"Николай Зотович Бирюков. Чайка " - читать интересную книгу автора

Дзиндзи-взи... Дзиндзи-взи...
А голова болит, точно на нее надели раскаленный обруч. Наверное, за
день солнцем нажгло, а может, оттого, что ночь без сна провела - сначала с
гостями, за столом, потом с Федей на крыльце, а остаток ночи о Кате все
думала. Мысли давние, в душе переболевшие, - боль и мечта материнская.
...Было это незадолго перед войной. Обняла она дочь и слез не сдержала.
"Катенька, все ты в работе и в работе, ни выходных, ни воскресенья не
признаешь. Неужто у тебя и семьи не будет?" - "Не знаю, мамка, - улыбнулась
Катя. - А зачем мне семья? У меня весь район семья". За сердце, как заноза,
зацепили тогда эти слова Василису Прокофьевну. "До каких же пор так будет? -
думала она. - Соловей не человек - пичужка, и то: родится - молчит, а пора
стукнет - петь начинает. И так все на свете. Человек же, будь то парень или
девка, когда за двадцать перевалило и один бобылем остался, - это ведь вроде
растения без цвета, без семени. Ладно, ежели бы изъян какой был, тогда еще
туда-сюда, а то ведь девка в соку, в таком цветении - чью хочешь жизнь
украсит". - "Стрижу все ясное небушко - крыша, а он, глянь, под застрехой
нашего сеновала место облюбовал и гнездо свил, - сердито возразила она
дочери. - Лета прибавляются человеку не без смыслу - перемены в жизни
требуют". Катя засмеялась: "Перемен ищут, мамка, если то, чем живешь,
наскучило. А разве я скучно живу? Скажешь, Маня веселее? Не думаю".
По глазам ее было видно, что говорила она серьезно, убежденная в своей
правоте, и Василиса Прокофьевна не стала продолжать разговор. А на душу
легла обида: считала, что Катя обкрадывает не только себя, но и ее.
Подержать бы на руках внучонка от нее, полюбоваться им, вынянчить, и тогда
бы старое материнское сердце успокоилось, сказало бы: "Все есть. Ничего
больше мне не надо от жизни. Была она жестка смолоду, да под старость не
поскупилась, сполна все радости выплатила, которые человеку от бога изведать
положено". Война притупила эту обиду, спрятала ее в глубь души, а минувшей
ночью почему-то опять эта обида наверх поднялась. Может, потому, что механик
очень приглянулся и не раз за ночь подумалось: "Вот бы зять, лучшего и
желать не надо".
И еще эта звезда, что камнем вниз полетела... Как вспомнишь о ней,
словно кто шилом в сердце кольнет. "Не жильцы те на свете, которым в глаза
звездный свет перешел. Ой, не жильцы! Время-то какое, господи! Многие теперь
не жильцы".
Дзиндзи-взи... Дзиндзи-взи...
Комсомолка остановилась так неожиданно, что Василиса Прокофьевна чуть
не зацепила ее пяток косой.
- Что, милая?
- Заело! - потрогав лезвие, раздраженно вскрикнула девушка. Она
побежала к канаве, возле которой, оттачивая косы, сидел дед Василий, а
Василиса Прокофьевна заняла ее место. Старик Семен шел легко, точно
приплясывая. Коса его плавно описывала полукруги. Покорно и будто вздыхая
падала на землю рожь.
- Тянись, Прокофьевна! - крикнул он.
- Тянусь, Семен, изо всех сил тянусь, - отозвалась она и оглянулась.
Позади нее, стиснув зубы, шагала незнакомая ей девушка.
Дзиндзи-взи... Дзиндзи-взи... - ритмично пела ее коса.
Из-за плеча этой девушки виднелось посеревшее лицо Даши, дочери Лукерьи
Лобовой. С утра она взялась горячо, а сейчас, видно, взмахивала из последних