"Николай Иванович Дубов. На краю земли (повесть) " - читать интересную книгу автора

что бы из вас было, кабы вас, как кутят, за шиворот да на мороз?.. А со
мной, почитай, так вот и вышло. Остался я четырнадцати годов один как перст:
ни тебе родственников, ни тебе свойственников. Родом-то я не отсюда, а
из-под Томска... Ну, как меня жизнь мотала да трепала - долго рассказывать.
Всяко доводилось перебиваться. Помаленьку приспособился я до промышленников.
Не промышлять, а так, из милости. Они артелью белку бьют, а я для них
харчишки варю. И то не всегда удавалось: мужики те были прижимисты, всё
больше норовили всухомятку, чтобы поменьше расходу было, - в артели всякий
кусок на счету. Артель - это так только говорилось, а все больше
сродственники ходили. Так я около них бьюсь, а сам помаленьку к делу
приглядываюсь. Винтовку - боже упаси! - в руки не дадут. Свинец да порох
тогда, ох, как кусались! Если уж только совсем занедужит кто - так, что и
встать не может, - ну, тогда мое счастье: чтобы винтовка не гуляла, мне
дадут. Припасы дадут по счету. И вот сколь у тебя зарядов, столько шкурок
принеси, а нет - били: потому - или, мол, ты зря стрелял, или шкурки
утаил... С непривычки попробуй-ка: белка, она вон как заводная прыгает, а ее
в глаз уцелить надо, иначе шкурка порченая... Ну, у меня глаз верный, рука
твердая, так что я быстро наловчился.
Промытарился я так-то до двадцати годов. Сверстники мои поженились,
детей завели, а я все мыкаюсь неприкаянный; что на мне - и то не мое,
дареное. Где уж тут о семье да своем хозяйстве думать! И вот попал я,
значит, в Улалу - так раньше Горно-Алтайск прозывался, - а там с одним
скупщиком столкнулся. Тот вроде ко мне с сочувствием: дам, мол, я тебе
винтовку и все, как полагается. В силу войдешь - расплатишься... Ну, я ему в
ноги: "Благодетель, отец родной!" Год был добычливый, шкурок я приволок
прорву; думаю: сразу за все расплачусь. А не тут-то было! Вышло так, что я
еще более задолжал. На другой год - того хуже. Я с ним уже за десятерых
расплатился, а получалось, что в кабалу вовсе залез.
Такая меня злость взяла, что я прямо на людей смотреть не могу, хуже
волков они мне кажутся. "Будьте вы, - думаю, - прокляты! Коли среди вас
правды нет, я теперь сам, один жить буду". Ударился я в тайгу, чтобы
человечьим духом и не пахло. Шкурок набью, на припасы у бродячих купцов
выменяю - и опять в тайгу. Совсем я тогда одичал. Разве когда к Нефёду на
заимку забреду. Я его как-то от медведя вызволил, он это помнил и всегда
меня привечал. Ну, у него долго не заживался, потому сам он бился как рыба
об лед...
Промышлял я по Большой Черни, к югу до Белухи доходил, в Чуйских степях
побывал, а в тринадцатом году надумал за Телецкое озеро перебраться. Слух
такой шел, что там на Корбу ближе к Абакану соболя водились. Сборы мои
недолгие: винтовку под руку, мешок за плечи, костер залил и пошел. У
Кебезени перебрался через Бию, а дальше - где по берегу, где тайгой - иду
вокруг озера. Места красоты неописанной, зверя много, а глушь такая, будто
из всего человечьего племени ты один на земле остался.
В самую лютую зиму очутился я на Большом Абакане. Места такие, что
вроде человек там сроду и не бывал. И вот однова сижу я ночью у костра,
подремываю. В тайге завсегда тихо, а тут будто и вовсе все вымерло.
И вдруг чую - шум, треск. Не иначе, как шатун. Подхватил винтовку, жду.
А из-за деревьев вываливаются двое.
"Стой! - кричу. - Не подходи! Кто такие?"
А они на винтовку и не глядят, прямо к костру, чуть не в огонь лезут.