"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

Волгиных. Под навесом, возле раскрытого хлева, Маня торопливо доила корову.
Трехлетний Витька, цепляясь за ее подол, смотрел на небо. В сторону
Залесского, под белесыми, тающими в синеве облаками, рядом с лохматой
расползающейся тучей, плыли двумя треугольниками самолеты.
- Наши! - сбегая с крыльца, определил Шурка. Он распахнул мелко
дрожавшую калитку, и во двор кучкой протиснулись овцы. Двух не хватало.
Шурка вышел на улицу, и в раскрытое окно кухни долетел его ласковый
голос:
- Бар-бар-бар-бар...
Василиса Прокофьевна суетилась у печки. Она была, как прибежала с поля,
в порыжевшей вязаной кофточке, в запыленных мужских ботинках. Синий платок
съехал на затылок, открыв растрепавшиеся волосы.
На табуретке у окна, с узелком и серпом на коленях, сидела несколько
полная для своих тридцати лет Марфа Силова, жена председателя сельского
совета. На загорелых щеках ее рдел темный румянец.
У порога стояла Лукерья Лобова - соседка Волгиных. Она принесла
Василисе Прокофьевне сито и, разговорившись о полевых работах, никак не
могла уйти: "несколько раз толкала дверь и опять закрывала ее. Взглядывая то
на хозяйку, то на Марфу, Лукерья с тоской в голосе говорила, что работы
много, а толку мало: без мужиков и комбайнов с такими хлебами не управиться.
Василиса Прокофьевна торопилась. Сегодня женщины решили не уходить в
лунные ночи домой, работать на поле круглые сутки. Нужно было успеть
засветло сбегать к председателю и договориться об этом.
- Комбайны, говоришь? - переспросила она, смазывая сковородку. - Кто же
спорить будет? Комбайном-то враз бы отмахали, да видишь, время какое.
Сказывают, трактора-то приспособили немца бить. И слава тебе, господи...
пожалуйста!
Толкнув сковородку на красные угли, она обернулась к Лукерье, вытерла
руки о фартук и вытянула их перед собой - жилистые, потемневшие от солнца и
пыли.
- Мы, соседушка милая, и на этих вот тракторах выдюжим.
- А не выдюжим ежели? Ведь и я-то, Прокофьевна, завить, в работе не
последний человек... Посмотришь на хлеба - душа ноет.
В печке зашипело: из глиняного горшка на горящие угли сползла пена.
Василиса Прокофьевна отодвинула горшок.
- Выдюжим, - глядя на огонь, проговорила она сурово.
И, помолчав, добавила тихо, как бы убеждая самое себя:
- Еще как выдюжим-то! Катя сказывала, в случае чего ее комсомол забудет
и про сон, а в поле ни одного колоска не оставят...
- Чайка скажет - от слова не отступится, - поддержала Марфа.
Лукерья улыбнулась.
- Чайка-то - это конечно. Да что-то давно не видно ее у нас. Забывать
стала.
- Милая мои, да я мать ей, и то с месяц прошло, как виделись, - сказала
Василиса Прокофьевна, сердито переворачивая кончиком ножа шипящие лепешки.
- Что ж, выходят, она и мать забыла? - Взгляд ее с лица Лукерьи
перебежал на Марфу. - Мы вот об одном колхозе горюем - не управимся, а ей о
всех колхозах забота. Да еще ученья эти... Ни в гранатах, ни в винтовке ни
одному парню уступить не хочет. Где уж теперь ее увидишь!..
Она тяжело вздохнула. От последней встречи с Катей в душе у нее остался