"Русский боевик" - читать интересную книгу автора (Романовский Владимир Дмитриевич)

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГОСТИ

Весь вечер лило, как из ведра, а к ночи поуспокоилось — просто накрапывало, текло больше с крыш и деревьев, чем с неба. Такси с новгородским номером въехало на полукруг у бокового входа гостиницы. Шофер посмотрел на привратника, а привратник на шофера. Пожав плечами, привратник открыл массивный зонтик почти пляжных размеров и шагнул к задней двери.

Женщине, вышедшей из машины, было лет сорок. Приглядевшись к несколько восточным чертам ее лица, к черным, мягкой волной, волосам, к богатым тряпкам, привратник сообразил, что это та самая — знаменитость, прибывшая на гастроли в Белые Холмы, и завтра у нее шоу, и наверняка она, как многие восточные люди, щедро дает на чай. Услужливо проведя даму под козырек над входом, он вернулся к машине и вместе с шофером они перетащили к вертящейся стеклянной двери массивные чемоданы.

— Благодарю вас, — с достоинством сказала восточная дама, небрежным жестом открывая изящную кожаную сумочку и расплачиваясь с шофером.

— Вы ведь и есть Амалия Акопян? — спросил голосом, окрашенным радостью узнавания, привратник.

Восточная дама снова запустила руку в сумочку, вынула оттуда пластик жевательной резинки, положила резинку в рот, и стала ее жевать, слегка, но вовсе не неряшливо, причмокивая, и глядя спокойно, но неотрывно, на привратника.

— Вы… есть… — привратник смутился.

Прошло секунд десять. Привратник кивнул и торопливо отворил и зафиксировал створку вертящейся двери таким образом, что в стеклянном барабане получился проход, и можно было посетителю пройти, а привратнику протащить чемоданы, в вестибюль, не толкая перед собой вертящуюся дверь. По инструкции, так следовало поступать всегда, когда прибывали постояльцы с чемоданами. Обычная дверь была бы удобнее, но, очевидно, проектировщики считали вертящуюся неотъемлемым атрибутом гостиниц. Оказавшись в вестибюле, дама красивым шагом проследовала к стойке. Высокая. Изящная. Привратник покачал головой, сказал смущенно «Эх!» и взялся за чемоданы весом, наверное, в тонну каждый — но был он парень сильный, и никакие тяжести его не пугали.

Нинка за стойкой занята была перепиской по инету с неким Васечкой.

— Ой, Васечка! — непосредственно радуясь, звонко, чуть взвизгнув, воскликнула она. — Васечка приедет завтра! Привезет подарок!

Кому она это сообщала — неизвестно. Этот Васечка так за две недели нинкиной работы в гостинице всех достал, что, появись он в вестибюле среди бела дня, привратник, бармен, и охрана сбежались бы — бить ему морду. Все ждали, когда же визгливую дуру Нинку уволят, но всё начальство уехало сразу после принятия Нинки на должность на Мер Нуар — захватывать конец бархатного сезона, и увольнять Нинку оказалось некому. Непосредственная Нинка, тощая и состоящая вся из прямых углов, помимо восторгов, инспирированных Васечкой, еще и — стреляла у всех сигареты, одалживала и не возвращала зажигалки и деньги, присоединялась к чаепитиям и кофепитиям, ничего не принося к общему столу, а также подозревалась в изъятии, и распитии с Васечкой, нескольких бутылок коньяка с пометкой ХО из гостиничного бара. По крайней мере в области коньяка у Васечки наличествовал безупречный вкус.

Амалия Акопян остановилась, оценила положение, и стукнула ребром кредитки по полированной поверхности стойки. Нинка подняла на нее глаза.

— Я сейчас, я только отвечу, — радостно объяснила она.

Вот ведь коза тупая, подумал привратник. Сейчас знаменитость рассердится. Впрочем, Нинке и терять-то нечего. Тут он увидел странное. Знаменитость наклонилась слегка и тихо сказала несколько слов. Нинка как-то резко переменилась. Глаза у нее округлились, она приподнялась со стула, покраснела, и быстро проверила резервацию. Взяв трепетной рукой кредитку знаменитости, она мгновенно все оформила и ляпнула левой по звонку-колокольчику, стараясь не смотреть на знаменитость. Привратник, исполнявший в это неходовое время также обязанности рассыльного, поставил чемоданы на тележку с золочеными стояками и подрулил к стойке.

— Семнадцать Ка, — сказала Нинка, глядя в пол, устланный ковром.

— Не расстраивайтесь так, — сказала знаменитость, протянув длинную руку через стойку и гладя холеной ладонью Нинку по щеке. — У вас все впереди, вы молоды и забавны.

Нинка стала красная, как клюквенный морс.

Лифт пришлось ждать, несмотря на то, что гостиница стояла пустая (а почему, кстати, и где же сопровождающие и поклонники, подумал привратник), а лифтов было целых четыре. Наконец лифт пришел и открыл двери, мелодично звякнув.

