"Николай Иванович Дубов. На краю земли (повесть) " - читать интересную книгу автора

потом с ближних участков люди потянулись на стан, к огню. Кое-кто из женщин,
у которых были малые ребята, ушли в деревню, а остальные неторопливо, с
наслаждением умывались и рассаживались неподалеку от костра, у которого
хозяйничала раскрасневшаяся тетка Степанида.
- Пойдем-ка, Николаха, искупаемся, - сказал мне отец.
- Купаться? Да ведь холодно сейчас! Вон уж туман ползет...
Над рекой и в самом деле появилась голубовато-молочная дымка.
- Что за "холодно"! Не зима, не замерзнешь. Сейчас только и купаться в
свое удовольствие, а не в жару, как вы...
Это оказалось ни с чем не сравнимое удовольствие. Днем, в жару, мы
сидели в воде, пока не начинали синеть и заикаться, но стоило очутиться на
берегу, как зной опять обжигал нас и мы готовы были снова лезть в воду. А
сейчас после мягкой прохлады воздуха вода в Тыже была даже теплой, и
казалось, что вместе с потом и пылью она смывает и уносит усталость, дышится
легче и свободнее, тело долго хранит ощущение бодрой свежести.
- Теперь домой? - спросил отец, одеваясь.
Но мне не хотелось возвращаться в деревню. На стане, у костра, звенели
веселые голоса, кто-то - должно быть Аннушка - заливисто хохотал. Там были
все, с кем прошел этот чудесный день, и зачем же уходить от них? Отец,
должно быть, понял мое настроение:
- Ну и ладно, коли так. Пошли на стан. С народом веселее...
На обратном пути мы не сказали ни слова, но почему-то мне навсегда
запомнилась эта дорога. Мы шли рядом, одинаково неторопливым, широким,
немного усталым шагом. Я подумал, что вот мы целый день работали и хорошо,
что у меня такой большой, сильный и все умеющий отец; а отец, наверно,
думал, что у него сын уже не просто мальчик, а работник... И как это хорошо,
что мы уже не просто отец и сын, а товарищи по работе! И как приятно идти
вот так рядом и молчать, потому что и без слов ведь можно понимать друг
друга...
Мы с ним разговариваем не часто - он постоянно занят, а у меня то
уроки, то другие дела, - но уж если он скажет что-нибудь, хочешь не хочешь,
а сделаешь так, как он говорит. Мама - та, бывает, уговаривает, а он
никогда: молчит, а только посмотрит - и делаешь по его. И ведь я его не
боюсь, он не только за ухо потянуть, а и не крикнет никогда, но нет ничего
хуже, чем его молчаливое осуждение или неодобрение. Иной раз запутаешься в
задаче, спросишь; он посмотрит задачу - "подумай", говорит. Я над ней бьюсь,
бьюсь, а он время от времени подойдет, посмотрит и опять: "Нет, плохо думал.
Думай еще". А когда кончу, он скажет: "Ну, вот видишь! Значит, можешь сам? А
ты сомневался. Сомневаться в себе - это, брат, последнее дело!" - или еще
что-нибудь вроде этого. Потом мне и самому приятно, что я справился без
посторонней помощи, а скупая похвала отца дороже всяких других.
Катеринка говорит, что он некрасивый. Если разобраться, так, конечно,
красоты особенной нет: сутулится, на верхней губе колючая щеточка
подстриженных усов, нос большой, а губы толстые. И я в него, такой же
некрасивый, только глаза у меня мамины. Ну и что же, что некрасивый? Все
равно я ни на кого не хотел бы быть похожим, кроме как на него. Похожим во
всем. И буду! Вот уже работал с ним - ну, не наравне, а все-таки вместе, а
вырасту - и мы тогда будем совсем как два товарища...
После ужина девчата затеяли было петь песни, но Иван Потапович приказал
всем ложиться спать: ночь коротка, а вставать нужно с рассвета. Однако за