"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

вовлекая других в беспредел своих переживаний и не позволяя безответственно
увлечь себя из своей судьбы. Так я понимаю "не убий" - в осознании себя -
своей природы и судьбы, когда физическая жизнь - только частность, не
исчерпывающая целого - с его баобабом и сундуками - планеты, летящей среди
иных.

***

Мы сидели по горло в воде под перевёрнутой лодкой, устроив себе
волшебный грот, из которого можно было вынырнуть под ослепительное солнце, а
можно было вернуться в зелёный сумрак и прохладу зазеркалья. Поднырнуть и
восхищённо распахнуть глаза, обращённые друг к другу в общем понимании. Мы
были счастливы тогда вместе.

Прошло много лет и много мучительных недоразумений, когда мы надолго
переставали понимать друг друга, но островок, где мы были счастливы,
остался. Теперь это наш вечный приют, куда можно прийти врозь или даже всем
вместе и отдохнуть от одиночества, неизбежного для осознающих себя. Вечный
приют... - без Воланда, созданный нами, материализованная иллюзия, наше
творение, когда, быть может, мы сумели ощутить Божий замысел.

***

Впервые прочесть роман Булгакова удалось, когда мне было почти
тридцать. Прежде перепадали лишь какие-то самодельно отпечатанные отрывки
вперемешку с невнятными слухами. Тогда мы читали Фолкнера, Воннегута - всё,
что печаталось в журнале "Иностранная литература", который переплетали,
превращая в домашнюю библиотеку. Из "иностранки" узнавали фамилии, как-то
пытались искать литературу, плохо понимая, что руководит нами - просто
потому, что иначе "не может быть никогда".

Книжные страсти в начале восьмидесятых достигли своей кульминации.
Художественная литература резко подорожала и исчезла с прилавков.
Единственным источником стали спекулянты и "макулатура", то есть ненужная
бумага (20 кг) менялась на талон в специальных пунктах, и по этому талону
можно было купить определённую книгу. Страну охватила макулатурная
лихорадка. Всё катилось к чёрту, а народ азартно охотился за талонами,
пересчитывался в очередях, перетаскивал на себе тьмы бумаги, безропотно
принимая всё более изощрённый информационный беспредел. Помню, у
четырёхтомника Джека Лондона было два вида обложки: серая и голубая.
Возможность выбора множила страсти, которым взрослые и очень занятые люди,
обременённые множеством проблем, отдавались куда полнее, чем их дети,
собирающие "плиточки" - керамические квадратики, которыми облицовывали
дома - тогдашние заменители фантиков. В особой цене были книги Дюма и
плиточки глубокого фиолетового тона.

В то время я работала в электроотделе "Гипрометаллург". Нас было около
двадцати женщин и начальник - подлец Серёня - врождённый предатель, трус и
профессиональная шестёрка. В молодости он на чем-то играл, но не удержался в
музыкантах, и какой-то дядя пристроил его сутенёром к инженершам. В