На семнадцатом — последнем — этаже гостиницы помещались два пентхауза, три обычных номера, смотровая площадка, и плавательный бассейн с убирающейся крышей. Крышу следовало чинить — убирающий ее механизм засрали птицы, и он перестал функционировать. Семнадцать Ка являлся угловым пентхаузом с автоматическим контролем света, тепла, и влажности воздуха, и многими другими удобствами. Знаменитость скинула пеструю накидку, тряхнула гривой черных волос, и протянула привратнику купюру. Взяв деньги, привратник начал было дежурный монолог о том, что, мол, если чего понадобится, тогда извольте, но его прервали.

— Кухня работает?

— Э… да.

— Я бы съела что-нибудь легкое, какой-нибудь салат. И еще — проследите, пожалуйста, чтобы красное вино, которое мне пришлют, не содержало добавок.

— Добавок?

— Воды, уксуса, и так далее.

Следующая купюра была такого достоинства, что привратник понял — следует выполнять, чего велят, и делать это быстро.

— Да, вот еще что, — веско сказала Амалия Акопян. — Снимите-ка пиджак. Снимайте, снимайте, ничего страшного.

— Как? — переспросил привратник.

— Пиджак снимите.

Он снял пиджак. Амалия Акопян оценивающе на него посмотрела.

— Вы занимаетесь бодибилдингом? — спросила она, разглядывая его.

Привратник чуть приосанился и напряг мускулы груди.

— Немножко, — сказал он со смущенной, и в тоже время тщеславной, улыбкой.

— Какая гадость, — Амалия покривилась. — Все, можете идти.

Не входя в лифт (мобильник в лифте работать отказывался) он позвонил креатуре по имени Баба Света, и сказал, чтобы та срочно собирала салаты по орлеанскому рецепту, и как только соберет, пусть внук Федька бежит опрометью с салатами в «Русский Простор». Баба Света сообщила, что Федька спит.

— Буди, — велел привратник. — Прямо сейчас, немедленно, срочно. Только бы Малкин не нагрянул.

Спустившись в вестибюль, он на мгновение остановился, пораженный. К нинкиной стойке выстроилась очередь только что, очевидно, прибывших постояльцев.

Возглавлял очередь большого роста дородный священник в орнаментальной рясе, с седой бородой. За священником расположилась странная пара — долговязый вертлявый негр в белом костюме и не очень примечательная, тусклая, белесая женщина лет тридцати пяти, возможно проститутка. Негр что-то ей такое втолковывал по-английски. За странной парой стоял в непринужденной позе элегантно одетый, крепкого сложения блондин средних лет с дипломатом в левой руке. За блондином толклась забавная троица — двое парней и одна девушка. Один из парней, шатен, одет был в костюм, похожий на костюм блондина. Второй парень, блондин с рыжиной, одет был неряшливо в грязные джинсы, рваную куртку, и держал под мышкой старой формации жим-за-жим. Парни переругивались вполголоса. Девушка, вроде бы чуть старше их обоих, эффектная и стройная, в дорогих тряпках, думала о чем-то своем — возможно, тоже проститутка. Вообще проститутки составляли значительную часть посетителей «Русского Простора», и неизвестно еще, оправдывала бы себя гостиница, построенная совсем недавно, на пике корпорационной гигантомании, в центре Белых Холмов, города, знаменитого лишь тем, что здесь когда-то родился и провел часть отрочества какой-то не то физик, не то художник, города, у которого не было даже своего аэропорта. Если бы пригороды Новгорода росли бы в этом направлении чуть быстрее, давно бы Новгород поглотил Белые Холмы. В самые лучшие дни, конференционные, гостиница заполнялась едва ли на треть.

Нинка, напуганная ранее знаменитостью, так и не пришла окончательно в себя, а неожиданный наплыв посетителей и вовсе выбил ее из колеи. Выражение лица у нее сделалось плаксивое.

Привратник кинулся к дверям — грузить на тележку три чемодана. Священник, расплатившись, обернулся и крикнул басом:

— Эй, добрый человек! Ты там не урони! Не урони!

— Не ураньи! — вторил ему восторженно вертлявый негр, и расхохотался. Белесая спутница его смущенно улыбнулась.

Рыжеватый неопрятный блондин побежал было помогать привратнику, но хорошо одетый шатен его удержал.

— Стенька, веди себя прилично, — сказал он.

— Надо помочь человеку.

— Если ему нужна будет помощь, ему наймут помощника, за деньги, причем твою кандидатуру на эту должность будут рассматривать в последнюю очередь. Ну и манеры у тебя. Ты, небось, официантам в кафе тоже помогаешь?

— Я не хожу в кафе. Мне это ни к чему. Я православный, — возразил Стенька.

— Я тоже православный, — наставительно сказал ему шатен. — Православие хороших манер не исключает.

— Не прав ты, сын мой, — обернулся к ним священник. — Порыв, оказание помощи — первейшее дело. Молодой человек на верном пути.

— В рабы, — заметил шатен. — Рабская ментальность. Услужливость. Чего изволите-с.

— Я не раб, — возмутился Стенька. — Вам этого не понять. Оказывание помощи ближнему — где ж тут рабство?

— Раб и есть.

— Не прав ты, не прав, — повторил священник, с сожалением качая головой. И снова стал смотреть, волнуясь, на то, как привратник ворочает чемоданы, грузя их на тележку.

— Господин Чехов, немедленно прекратите этот цирк, — сказал, повернувшись к компании, хорошо одетый блондин.

