"Николай Иванович Дубов. На краю земли (повесть) " - читать интересную книгу автора

копешкой, где улеглись девчата, долго еще захлебываясь и давясь от смеха,
звучал голос Аннушки, негромко смеялась Настенька и время от времени
отзывалась Даша.
Взрослые мужчины и парни улеглись тоже, а утомившийся за день дед Савва
давно уже сладко похрапывал, свернувшись калачиком и по-детски подложив под
щеку ладонь.
Я лег на спину рядом с отцом. Костер угасал, и звезды стали виднее,
ярче. Руки и ноги гудели от усталости, но эта усталость была приятной.
Земля - словно и она устала за день от солнца, шума и звона голосов - тоже
затихала и как-то начала покачиваться. Только звезды становились все больше,
сияли все тверже и ярче. Но вот и они дрогнули: казалось, небо покачнулось
тоже и куда-то поплыло...
Еще не кончили жать, а на току уже появилась молотилка. Мы очень хотели
попасть в молотильную бригаду, но Иван Потапович сказал, что это нам еще не
под силу. К молотилке приставили самых здоровых парней и девчат. У барабана
стал Иван Лепехин, а подавальщицами к нему - Аннушка и Даша. Они обвязали
лица косынками так, что остались видны только глаза, и заняли свои места.
- Давай! - скомандовал Иван Потапович.
Трактор загрохотал, длинная провисающая змея ремня лениво шевельнулась,
заскользила все быстрее, щелкнула швом о шкив, и вот уже, подвывая, загремел
барабан. Лепехин расправил развязанный сноп, подвинул его по лотку, потом
второй. Завывающий гром стих, и барабан, довольно урча, зарокотал на одной
ноте. Сзади из молотилки повалила солома, а из горловины полился золотой
поток зерна...
Который год я вижу молотьбу, но каждый раз смотрю и не могу
насмотреться. Вот и теперь я стоял как зачарованный и не мог оторвать глаз
от этого непрерывного тяжелого потока, порозовевшего под восходящим солнцем.
Да и не только я. Вон рядом Генька, мой отец, дядя Федя, Иван Потапович, дед
Савва... И на всех лицах я вижу радость и торжество. Дед Савва не может
стоять спокойно, переминается с ноги на ногу, его загорелая лысина даже
побледнела от волнения.
- Пошел, пошел хлебушек! - по губам угадываю я его слова.
Иван Потапович оглядывается вокруг, словно приглашая всех посмотреть и
не понимая, как на это можно не смотреть.
- Вот она, сила колхозная! - громко, чтобы перекрыть грохот барабана,
говорит он. - Хлебом вся земля держится. А кто этот хлеб дает? Мы!.. Это
понимать надо и гордиться!
Он и в самом деле гордится. Лицо его торжественно, и он даже кажется
помолодевшим, непохожим на самого себя. А может, он такой действительно и
есть, а хмурость и всегдашняя озабоченность его оттого и бывают, что ему
кажется, будто сделано пока мало и нужно сделать еще больше?
Пашка, пораженный преображением Ивана Потаповича, открыв рот, смотрит
на него во все глаза.
- Ты, брат, не веялка. Закрой, а то ворона залетит, - говорит Иван
Потапович и легонько подталкивает его челюсть снизу.
Зубы Пашки звонко щелкают, и все смеются: не над Павлом, конечно, а
просто потому, что всем очень весело и смеяться готовы всему - так радостно
на душе у каждого.
Мы возим к току снопы, а потом поступаем под начало к деду Савве,
мечущему стог. Он мечет его и мечется сам по огромному стоговищу, покрикивая