"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

Что, так сложно подойти к телефону и произнести простенькую молитву, мол,
всё хорошо, помню, люблю, верю? Какие, чьи страдания искупят муки ожидания
одного слова по телефону? Кому хорош календарь от ужасного мгновения? Что
было с Марией у ног распятого сына? Не помните... не знаете... - нехорошо,
господа супермены... ох, нехорошо в нашем датском семействе.

Я поглядываю на часы в надежде на свои минуты... Император Август,
говорят, оттяпал себе лишний день - тридцать первый. Должно быть, был
понаглее прочих - как говорили в Энске: "Умел жить". В шкатулке лежит
календарик за девяностый год, похожий на отстрелянную гильзу. Да, ну и
времечко было тогда - ужо нагулялось в дикой вольнице, сметая условности и
порядки, играя границами и судьбами. Тысячи ошалелых энчан приземлялись с
желудками, переполненными дармовыми самолётными обедами, не понимая, что в
Иерусалим нужно восходить, оставляя у его подножия старые иллюзии. "Мы, Хомо
Сапиенсообразные, с давними традициями несения культуры в массы, будем учить
вас жить, а вы помогите нам материально." ...Впрочем, все хороши - перед
вечностью.

Я утюжила рубашки в маленькой, похожей на тупик, комнате. Рядом, в
кроватке лежал на животе большой флегматичный младенец. Он, бедняга, утопал
в лужице из своей слюнки и тихонько поскуливал от безнадёги. Его мамаша и
папаша дрыхли уже третий час, зарывшись в несвежую берлогу, и "от сытости и
лени, превозмочь себя не мог", возможно, спросонья зачинали нового младенца:
десятого или девятого - не всё ли равно... перед вечностью, истекающей
слюнкой... Семейство жило в лучшем районе Иерусалима - в старой тенистой
Рехавии. Теперь здесь еще обретались немногие из оставшихся
пионеров-сионистов с квартирующими внуками, но преобладали евреища из
бруклинского филиала местечковой эры. Мой ранний иерусалимский период был с
видами на тот же Энск, но в неком историческом контексте. Со смотровой
площадки у утюга было видно откуда бежал мой дедушка Наум и почему он не
спас меня от печальных размышлений у гладильной доски.

Хозяйка Сара смотрела сны со своим Хаимом, перевязанным святыми
ремешками. Я, жалостливо вздыхая, ставила утюг и вела осушительные работы у
молодого сородича по камере. Квартира была в трёхэтажном доме. Вход - в
салон с американской кухней, то есть, помещение, объединяющее коридор,
гостиную, кухню - короче, полезная площадь, где при случае можно ещё
потесниться, чтобы найти местечко... Далее - коридорчики, через которые
можно пронести только складные кроватки в спаленки, в которых матрёшечное
семейство собирается в своей наиболее совершенной ипостаси - во сне.

"Сарка - жуткая неряха" - звучал в моей голове припев к философским
куплетам. Действительно, то, что я утюжила щербатым "Филипсом" на
плешивостях паленой и кособокой доски, не имело ни формы, ни цвета - только
запах: пахло убожеством души и нищетой мыслей. Универсальная американская
идея совмещения плиты с телевизором - для Хомо, переваривающего информацию с
помощью желудочного сока, материализовалась в праотечестве частично:
недоставало, например, светильников на потолке - на шнурах болтались
лампочки, вздёрнутые под потолок в чёрных пластиковых мешках. Они
безжалостно освещали улепётывающее в иллюзорные норы еврейское местечко.