— Слушаюсь, — неохотно откликнулся Чехов.

— Никакой не раб, — кипятился Стенька.

— Заткнись.

— Мальчики, не нужно этого, — попросила проститутка, или кто она такая была.

Привратник покатил тележку к стойке.

— Вон тот сверху, это мой, осторожно, — проскандировал ему священник.

— Я осторожно. А это чьи же?

— Это вот его, — сообщила белесая-тусклая, указывая пальцем на вертлявого негра. — То есть наши.

— Нащи, — подтвердил негр. — Нащи как?

— Че-мо-да-ны, — по складам, громко, как глухому, объяснила белесая.

— Ше-моу-да-ни, — радостно повторил негр. — Я тэбиа лублу. Русски дьевушка самийе лучши! Я гарний хлопетс из анекдоута! Йобани хохлы! — и засмеялся раскатисто.

Священник неодобрительно посмотрел больше на белесую, чем на негра.

В этот момент верхний чемодан, принадлежавший священнику, свалился с тележки на ковер, и в нем что-то хрустнуло.

— Что ты делаешь! — возмутился священник и поспешил к чемодану. — Вот ведь доверился тебе, негодяй безрукий.

* * *

Дождь прекратился внезапно. Электронные футурологические часы в вестибюле показывали два часа пополуночи. Ольшевский застегнул пиджак и вышел в город.

Городом, правда, Белые Холмы можно было назвать лишь в ироническом смысле. «Русский Простор» являлся единственным в городе многоэтажным зданием. Остальные дома и домишки — неопределенного стиля, хотя кое-где новгородский неоклассицизм давал себя знать — состояли в основном из одного или двух этажей. Улиц было несколько, а мост имелся только один — через Текучку. У южной оконечности города Текучка сливалась с Вихрой, образуя стрелку. По северной границе города проходила дорога — от Вихры до Текучки — она-то и оканчивалась мостом. За дорогой, к северу, располагался хилый лес. Воды Вихры устремлялись на юг, по идее впадая либо в Волхов, либо в Ильмень — никто из местных толком не знал, во что именно. Народ вообще мало интересуется географией. Политикой гораздо больше. Политика — это сплетни, а в сплетнях больше приятной таинственности и подозрительности, чем в голых непререкаемых географических фактах. Народ любит таинственность.

Так рассуждал Ольшевский, направляясь спокойным шагом к стрелке. Три фонаря тускло освещали квартал, двери домов стояли запертые наглухо. Стражи порядка, как всегда, пережидали ночь, закрывшись в участке на севере города. Смотрят, небось, какой-нибудь пиратский диск.

Неприятная компания справа по ходу — человек пять устрашающего вида парней, ждущих жертву. Обычное дело в провинции. Ольшевский не удостоил их даже внимательным взглядом, даже издалека. И они почувствовали. Шпана всегда знает, куда можно соваться, а куда — себе дороже. Дойдя до стрелки, Ольшевский остановился у поручня смотровой площадки и некоторое время вглядывался в водную гладь, совершенно черную, без отблесков. Взгляд, погруженный во тьму.

— Противное место, — услышал он голос позади себя. — Глазом не за что зацепиться.

— Да, — ответил Ольшевский, не оборачиваясь. — Хоть бы прожектор поставили.

— Или пьесу.

— Как?

— Прожектор или пьесу. Пьесы тоже ставят. Как прожекторы.

Ольшевский вздохнул.

— Ничего не меняется, а, Милн? Ты так же глупо шутишь, как раньше, меня это так же раздражает. Зачем ты вырядился под клоуна?

— Под новоорлеанского джазиста.

— Ты, Милн, и в Новом Орлеане-то никогда не был.

— А ты, Ольшевский, с возрастом все ворчливее становишься.

Ольшевский повернулся и, сунув руки в карманы, оперся жопой о поручень. Милн оправил белый костюм и вытащил из кармана пачку сигарет.

— Куришь?

— Никогда не курил. И тебе это прекрасно известно.

Милн пожал плечами, закуривая.

— Перейдем на английский? — предложил он.

— Зачем?

— А чтобы ты мне не тыкал. Противно.

— Какой вы щепетильный стали, господин Милн, — заметил Ольшевский. Английский его был не менее безупречен, чем русский Милна. — Недотрога. Что за блядь вы с собой приволокли в гостиницу? Конспирация конспирацией, но всему есть пределы.

— Она не блядь, — возразил Милн. — Она учительница русского языка и литературы. Подрабатывает на стороне проституцией во имя благоустройства.

— Не верю я во все это, — сказал Ольшевский. — Все они учительницы, профессиональные виолончелистки, ученые с мировым именем — какую ни спроси.

— А вы бы проверили. Кому и проверять, если не вам.

— Вот и проверю. Как ее зовут?

— Валентина.

— А фамилия?

— Отказалась называть. Впрочем, возможно, я и не спрашивал. Зачем мне ее фамилия?

— Действительно.

— Перейдем на русский?

— Зачем?

— Из сентиментальности, — объяснил Милн. — Хочется говорить вам «ты».

— Валяй.

— Я-то одну только блядь приволок, да и то местную. А вот ты целую свиту притащил из Питера.

— Бросается в глаза?

