"Сол Беллоу. Между небом и землей" - читать интересную книгу автора

мнению, должность в бюро путешествий. Обозвал меня идиотом, мы чуть не год
не виделись. Потом они с Айвой подстроили примирение. С тех пор отношенья
вполне ничего, несмотря на его взгляд на мои занятия и образ жизни. Он
больше не возникает, впрямую не пилит меня, сдерживается. Но так и не
усвоил, что мне претят его расспросы. Иногда бестактные, а то и невежливые.
Почему-то он не в силах переварить тот факт, что член его семейства может
жить на такие гроши.
"Ну как? Тебя еще не повысили? И сколько же ты выколачиваешь? Может,
подкинуть деньжат?"
Я постоянно отказываюсь.
Но так как я с мая сижу без работы, он теперь усиленно на меня
наседает. Взял манеру присылать солидные чеки, хоть я их тут же отсылаю
обратно. В последний раз он сказал: "А я бы лично взял, ей-богу. Зачем
выпендриваться. Братец Эймос не такой. Вот попробуй как-нибудь, предложи мне
денег и увидишь, откажусь я или нет".
Месяц назад мы были у него (он без конца нас приглашает ужинать,
считая, видимо, что мы голодаем), и он устроил такую сцену, когда я
отказался от тряпок, которые он мне совал, что Айва наконец шепотом
взмолилась: "Ну возьми, Джозеф, ну что тебе стоит, подумаешь!" И я сдался.
Долли, моя невестка, женщина хорошенькая, следит за фигурой,
пышногрудая, но это ничего, даже красиво. Роскошные темные волосы она
зачесывает наверх, чтобы выгодней демонстрировать шею. Шея, надо сказать,
прелесть. Я всегда заглядываюсь на эту шею. Кстати, ее унаследовала моя
пятнадцатилетняя племянница Этта. В изгибе женских шей для меня чуть не
главный секрет их обаяния. Легко могу понять пророка Исайю, высказавшегося
по этому поводу: "...за то, что дочери Сиона надменны, и ходят, подняв шею и
обольщая взорами, и выступают величавою поступью, и гремят цепочками на
ногах, Оголит Господь темя дочерей Сиона, и обнажит Господь срамоту их"
(Книга пророка Исайи, 3, 16-17.).
Удивительно, как мы с ним совпали при такой несхожести склада. Именно
шея эта поднятая, утонченность в сочетании с грубой древней механикой
деторождения долго отождествлялись для меня с женственностью. Но тут
параллель, правда, и кончается, лично у меня эта женская двойственность
отнюдь не вызывает мстительной ярости, в чем я с удовольствием и признаюсь.
С племянницей у нас отношенья неважные, тут застарелый антагонизм.
Родители наши были небогатые люди. Эймос смачно рассказывает, какие он
претерпел лишения, как его в детстве плохо одевали, как мало мог ему дать
наш отец. И они с Долли приучили Этту смотреть на бедность не как на беду, а
как на признак неполноценности, считать, что ее, дочь богатого человека,
отделяет пропасть от тех, кто еле-еле перебивается в обшарпанной квартире,
без слуг, ходит в затрапезе и настолько лишен чувства собственного
достоинства, что залезает в долги. Она предпочитает материнскую родню. У
кузенов машины и дачи. Перед такими мной не пощеголяешь.
Несмотря на этот антагонизм, я до последнего времени пытался повлиять
на девчонку, посылал ей книжки, дарил на день рожденья пластинки. На крупный
успех я, конечно, не надеялся. Но когда ей было двенадцать лет, подрядился
было ее натаскивать по французскому, рассчитывая тем самым перекинуться на
еще кое-какие предметы. (Эймос, естественно, хотел дать ей хорошее
образование.) Я провалился. Мои миссионерские порывы были разоблачены, когда
я не успел еще втереться в доверие. Она сказала матери, что я учу ее "всяким