"Алексей Биргер. Тайна взорванного монастыря " - читать интересную книгу автора

наших краях каждый второй из его поколения через лагеря прошел. Хотел за
помощь его отблагодарить, а он...
Миша вспоминал ту историю, когда Севериныч своим враньем и небылицами
запутал все дело так, что просто удивительно, как нам вообще удалось его
распутать. Правда, вся путаница, которую он устроил, в итоге действительно
оказалась только к лучшему, ведь не возьмись он врать напропалую, и не
возникло бы улик против преступников, которые задергались просто жуть, и
веселья под конец он нам, во всяком случае, доставил немало.
- Так ведь пуганая ворона и куста боится, - возразил Севериныч. -
Однако ж, за добро спасибо. Разве я не ценю?
- Так вы сидели? - вмешался я. - За что? Когда?
Этот кусок биографии Севериныча оказался для меня полной
неожиданностью. Никогда, ни полсловечком во время всех своих бесконечных
рассказов, не упоминал он о том, что несколько лет провел в лагере, далеко
на севере. Видно, крепкий засел в нем страх, что все это может повторится.
- Сидел, - усмехнулся смотритель. - Говорят же, что от сумы да тюрьмы
не зарекайся. За что? Да ни за что, сам слышал. Полностью реабилитирован как
безвинно пострадавший по ложному обвинению. А когда... Давно это было, очень
давно. Можно сказать, в другой жизни... А во всю эту писанину я не очень
верю, - он кивнул на анкету, которую заполнял Миша. - Станет мне государство
пенсию прибавлять!
- Трудно будет, - признал Миша. - Но мы постараемся.
- Так какое у вас все-таки было ложное обвинение? - настаивал я.
- Все в деле написано, в этих бумажках, - ответил Севериныч, махнув
рукой.
- За длинный язык его притянули, за что же еще, - сообщил вместо него
Миша. - Аккурат после войны угораздило его взять и вякнуть, что, - тут Миша
торжественно зачитал по одному из протоколов, - "вел антисоветскую
пропаганду, клевеща на советский гимн и флаг и призывая к террористическому
акту лично против товарища Сталина..." Да это ж вообще расстрельная статья,
по тем временам. Скажи спасибо, что в живых остался.
- Вот еще, "спасибо" говорить! - то ли в шутку, то ли всерьез обиделся
Виссарион Северинович. - И вовсе не так я сказал, это они все переврали. Я
сказал, что "этими палочками только барабанную дробь на наших животах
выбивать"... Понимаешь, - повернулся он ко мне (он взволновался, и последнее
слово прозвучало у него с совсем выпуклым нашим окающим говорком,
приблизительно так: "Понима'шь"), - тогда с колхозниками расплачивались не
живыми деньгами, а трудоднями, палочки ставили в учетных тетрадках, кто
сколько трудодней наработал, а потом эти палочки подсчитывали и
соответственно продукты выдавали. Вот, значит, я как получил осенью один
мешок дрянной картошки, за все-то мои труды, так не выдержал и ляпнул. Ведь
как мешком картошки всю зиму прокормиться? Правда, - тут он хитро
улыбнулся - видно, природа брала в нем свое, - я ещё добавил: "Такой бы гимн
Советского Союза получился - сам бы товарищ Сталин обрадовался!" А какая-то
сволочь возьми и стукни! А они, значит, из этой фразы стали всякие смыслы
вытягивать, чтобы меня под террористическую статью подвести. Это уж потом
разобрались, в пятьдесят шестом году, спустя семь лет. А теперь, значит,
мне, может, и деньжат перепадет.
- И вы так все семь лет на севере и были? - спросил я.
- Нет, - ответил он. - Первые два года я был здесь. Ведь вокруг нас в