— Еще как! Ассистент твой — это еще куда ни шло, ты ж у нас барин, без денщика за помидорами не выходишь. А вот с дружком его, и одной бабой на двоих — это что же? И баба-то какая-то странная. Как в полуобмороке баба.

— Отойдет еще, привыкнет. Ну, что ж, перейдем к официальной части?

— Перейдем.

— Собственно, единственное, что мне хотелось бы выяснить, — веско сказал Ольшевский, — это — откуда твое заведение обо всем узнало? Просто из любопытства. Все знают. Прямо как Малкин.

— С чего ты взял? И кто такой Малкин?

— Но ведь ты здесь.

— И что же? Ты ведь тоже здесь.

— Да. Но, может быть, мое-то заведение как раз ничего и не знает.

— Хорошая мысль, — заметил Милн. — Теперь развивай ее до логического конца.

— Да, но…

— Что?

— Твое-то заведение находится… в симпатизирующей стране.

— А твое?

— Что ты плетешь, Милн, — возмутился Ольшевский. — Я нынче в Питере обитаюсь.

— Знаю.

Ольшевский понял.

— Ах, даже так… — сказал он задумчиво. — То есть, ты хочешь сказать, что Демичев… вызвал — меня отдельно, и тебя отдельно.

— И права у нас тут с тобой одинаковые, — закончил мысль Милн.

— И ты уверяешь меня, что ничего не сказал начальству?

— Я в отпуске. Подозреваю, что ты тоже.

— Вот ведь подонок, — с чувством сказал Ольшевский.

— Кто?

— Демичев.

— Да, — подтвердил Милн.

— И когда же ты расскажешь обо всем своим?

— Это по обстоятельствам. Может статься, что и рассказывать-то нечего.

— А если есть? Про нафту-четыре, например?

— Расскажу как-нибудь. Представится случай. Нафта-четыре — миф.

— Ты думаешь…

— Ольшевский, опомнись, — сказал Милн. — Это русская паранойя. Из ископаемых в этом округе — бурый уголь. Земледелие — все больше из Финляндии. Золота нет, нефти нет, убытки есть. Нафта-четыре, повторяю тебе — миф. А убытков у всех своих хватает.

— А база?

— Да, обязательно, — Милн кивнул. — Приедем и будем тут базу строить, под Новгородом. Мы с остальными-то базами не знаем, что делать.

— А зачем строить — там уже есть. Наша.

— Видел.

— И что же?

— Это не база «ваша», а дешевый субсидированный цирк. Для второсортных акробатов и неудавшихся фокусников. Из всего стада истребителей взлететь могут только два — с пятидесятипроцентной вероятностью.

— Это просто наш русский бардак. Нужно будет — все взлетят.

— Это не русский бардак, это русский цирк. Очень похоже на американский, но с другой окраской. У нас тоже такие базы есть. Для вида и для престижа. И туристов водить. В операторской сидят четыре индуса и что-то программируют на компьютерах. Что именно — никто не знает, ни местное начальство, ни Пентагон, ни разведка, ни правительство, ни даже они сами. Но мы отвлеклись от темы.

— Да. Значит, Демичев вызвал нас обоих в частном порядке, как…

— Как старых друзей, — пояснил Милн. — Нас здесь как бы нет. Поэтому…

— Поэтому, — продолжил Ольшевский, — если он действительно задумал что-то грандиозно-глобальное, то нам следует либо сообщить в наши заведения прямо сейчас, либо нам зачтут, и спишут нас с тобой в расход.

— Не совсем.

— Почти.

— Дураками прикинуться мы всегда сможем, — задумчиво сказал Милн.

— Да. У тебя это особенно залихватски получается.

Помолчали.

— Ладно, — сказал Милн. — Шутки шутками, но что же все-таки этот гад задумал? Есть у тебя предположения, помимо того, на что он намекает?

— Есть, но какие-то… фантастические. Как и то, на что он намекает.

— Такие у меня тоже есть. А реальные?

— Хмм.

— У меня есть одно, — сообщил Милн полушутливым тоном.

— Выкладывай.

— Он делает все это с ведома Москвы. И, возможно, Вашингтона.

— Продолжай.

— Наверху договорились. В конфликтах нынче запутались решительно все. И пришло время сказать хоть какую-нибудь правду. Никто этого делать не хочет, боятся за карьеру и репутацию. Все хотят, чтобы это кто-нибудь за них сделал. Демичев предложил свои услуги.

— То есть, — сказал Ольшевский, — вся эта бодяга — только для того, чтобы ему по телевизору выступить? Так есть гораздо проще средства это организовать.

— Есть. Но, видишь ли…

— Да, вижу, — кивнул Ольшевский. — Не тот эффект. Телевизионные личности могут трепать языками, сколько им влезет, это никого не волнует. Нужно, чтобы трепал кто-нибудь значительный. Достойная теория, но — несерьезная.

— Почему? — заинтересовался Милн.

— Слишком стройно, слишком логично. Да и романтично. Нет, это не для сегодняшней политики. По-моему, тебе зря платят деньги, Милн. Где Демичев с тобой связался, если не секрет?

— Секрет, но ради тебя я на все готов, в том числе и на бесплатную выдачу секретов.

— Перестань кривляться. Так где же?

