"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

Наконец, выползла из перин опухшая молодка Сарка и, вытащив из
аквариума младенца, загукала на иврите с немецко-английским акцентом: "А где
наш папа? Папа-папулечка, где ты? Доброе утро, а вот и мы" - на часах было
пять вечера. "Вот это кульбит! Вот так ловко!" - мстительно ухмылялась я в
лицо нокаутированной вечности. Папуля, страшно почёсываясь и зевая,
вышатывался навстречу заходящему утреннему солнцу. В пролетарской душе
честно зарабатывающей на хлеб гладильщицы зрел антисемит. Захлопало,
затопало, заголосило, ожили и зажурчали сливные бачки, радуясь новому дню.
Семейство засобиралось сумерничать. Извлекались нарезанные батоны и мазались
хумусом - местной разновидностью повидла из особенного гороха без сахара.
Дети были похожи на советских школьников - из тёмного низа выбивался светлый
верх и безнадёжно заправлялся опять. Должно быть, они были обречены на жизнь
по звонкам и вечную телефонную верность родительскому о-кей.

Вечный приют.

Приснился сон, будто пришла пора рожать, и я в комнате - тихой, чистой,
просторной, с высокими потолками и белыми стенами. Вместе со мной ещё одна
женщина, уже родившая ребёнка. Она не молодая и не ухоженная - видавшая
виды, а младенец - чудесный и даже, как будто, светится. Я любуюсь им и
верю, что и у меня будет такой же. Собственно, я уже принесла его, и нужно
только правильно совершить церемонию рождения. И вот приходит акушерка -
милая, добрая, всё понимающая, и мы приступаем... Но тут распахивается дверь
и вваливается толпа орущих, ругающихся людей. Они торгуются о чём-то,
толкаются, подминают собой всё здесь приготовленное - такое важное...
Акушерка исчезает, и я кидаюсь выгонять их. Кричу чужим голосом, делаю
свирепое лицо, как дети корчат страшные рожи. Наконец, они обращают на меня
внимание, мол, это ещё что? Куражатся, специально разбрасывая моё... Тут я
кричу ещё страшней, глядя на себя со стороны с изумлением, и они, похоже,
пугается, отступает, все теснятся в коридор, и тут я теряю своего ребёнка,
бросаюсь на них, и главный говорит, мол, ладно, бери - и протягивает мне
свёрток...

Потом сон сминается в другой, и в нём я - на крыше высокого дома.
Площадка крыши - метровый квадрат, и дом качается, как стебель на ветру, и я
знаю, что спасение - в полёте. Знаю, что умею летать, и нужно только
вспомнить, сосредоточиться и не бояться, как в воде... Я отталкиваюсь от
крыши и опираюсь на волну воздуха. Она не так ощутима, как вода, но я
чувствую её, и это чувство - единственное, что держит меня высоко вверху. Я,
как будто, слышу воздух, страх проходит совсем, и я, вначале неловко, а
затем всё уверенней управляю полётом, стремясь подальше от людных мест.
Светает, я покидаю город и спускаюсь к лесу, который кажется мне большим и
дремучим...

Необитаемый, почти круглый песочный островок в обрамлении серебряного
свечения ив, лунного даже под полуденным солнцем, возник вопреки, как и всё
хорошее в прежней моей жизни. Добираться нужно было двумя автобусами. Первый
долго полз между бесконечными пыльными заборами заводов к центру, где
асфальт дымился с утра, а навстречу ему дымилось рыжее металлургическое