"Дмитрий Глуховский. Похолодание (Рассказ для журнала "Русский Пионер")" - читать интересную книгу автора

еще помнили, что такое лето.
Андрей остался в Москве: жена была на девятом месяце, и замдиректора
разрешил переехать на территорию объекта. С отоплением там все было в
порядке, а администрация впопыхах перевела Курчатовский институт с ведущих в
безоблачное будущее нанотехнологических рельс на избитую, но верную колею
подсобного хозяйства. Разворачивали теплицы, укрепляли оборону. Его передали
в ведение престарелого профессора ботаники, который, бесконечно щелкая
генным кубиком Рубика, выводил морозостойкие овощи.

Кажется, воздух в комнате чуть-чуть прогрелся... Буклетов еще
оставалось прилично, но Андрей задумался: не попробовать ли выломать и
поджечь одну из дверей? Вдруг попадется деревянная? А с места так и не
сдвинулся - просто не смог заставить себя оторвать руки от огня. Тепло
дурманило, убаюкивало; закрой глаза - и можно вообразить, что ты уже дома,
что трехдневный путь сквозь погружающийся в вечную мерзлоту город уже
завершен. Или что его никогда не было, потому что не было в нем никакой
необходимости.
Жена родила, и с грудным ребенком на руках Андрей уже не отваживался
никуда ехать. Топлива должно было хватить лет на пятнадцать, куда спешить?
Теплицы, дом, трехлетний уже сын, строящий снежные крепости во дворе
крепости настоящей, прогулки на лыжах в редкие ясные дни - к причалу, где
робко ступали на лед неуклюжие глыбы нуворишеских новостроек, парное катание
с женой по зеркалу вымерзшей до дна реки, осторожные быстрые поцелуи на
студеном ветру...
А вокруг - гектары заброшенных домов с черными окнами.
Телевидение уже несколько лет не работало, но у военных действовали
радиоприемники. Передачи, долетавшие из еще населенных южных городов,
казались новостями из других галактик. Расстояния, раньше казавшиеся
смешными, теперь снова стали непреодолимы. Уходило три-четыре дня, чтобы по
снегам пересечь город из конца в конец, а чтобы достичь Краснодара, куда
вроде бы перенесли столицу, нужно было бы, наверное, положить всю жизнь.
Где-то невероятно далеко бушевали войны: Европа сражалась за место под
бледным, умирающим солнцем. Америка теснила мексиканцев. Арабы подрывали
себя возле немецких казарм в Марокко и Алжире. А ледяная корка подползала
все ближе к нулевой параллели - ковчегу, билетов на который было больше, чем
мест.
Снег падал, падал...
Однажды, говорил себе Андрей, когда его сын подрастет, когда реактор
Курчатовского начнет угасать, они снимутся с места, заправят сбереженной
солярой старый вездеход и тоже отправятся на юг. Туда, где весной на
деревьях еще распускаются почки... Может быть, к тому моменту и войны все
уже успеют утихнуть. И они оставят навсегда этот проклятый край, этот
страшный город. Этот бездушный памятник человечеству, для лучшей сохранности
брошенный в морозилку истории.
За десять тысяч лет, прошедшие с окончания предыдущего ледникового
периода, человек почувствовал себя достаточно вольготно, чтобы заполонить
собой всю планету. Но гегемония такого чувствительного вида ненадежна:
достаточно опустить температуру атмосферы на жалкие тридцать градусов, чтобы
три четверти его представителей околели от холода, а остальные перегрызли
друг другу глотки из-за земли и пищи. Кто там говорил о космической