— В Лондоне.

— Черт знает, что такое.

— А что?

— Вот ведь повадились, — неодобрительно и серьезно сказал Ольшевский. — Областной голова — что он в Лондоне делал? Он что — министр, заместитель президента? Дипломат? Посол? Легендарный Шелест?

— Дочь в университет пристраивал, — сообщил Милн, хмыкнув, представив себе Демичева в роли легендарного Шелеста. — Неофициальный визит. У него две дочери. Одна во Флориде. Другая в Оксфорде. Увлечения молодости.

— Ясно, — сказал Ольшевский. — Ничего мы здесь с тобой не надумаем. Когда он обещал с нами связаться?

— Завтра.

— Утром?

— Вроде вечером. Дал нам день ознакомиться с городом. Ты мне вот что скажи, Ольшевский. Ты откуда родом? В смысле — в каком городе родился?

Ольшевский мрачно посмотрел на Милна и промолчал.

— Неужто? Фамилия у тебя польская…

— Польских фамилий в России невпроворот. Каждая десятая. Как в Америке.

— Это так. Прононс у тебя питерский, манеры тоже. Но все-таки?

— Милн, друг мой, у тебя ведь есть кое-какие обязательства, не так ли?

— Я ниже рангом. Люди, достигшие твоего уровня, обычно воспринимают обязательства несколько по-другому. Это как с законом. Закон есть — для среднего класса. Чтобы не зарывались. А для низов и высшего общества закон… тоже есть… но другой. Слегка.

— Ну тогда просто поверь мне на слово. Чтобы потом самому стыдно не было. И учительницу эту свою… убери куда-нибудь. Черт его знает, кто она такая.

— Нет, с ней как раз все нормально. Я позвонил в агентство, приехали двое мордатых, и привезли аж четверых девушек, на выбор.

— Позвонил?…

— С улицы. Что ж я, по-твоему, совсем идиот?

— С тебя станется.

Милн вдруг обиделся.

— Ты, Ольшевский, огрубел совсем на бюрократической почве, — сказал он. — Между прочим, из парижского предместья тебя вывел именно я. Живым и здоровым.

— Да, но прокололся в этом самом предместье именно ты, и трюк с проходом по тоннелю тебе в голову не пришел, и мне там пришлось за двоих отдуваться, иначе бы тебя там просто утопили бы. А на араба, замечу тебе, ты похож не больше, чем я. За еврея ты бы еще сошел. Ежели в Эфиопии.

Милн засмеялся.

— Ничего смешного, — отрезал Ольшевский. — Пошли в гостиницу, а то холодно что-то стало.

Милн бросил окурок в реку.

— Хоть бы тряпки переменил, — заметил ему Ольшевский. — Ходишь весь в белом, отсвечиваешь.

— Ты что ли не отсвечиваешь в своем прикиде, с галстуком, за восемь тысяч? Перестань ворчать.

* * *

Меж тем в четыре утра в «Русском Просторе» появились новые посетители — целых три семьи, с детьми от трех до восьми лет, в общей сложности десять детей, из которых семеро спали — кто на руках у родителей, кто в коляске, кто стоя, а трое бодрствовали и временами дрались — два мальчика и одна девочка. Привратник не знал, что и думать. Вид у семей был очень пролетарский, и родители вели себя так, будто ни разу до этого не бывали в гостиницах — озирались, шептали ругательства, приструнивали дерущихся детей, не решаясь ни на какие действия. В конце концов одного из глав семей послали на разведку. Привратник, прикидывавшийся — не спрятаться ли, поскольку вид скарба, который ему предстояло (или не предстояло?) волочить ему не нравился совершенно — вздохнул и вышел из тени, отбрасываемой экзотическим растением в кадке. Тут его разведчик, в коротковатых синтетических, возможно «выходных» брюках, и заприметил. Подошел смело, посмотрел робко, и спросил:

— Куда нам теперь?

Привратник почесал в затылке, пожал плечом, о ответил вопросом на вопрос:

— А вы надолго к нам? — будто от длительности пребывания зависело, куда им, гостям, теперь.

— На неделю, — робея еще пуще ответил разведчик, улыбаясь, показывая гниловатые зубы. — Понимаешь, мужик, тут жена моя выиграла лотерею. По телику слово угадала. Она им звонит, значит, а они ей — какое, значит, слово загадано? А она и говорит, значит, какое. И, значит, оказалось, что правильное слово она угадала. Все угадывали неправильное, а она возьми и угадай то, что нужно. У нее образование и все такое. Я-то что, я простой парень, душевный, поговорить там, или чего — всегда. А она с образованием. Я бы никогда не угадал.

— И что же? — спросил привратник. — При чем тут слово?

— А, слово-то? Да ведь как же. Угадала она слово-то, типа. И, значит, вот выиграли мы, а там три приза, и один приз нужно выбрать. Вот и выбрали — вот.

— Неделю отдыха в «Русском Просторе», — догадался привратник.

— Во-во, точно. Там еще был мотороллер, вроде американский, но мы американское не любим. Да и зачем нам мотороллер? Мотоцикл — это еще куда ни шло. А мотороллер-то зачем? Тем более американский.

— А как назывался мотороллер? — заинтересовался привратник.

