"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

преподавала в ПТУ, и тамошние ученики, не знавшие иного языка, кроме мата,
приспособились объясняться со мной "по книжному", и, пожалуй, это было моим
единственным социальным достижением того времени. Впрочем, возможно,
компромисс возник из моей общности с пэтэушниками: и я, и они - были маугли
советских джунглей, но это иной рассказ.

Врождённое хамонеприятие, видимо, наследственное, должно быть, некий
иммунитет психики. Никогда не матерился папа, а ведь он прожил свою
молодость в самую трагическую четверть нашего жуткого века. Юношей учился в
Ростове, зарабатывая на жизнь игрой на скрипке. Был он музыкант - самоучка,
играл на всех доступных ему инструментах: пианино, скрипке, баяне,
аккордеоне, гитаре. Увлекался боксом и умел драться. Говорят, был душой
компании и пользовался успехом у женщин. Однажды, в молодости, чуть было не
женился. Вернее, даже женился, но сбежал со свадебного стола, обидевшись на
что-то, оскорбившее его, и больше не вернулся. В тридцать три года ушёл на
фронт. Всю войну был сапёром в боевых войсках, остался жив, дослужился до
капитана. Из Германии вернулся в сорок седьмом и привёз пианино.

Ребёнком я слышала, как он играл. На пианино - громко и весело, а на
скрипке - печально и страстно, закрыв глаза на скорбном лице. Он совсем не
умел врать - его сразу выдавала детская извиняющаяся улыбка. Был страшно
обидчив, очень страдал от антисемитизма, не умел приседать перед
начальниками и делать карьеру. Помню, что ночами он стоял, склонившись над
чертёжной доской, двигая рейсшиной. Это была "халтура" - "левая работа",
которую брал домой, пытаясь заработать, но его часто обманывали, и мама не
прощала - у неё был больший заработок и бесконечные амбиции. Папу она
считала упрямым эгоистом и энергично перевоспитывала до самой его смерти -
одинокой и мучительной.

Папа сломался задолго до того, как мы могли бы познакомиться - мы
разминулись. Теперь мы с папой сверстники, а тогда ему было сорок пять,
мне - пять, и не было милосердия. Пытаюсь понять теперь, как выглядит папина
планета. Наверное, там множество замечательных вещей, лежащих небрежной
яркой грудой: "Чардаш" Монти, трофейное пианино с бронзовыми подсвечниками,
вкуснейшие горячие пирожки с горохом из ростовского НЭПа, моя бабушка Галя,
похожая на Жанну Самари, и, может быть, я? Был ли у нас с ним вечный приют?
Нужно вспомнить - воссоздать, иначе, угодим в Пандоров Ящик - тоже вечный, в
который уносит в несчастливые мгновения душевной слабости. У меня есть из
чего воссоздавать - папа оставил мне стихотворение, написанное им в войну:

"Ночь без сна, часы раздумья вяло, медленно текут. Тяжело оковы жизни
душу пылкую гнетут. Вверх посмотришь - тихо, ясно звёзды блещут, в даль
маня - там тревога есть и радость, грязь и горе вкруг меня... Если б воля,
если б крылья... но напрасно - тьма кругом. И для сердце утешенье остаётся
только в том, что, быть может, в это время с той звезды, что так блестит,
пылкий юноша - мечтатель в глубь эфирную глядит, и ему наш мир убогий, этот
грязный ком земли тоже кажется светилом - блещет звёздочка вдали..."


***