"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

электричестве он ничего не понимал и просто валялся на столе, подрёмывая и
покрикивая что-то вроде "пошевеливайся".

Подружка, бывшая соученица по институту, что привела меня устраиваться
на работу, сделав круглые глаза в сторону Серёни, шепнула: "Это наше г-но".
И новые мои коллеги, соседки по кульманам справа и слева, тоже,
представившись, каждая, с видимым удовольствием, представила и начальника:
"А это наше г-но." И я, придя домой и рассказывая о своих первых
впечатлениях, в нужном месте сделала круглые глаза и сказала со значением:
"А начальник там - г-но." - выговорив новое в моём лексиконе слово с
запинкой, как выговариваю и по сей день...

Я влюбилась в это слово. Оно несло правду жизни и позволяло не входить
в подробности неразрешимых обстоятельств. Оно заменяло собой недосягаемый
этический пилотаж о добре и зле. Было понятно, что серёни - г-но, а
несерёни - наоборот, и то, что делают серёни - зло, а несерёни - добро, и с
этим можно жить, то есть, работать в "гипрометаллургах", бегать по магазинам
и отдаваться макулатурным страстям. Тогда, нокаутированная обстоятельствами,
я обрела свой первый спасительный этический компромисс. Родившись с неким
психическим отклонением, я, например, не переношу матерщину. Так, о
существовании феномена мата лет до двадцати просто не подозревала. Видимо,
избирательность моего слуха и, вообще, восприятия мира была врожденно
бескомпромиссной, и любезный моему сердцу и разуму компромисс
благоприобретён в мучениях и потому претендую на взаимность, что опять ведёт
к одинокости...

Так вот, я долго просто не слышала мата. Однажды мы устроились с
подружкой на берегу речки Московки в Дубовой роще, когда к нам подплыла
лодка с двумя мужиками, и они позвали покататься. Мы с Ленкой были глупы и
склонны к авантюрам, но, слава богу, всё же отказались. Мужики продолжали
что-то говорить, и я, не поняв, вежливо переспросила и опять, растерянно
улыбаясь, сказала: "Простите, я не поняла, что вы сказали?" Мужики отчалили,
Ленка с интересом смотрела на меня: "Ты чего тут изображала?". А потом,
войдя в свою самую ехидную ипостась, загадочно сообщила, что дяди говорили
очень плохие слова, которые нельзя повторять воспитанным барышням.

Короче, тогда, в свою эпоху нонконформизма, я возненавидела мат. Я была
неспособна к нему органически, что не позволяло даже мимикрировать для общей
пользы. Я никогда никому не делала замечаний, даже улыбалась, но при мне
слова теряли свою лихость, в компании возникала неловкость - я удалялась, и
меня не удерживали. Однажды, мучаясь своей чужестью, попыталась прорваться
"в свои". Разогнавшись на "а вот у нас тут" начала, было, анекдот, где было
нечто матообразное, но запнулась о физиономии слушателей, вытянутые в
отраженном страдании, и смялась в неловкость. Жертвоприношение не
состоялось, слава богу, и из этого "не", возможно, проклюнулась в дремучем
моём сознании потребность компромисса, основанного не только на ногах.

Моя чуждость была столь естественна, что иногда даже не вызывала
протеста, как это бывает в отношении с иноземцами, по понятным причинам не
знакомыми с местными обычаями. В середине восьмидесятых я три года