"Александр Хабаров. Случай из жизни государства (Эксперт)" - читать интересную книгу автора

совести, по-зековски: мол, там, где совесть была, нынче ... вырос. Было в
этой поговорке нечто фрейдистское.
- Да отпусти, отпусти! - заорал Фонтан на Затырина.
- А биться будешь?
- Мы ж русские люди, а туда же, колотим друг друга. Слышал, что Шах
сказал?
- А что Шах, авторитет, что ли? - заворчал Затырин, все же отпуская
Фонтана.
- Кто вам воще авторитет, рожи вы беспредельные? - послышался голос
вошедшего в барак Рыжика. - Устроили бойню, балбесы, шоркаетесь по полу как
тряпье, весь бутор на себя собрали, шныря без работы оставили!
Рыжик легонько пнул Затырина носком утянутого и начищенного до блеска
"блатного" ботинка.
- Рыжик, зачем ногой? По масти не положено, по понятиям нельзя, что я,
этот, как его?... - загундосил оскорбившийся Затырин.
По лагерным законам ногами полагалось бить только сук, козлов и
петухов, а "мужику" можно было заехать по роже кулаком.
- Да я что, бью тебя? - засмеялся Рыжик. - Если я тебя буду бить, дядя
с мельницы... А потом, ты ж валяешься, как гнида, на полу. Вставай скорым
ходом, борзота.
Затырин встал и, быстро развернувшись, чтобы ненароком не получить от
Рыжика достойную мужика оплеуху, отправился в угол к своей шконке.
Неожиданно заорал репродуктор; замкнулись от сотрясений драки какие-то
неведомые контакты, и из динамика полилась песня - из модных, когда ударные
выстукивают в темпе четырехтактного двигателя внутреннего сгорания. Не
дойдя до шконки Затырин пустился в пляс. Каблуки его рабочих ботинок
выделывали гораздо более сложные узоры, нежели те, что неслись из
репродуктора, промежутки разделялись витиеватой дробью, похожей скорее на
пение
- Ну че, посредник, рамсы разводишь? - хлопнул Рыжик по плечу Шахова.
- Пойдем, "купца" замутим с грохотульками.
Грохотульками назывались твердокаменные конфеты типа драже, посыпанные
то ли толченым кофе, то ли какао. Это был продукт, всегда имевшийся в
наличии в зоновском магазине. В брежневские времена килограмм стоил ровно 1
рубль. Грызть их было невозможно, и рассасывались они не менее получаса:
именно поэтому все зеки брали грохотульки к вечернему, средней крепости,
чаю, именуемому "купцом", "купеческим"; этих конфет хватало надолго, было
чем подсластить горькую жизнь.
У Рыжика не было "шестерки", как у Монгола, и чай он заваривал сам, из
некоего недоверчивого принципа.
Через полчаса Шахов, прихлебывая "купца" и перекатывая во рту
грохотульку, слушал Рыжика.
Рыжик, молодой, но уже закаленный зоной блатарь, умело начал беседу
издалека. Он и сам не знал этого, но действовал едва ли не по учебникам для
политических деятелей или военачальников типа "Как управлять массами",
"Искусство диалога" и так далее. Умение это выработалось в штрафных
изоляторах и БУРах, на пересылках и в "столыпинских" вагонах всевозможных
"пятьсот веселых" поездов. Он в совершенстве владел методом, который сами
зеки часто называют "гнилым заходом" - не всегда, кстати, осуждающе...
Как-то в "столыпинском" вагоне, на этапе между Выборгом и Кировом, Рыжик