— А хуй его… то есть, вроде… нет, не помню. Что-то типа Ветро, или Гетро.

— Веспа?

— Во, точно, Веспа.

— Это итальянский.

— А?

— Мотороллер Веспа — итальянский. Не американский.

— Да? А, блядь. Надо было взять тогда. Вот же ебаный в рот, а? А я думал — американский.

— А ещё что было?

— Где?

— Призы какие еще были?

— А! Да что призы. Мне бы лучше деньги, или сразу пару ящиков водки, — мужик засмеялся пригласительно, но привратник не разделил его веселье по этому поводу. — А тут вот — путевка эта, видишь ли. Жена говорит — мы никогда никуда не ходим, там, не ездим, на хуй. Так хоть, говорит, раз в жизни, на хуй. Чтобы как люди, значит, типа.

— Ясненько, — сказал привратник, тоскуя. — Ты, мужик, откуда? Из какого города?

— Я?

— Да, ты.

— Так ведь из Браватска мы.

— Из Браватска? Постой, постой. Это ж отсюда километров десять.

— Да, точно. Вот оттуда и приехали.

— На неделю?

— Да. Долго, да? А у вас здесь, белохолмённых, небось дорого все, а? Дорого?

— Дорого.

— Ну, это ничего. Я, если что, смотаюсь домой. Два часа туда, два часа обратно, если быстро хуячить. Принесу.

— Что ты принесешь?

— Ну, пожрать там, не знаю… Самогон у Витька поспеет — Витек хороший делает.

— А те что же? — спросил привратник, кивком указав на всех остальных, сгрудившихся у дверей.

— Да как же. Небось тоже что-то выиграли, вот и приехали. Да, так, мужик — куда нам теперь? Вот у меня бумажки эти…

Он вытащил из-за пазухи сертификат, рекламные проспекты, паспорт, газету.

— Вон стойка, видишь? — спросил привратник. — А за стойкой сидит девица-красавица. Вот она тебе, и остальным, все и оформит, и расскажет.

Да, подумал он, расскажет. Ну надо же. Звери лесные — костер бы в номере не развели. Пиздец номеру, вернее — всем трем номерам — пожгут, загадят, туалет забьют, а что не испортят — с собой унесут. Краны свинтят. Не повезло «Русскому Простору».

* * *

В баре гостиницы, который от вестибюля отделяла арка со стеклянной дымчатой дверью, никого, кроме Аделины, Эдуарда, Стеньки, и бармена не было. Бармен очень хотел спать. Аделина поплыла после первой же рюмки, и когда сперва Стенька, а затем и Эдуард, попытались препятствовать потреблению второй, Аделина на них наорала дико, залпом выпила вторую, и стала несвязно ругаться.

— Лин, ты чего… ты чего… — растерянно говорил Стенька.

Эдуард, у которого перед Стенькой было преимущество — он знал многие особенности поведения бывшей жены, в том числе ее неумение пить — помалкивал некоторое время.

— Вы мне карьеру загубили! — кричала пьяная Аделина. — Вы оба! Этот святым прикидывается, тот, сука, палач, ему все равно! Подонки! Ненавижу вас! Предатели! И папочка мой, чтоб ему провалиться, такой же, как вы! Ненавижу!

Эдуард снял пиджак, повесил его на спинку стула, расправил плечи, и встал.

— Не прикасайся ко мне! — закричала Аделина.

— Ты не трогай ее! — не очень уверенно влез было Стенька.

Но Эдуард отмахнулся от Стеньки.

— Пошли, тебе спать пора, — сказал он.

— Ты мне не указывай, сука! — крикнула Аделина.

— Не помочь ли? — предложил бармен из-за стойки.

— Подонок! — закричала на него Аделина.

Ухватив стакан с водой, она широко размахнулась, чтобы кинуть в бармена, но Эдуард схватил ее за запястье и стакан отнял.

— Уйди!

Эдуард присел, подхватил ее под ягодицы, перекинул через плечо, и распрямился. Она пьяно замолотила кулаками куда попало.

— Не уходи, я сейчас вернусь, — сказал Эдуард Стеньке.

— Ты…

— Нет, ты здесь посиди. Не волнуйся, это у нее вроде шока, но, в основном, алкоголь. Она очень плохо переносит алкоголь. Я положу ее на кровать, и она сразу уснет.

Стенька все равно попытался следовать за Эдуардом. Эдуард повернулся к нему, и в этот момент Аделина брыкнула ногой — и попала Стеньке по ребрам каблуком. Он схватился за ребра.

— Сиди, я сейчас, — повторил Эдуард.

Стенька присел на стул. Боль была совершенно адская — по какому-то нерву въехала каблуком Аделина.

Эдуард быстро прошел к лифту, поднялся на третий этаж, вынул контрольную карточку, и отпер дверь номера, отведенного Аделине.

Аделина слегка сникла. Он опустил ее на кровать, стянул с нее сапожки, и некоторое время постоял рядом в ожидании. Аделина поворочалась, злобно ворча, и вдруг вскочила и стала озираться. Эдуард молча показал направление. Она ринулась в ванную. Там ее некоторое время рвало. Затем в раковину полилась вода. Эдуард подошел к ванной.

