие. Генка, сжав кулаки, шагнул на Игоря: – Я те-бе!… Игорь распрямился, выставил темный подбородок. – Давай, – тихо попросил он. – Ты же самбист, научен суставы выворачивать. Генка остановился, хрипло выдохнул: – Сволочь ты! – Я сволочь, ты святой. Кончим на этом. Аминь. – И правда кончим, – откликнулась Вера с жалобно округлившимися глазами. – Господи! Если б я знала… – А ты ждала, что я все съем! – Пусть меня лучше, не надо его больше, ребята. Пусть лучше меня!…– Вера всхлипнула. – Пожалела. Спасибо большое! Только я не нуждаюсь в жалости! Давайте, давайте до конца! Все раскройтесь, чтоб я видел, какие вы… Сократ, валяй! Ну! Твоя очередь! Генка кричал и дергался, а Сократ, как ребенка, прижимал к животу гитару. – Я бы лучше вам спел, фратеры. – Тут на другие песни настроились, разве не видишь? Не порти хор. – А я что, Генка… У нас с тобой полный лояль. – Не бойся, его не ударил и тебя бить не стану. Дави! – Для меня ты плохого никогда… Конечно, что я тебе: Сократ – лабух, Сократ Онучин – бесплатное приложение к гитаре. А кто из вас, чуваки, относится с серьезным вниманием к Сократу Онучину? Да для всех я смешная ошибка своей мамы. У нас же праздник, фратеры. Мы должны сегодня петь и смеяться, как дети. Эх, дайте собакам мяса, Авось они подерутся!… – Моя очередь. Натка не спеша разогнулась, твердые груди проступили под тонким платьем, блуждающая улыбочка на полных губах, под ресницами – убийственно покойная влага глаз. Никому сейчас не до улыбок. Генка замер с перекошенными плечами… |
||
|