"Лидия Авилова. Пышная жизнь" - читать интересную книгу автора

надоедят ей, то приподнимется и так взглянет на них, что они
оробеют и оставят ее в покое.
Дед возьмет шапку и уйдет.
А Любка стоит и смотрит на мать. Видно по глазам, что думает
о чем-то, хочет понять: почему же она постылая? То-то дура мать!
В город в прислуги собирается...
Любка не имеет понятия о том, что такое город и что такое
прислуга, но она знает, что это что-то недостижимое, призрачное.
Это не хуже ее чепца, нитки из бисера и даже зеленой пуговицы.
Вот куда метит ее мать! Невольно сквозь напускную презрительность
в душе Любки шевелится уважение к матери. Она даже немного робеет
перед ней. Вот если бы Матреше вздумалось когда-нибудь приласкать
Любку!
Когда Любке этого бессознательно хочется, она только
стыдливо смеется.
Кто-то научил Любку новому слову. Оно короткое, звонкое, и
Любка не знает, что оно скверное. Теперь все ее спрашивают:
- Кто твоя мать?
И она отвечает радостно и отчетливо.
Матрена услыхала и принялась бить ее так, что дед с бабкой
насилу отняли.
- Кто научил? - допрашивала Матреша.
Но Любка заупрямилась или забыла. Она отвечала:
- Сама выдумала.
Матреше сказали, что если Аким умер, то его пачпорт перешлют
в волостное правление. Она часто ходит узнавать, нет ли пачпорта,
и всегда бежит назад в слезах, вытирая лицо фартуком.
Чтобы испугать ее и посмеяться над ее страхом, кто-нибудь
изредка сообщает ей, что Аким "объявился", сидит у себя дома и
сейчас пришлет за ней.
- Врешь! - говорит она, а сама бледнеет и хватается за что
попало, чтобы устоять на ногах.
- Увидишь, как вру. Сидит. В окно смотрит.
Ужас и отчаяние придают Матреше силы.
- Убью я его! - говорит она холодно и спокойно.
Ее дразнят.
- Сам он тебя раньше убьет. Не слепой и люди не без языка.
Эти шутки дорого обходятся Матреше. Даже когда она
убеждается, что над ней насмеялись, она не скоро приходит в себя
и, крутя пальцем у левой стороны груди, уверяет, что у нее тут
что-то оторвалось и покатилось.
Стоит зной, какого уже давно не было. Земля сохнет и
трескается. Над деревенской улицей не опускается пыль, а так и
держится в воздухе, а на дороге она глубокая, мягкая, горячая. В
ней роются куры и садятся в нее, распустив крылья. Кроме кур, на
улице никого больше нет. Даже собаки попрятались в тень. Солнце
описывает по небу свой самый большой путь и уж как заберется с
утра в вышину, так и льет оттуда светом и жаром до самого вечера.
Пруд стал мелкий и ушел от берегов. Из колодцев стало трудно
доставать воду, а все обычные лужи и трясины так высохли, что от