"Михаил Булгаков. Сорок сороков." - читать интересную книгу автора

выселят. Смею вас заверить. Я перенял защитные приемы в обоих лагерях. Я
оброс мандатами, как собака шерстью, и научился питаться мелкокаратной
разноцветной кашей. Тело мое стало худым и жилистым, сердце железным, глаза
зоркими. Я - закален.
Закаленный, с удостоверениями в кармане, в драповой дерюге, я шел по
Москве и видел панораму. Окна были в пыли. Они были заколочены. Но кое-где
уже торговали пирожками. На углах обязательно помещалась вывеска
"Распределитель №..." Убейте меня, и до сих пор не знаю, что в них
распределяли. Внутри не было ничего, кроме паутины и сморщенной бабы в
шерстяном платке с дырой на темени. Баба, как сейчас помню, взмахивала
руками и сипло бормотала:
- Заперто... заперто, и никого, товарищ, нетути!
И после этого провалилась в какой-то люк.

Возможно, что это были героические времена, но это были голые времена.



ПАНОРАМА ВТОРАЯ: СВЕРХУ ВНИЗ

На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский
день. Это была высшая точка - верхняя платформа на плоской крыше дома
бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва
лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над
ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки
сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто,
как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он
задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало,
как ворчит грозно и радостно чрево больших, живых городов, но снизу сквозь
тонкую завесу тумана подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб,
но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко
до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства.
- Москва звучит, кажется, - неуверенно сказал я, наклоняясь над
перилами.
- Это - нэп, - ответил мой спутник, придерживая шляпу.
- Брось ты это чертово слово! - ответил я. - Это вовсе не нэп, это
сама жизнь. Москва начинает жить.
На душе у меня было радостно и страшно. Москва начинает жить, это было
ясно, но буду ли жить я? Ах, это были еще трудные времена. За завтрашний
день нельзя было поручиться. Но все же я и подобные мне не ели уже крупы и
сахарину. Было мясо на обед. Впервые за три года я не "получил" ботинки, а
"купил" их; они были не вдвое больше моей ноги, а только номера на два.
Внизу было занятно и страшновато. Нэпманы уже ездили на извозчиках,
хамили по всей Москве. Я со страхом глядел на их лики и испытывал дрожь при
мысли, что они заполняют всю Москву, что у них в кармане золотые десятки,
что они меня выбросят из моей комнаты, что они сильные, зубастые, злобные,
с каменными сердцами.
И спустившись с высшей точки в гущу, я начал жить опять. Они не
выбросили. И не выбросят, смею уверить.
Внизу меня ждала радость, ибо нет нэпа без добра: баб с дырами на