— Разденься и спи, — сказал он, не входя. — И не вздумай никуда выходить. Мой номер справа от твоей двери, если нужно.

— Вот сдохну я этой ночью, вот всем будет хорошо, подонки, — сказала Аделина из ванной.

— Выживешь, — с уверенностью сказал Эдуард и вышел из номера.

* * *

Последними, к пяти утра, в «Русский Простор» в ту ночь прибыли мужчина и женщина — прибыли вместе, но номера у них оказались зарезервированы отдельно. Женщине было лет пятьдесят, и была она худая, в очках, причесана и одета с мещанской консервативностью. Мужчина выглядел молодо — чуть за тридцать, небольшого роста, в летнем костюме — возможно там, откуда он прибыл, было тепло и приятно.

В углу вестибюля крепко спал, свернувшись калачиком, внук Бабы Светы — Федька. Эдуард и Стенька, слегка подвыпившие (Стенька в большей степени) вышли из бара, остановились, и посмотрели на него.

— Жалко парня, — сказал Эдуард.

— Ничего. А что? Тепло, мягко, сухо. Я в его возрасте по сараям ночевал, а то и под открытым небом.

— Отнесу-ка я его к себе в номер.

— Это зачем же?

— Пусть поспит на хорошей постели.

— Ты… э… — Стенька подозрительно уставился на Эдуарда.

Эдуард посмотрел на Стеньку и рассмеялся.

— Вот ведь какие времена настали, — сказал он. — Непосвященные в сан — и те подозревают ближних в растлении малолетних. Могу к тебе отнести, или к Аделине.

— Времена-то настали, да, самые что ни на есть, — заметил Стенька. — Всё в Откровении описано, подробно.

— Так-таки и описано?

— Да.

— Что бывший муж Аделины — педофил, тоже написано?

— Возможно. Нужно бы перечесть.

— У тебя с собой?

— Что?

— Откровение.

— Это часть Библии. Последняя глава.

— Ага. Ну так Библия — с собой?

Стенька отвел глаза.

— Священник, тоже мне, — презрительно заметил Эдуард, наклоняясь и беря Федьку на руки. Федька заворчал, захныкал, задвигался, и прижался к лацкану Эдуарда щекой.

* * *

Сняв со спящего Федьки кеды и куртку, стащив с него штаны, очень грязные носки, и полный статики синтетический свитер, Эдуард уложил его и прикрыл одеялом. Федька перевернулся сперва на левый бок, потом на правый, потом на живот, и засопел.

Эдуард почистил зубы, подышал, выпил воды, и решил, что уровень алкоголя в крови слишком высок для немедленного отхода ко сну. Скинув одежду, он облачился в махровый халат, сунул в карман халата карточку для открывания дверей, и вышел в коридор.

Стенька сидел под дверью Аделины, дремал — почувствовав рядом движение, он встрепенулся и уставился на Эдуарда.

— Ты все-таки идешь к ней, — сказал он с укоризной. — Я так и знал. Ты подлец. А я вот не пущу тебя к ней. Она сейчас в таком состоянии…

— Много ты понимаешь в ее состоянии, — бросил Эдуард, направляясь к лифту. — Когда она в этом состоянии…

— Что? Когда она в этом состоянии, то — что? — Стенька следовал за ним по пятам.

— Мужчине лучше не соваться, — закончил мысль Эдуард.

— Так чего ж ты вышел из номера?

— Я иду купаться.

— Чего-чего?

— В бассейн наверху.

— Не ври.

— Пойдем со мной, посмотришь.

Стенька придержал дверь лифта, сонно и подозрительно глядя на Эдуарда.

— Ну, или-или, — сказал Эдуард. — Входи, или иди спать.

— Ты мне так и не объяснил ничего.

Эдуард схватил Стеньку за тощее плечо и втащил его в лифт. Двери закрылись. Стенька протер глаза. Есть в нем что-то библейское, подумал Эдуард, глядя на помытого и причесанного Стеньку. На кого-то он похож.

— Ты что, правда будешь в бассейне плавать? — спросил Стенька неуверенно.

— И тебе рекомендую. Освежает. Завтра похмелья не будет.

— У меня похмелья не бывает. И… э… плавок у меня нет.

— У меня тоже нет. Но там сейчас безлюдно, так что ничего страшного.

Лифтовую площадку от проходов пентхауза отделяла дверь с электронным замком. Эдуард сунул в замок всё ту же карточку — и замок щелкнул, отворясь.

— Я, пожалуй, пойду к себе в номер, — неуверенно сказал Стенька.

— Нет уж, — возразил Эдуард. — Я буду плавать, а ты меня будешь просвещать по поводу Откровения, православия, и всего такого. Да ты не бойся так. Вон, видишь, шезлонги? Садись.

Он скинул халат, разбежался, и нырнул в бассейн, освещенный только ночным контрольным фонарем.

Некоторое время Стенька стоял, озираясь, а затем все-таки подошел и присел на шезлонг.

— Нам тут, наверное, быть не полагается, — сказал он, когда Эдуард вынырнул.

— А?

— Не полагается нам здесь быть. Это для очень богатых. Это для тех, у кого здесь номера, бассейн.

— Скорее всего так.

— Вдруг кто-нибудь придет?

— Ну, в крайнем случае нас выгонят. Не хочешь окунуться?

