"Иван Александрович Гончаров. Публицистика (ППС том 1)" - читать интересную книгу автора

66

и в каком количестве чаял бы он получить за дельце, - сколько
доверенностей рождается в потемках! сколько неосторожных слов излетает!...
Но вот несут свечи: вдруг все оживилось; мужчины выпрямились, дамы
оправились; разговор, медленно катившийся до тех пор, как ручеек по
камешкам, завязывается снова, вступает, подобно могучей реке, в берега,
делается шумнее, громче. А какая перемена в людях! подчиненный уж смотрится
в лакированные сапоги начальника, влюбленный стоит почтительно за стулом
возлюбленной, взяточник кланяется и приговаривает: "Что вы! что вы! какая
благодарность! это мой долг!" - неосторожные раскаиваются в своей
доверенности, и взоры перестают страстно глядеть; место презрения заступает
сухое почтение или страх. О! будьте только сумеречным наблюдателем... "Но
наблюдать, - скажут мне, - в сумерки неудобно, темно". - "Ах, в самом деле!
ваша правда". - "Да как же вы упустили это из виду? забыли?" - "Нет-с, не
догадался".
Однажды зимой, в сумерки, сопровождаемые всеми вышеизложенными
обстоятельствами, то есть падением снега и безмолвием на улицах, - не то из
Садовой, не то из Караванной выскочил на Невский проспект, как будто
сорвавшись с цепи, лихой серый рысак, запряженный в маленькие санки, в
которых сидел молодой человек. Далеко вперед закидывало стройные ноги
благородное животное, гордо крутило шею, быстро неслось по улице; но седок
все был недоволен. "Пошел!" - кричал он кучеру. Напрасно сей вытягивал руки
во всю длину, ослаблял вожжи и привставал с места, понукая рысака.
"Пошел!" - кричал седок. Но ехать скорее было невозможно: и так пешеходы,
которые пускались, как вброд, поперек улицы, при грозном оклике кучера,
вздрагивая, пятились назад, а по миновании опасности, плюнув, с досадой
приговаривали: "Вот сумасшедший-то! эка сорвиголова! провал бы тебя взял!
напугал до смерти!"
С Невского кучер поворотил в Морскую и после минутной езды остановился
у двухэтажного дома аристократической наружности, с балконом и большим
подъездом. Молодой человек вошел в сени. Нигде в доме не было еще огня:
сумерки царствовали начиная с сеней. Там швейцар, сидя перед огромной печью,
по временам помешивал кочергой жар и напевал вполголоса унылую


67

песенку. В стороне тянулась лестница с позлащенными перилами.
- Дома господа? - спросил молодой человек.
- Должно быть, что дома-с, - отвечал швейцар. - Вот я позвоню.
- Не нужно! - сказал тот и опрометью, как на приступ, бросился на
лестницу.
В передней сумерки были еще ощутительнее: из углов, где царствовала
настоящая, прямая темнота, неслось храпенье; лакеи спали, вознаграждая себя
вперед за предстоящие труды и вечернюю суматоху. Молодой человек остановился
перед тремя дверьми в нерешимости, в которую идти. "Отдамся на волю сердца:
оно не обманет и поведет прямо к ней", - подумал он и отворил среднюю дверь.
Прошедши залу и диванную, он пропал в коридоре, из которого лесенка в четыре
ступеньки вела вверх.