— Нет.

— А ты окунись. Тебе понравится. Православному в бассейне купаться не возбраняется.

— Холодно.

— Неженка. Ладно. Посиди, я сейчас.

Он проплыл кролем до противоположного бортика, перевернулся на спину, приплыл обратно, рывком выскочил из бассейна, подобрал халат, и прилег на шезлонг рядом со Стенькой.

— Надо же, какое здание построили, — сказал Стенька. — И сколько придумок. А здесь вот, в пентхаузе — каждый номер, как отдельный, типа, домик. Интересно. Жалко, что пасмурно. Звезды здесь, наверное, очень яркие. Я никогда раньше в таких гостиницах не бывал.

— Ничего особенного, — заверил его Эдуард. — В Питере есть лучше гостиницы. Ты всё-таки скажи, Стенька… Зачем тебе Аделина? А? Чем она тебя привлекает? Образ мыслей у нее будущему священнику никак не подходит. Попадья из нее сам понимаешь какая. Изменять она тебе будет, если ты на ней женишься. Хлопот с ней не оберешься. Нет, дело не в деньгах — уж это я давно понял. Про тебя. Никогда бы не подумал, но — ты меня убедил. Но — в чем же?

Стенька улыбнулся — искренне.

— Не понимаешь?

— Нет.

— Ты, Эдуард, в любовь не веришь совсем?

— Верю. Но все равно не понимаю.

— Аделина — она хорошая. Ее испортили — и окружение, и…

— И я.

— И ты. Но она все равно хорошая очень.

— Скрытный ты какой, Стенька. Посмотришь — простой парень, без затей. А на поверку выходит, что ничего из тебя не вытянешь, если речь не о православии. Про православие ты можешь часами языком трепать. А все остальное — под замком. Это я в тебе уважаю. Честно.

— Сколько мы здесь пробудем?

— Ты уже спрашивал.

— А ты не ответил.

— Не знаю я. Что ты переживаешь. Здесь тебя накормят, согреют. Вода всегда есть. И никто нас здесь не ищет. Завтра, то есть сегодня, через час примерно, посмотрим по телевизору новости, многое узнаем.

— Да, наверное. Что-то ты мне такое в баре давеча говорил…

— Тише.

— А?

— Тише! — шепотом, но значительно, сказал Эдуард, прикладывая палец к губам. — Замри.

Дверь номера Семнадцать Ка, в десяти метрах от них, медленно отворилась. Из двери вышла Нинка — растрепанная, с глупой улыбкой на лице. Тихо прикрыла дверь. Не заметив Эдуарда и Стеньку, сидевших в глубокой тени, она направилась неровным шагом к лифтам.

Переждав некоторое время, Эдуард встал и сунул руки в карманы халата.

— Это…

— Это регистраторша, — пояснил Эдуард.

— Она вернется сейчас? Она спустилась что-нибудь взять там, в вестибюле?

— Нет. Тише. Я не знал, что здесь кто-то есть.

— Не знал?

— Представь себе — не знал. Сиди, молчи, не двигайся.

Стенька с удивлением и испугом смотрел, как Эдуард ловко, со знанием дела, лезет вверх по стене отдельного домика-номера. Добравшись до крыши, Эдуард перекатился на нее и бесшумно по краю добрался до угла. Вскоре он вернулся, лег на живот, снова перекатился, повис на руках, и спрыгнул вниз, мягко приземлившись.

— Какая-то дура чернявая там, из хачей, — сообщил он. — И здесь без них не обошлось.

— Смотри!

— Тише!

— Смотри!

Эдуард круто обернулся. В темном небе засветилось какое-то непонятное зарево. Эдуард кинулся к лестнице, ведущей на смотровую площадку. Подскочил к перилам. В этот момент раздался звук, похожий на гром. И стих. Стенька присоединился к нему.

— Это в Новгороде? — спросил он.

— Нет. Новгород — вон там, — Эдуард показал рукой. — Вон, где огни, видишь? А вон там, — он показал рукой, — это… не знаю, что такое. Похоже на взрыв.

Они подождали еще некоторое время. Было тихо.

* * *

Номер освещался только телевизионным экраном. Нежась в постели, Милн гладил Валентину по блеклым волосам, приговаривая:

— Льитература хорошо. Лублу льитература.

Изображение на экране потеряло вдруг фокус, мелькнуло, и исчезло. Черно-белый песок со статикой. Милн недовольно поморщился, пошарил рукой, нащупал на прикроватном столике пульт управления, и переключил канал. Из Москвы показывали какой-то хоккейный матч, возможно в записи. Милн еще раз переключил канал. Моложавый, старомодно одетый в кожу с цепями, со старомодно длинными непричесанными волосами, рокер исполнял песню.

А любовь твоя мне кайф и счастье, Я по травам приду к тебе завтра. Поле, красивое поле! Трактор, его не жаль! Травы, синие травы! Почва — она правомочна! Буду я бегать по травам А также по ярким дубравам, Едкий, как керосин. Хочешь знать — у меня спроси.

Милн переключил телевизор на прием хоккея.

— Хотчеш занать — у менья проси.

— Не так, — сонно откликнулась Валентина. — Хо-чешь з-нать. Спать.