"Вениамин Каверин. Два капитана" - читать интересную книгу автора

Ныне полный кавалер,
Защищая царя и отечество,
Шкуры своей не жалел,
Пять ран и две контузии получил,
Но хорошо и врага проучил.

И эту книгу он читал с таким назидательно-угрожающим выражением, как
будто не кто иной, как я, был виноват во всех бедствиях храброго артурца.
Уроки прекратились в тот день, когда Гаер Кулий переехал к нам.
Накануне была отпразднована свадьба, на которую, сказавшись больной, не
пришла тетя Даша.
Я помню, какая нарядная сидела на свадьбе мать. Она была в белой
жакетке рытого бархата - подарок жениха - и причесана, как девушка: косы
крест на крест вокруг головы. Она разговаривала, пила, улыбалась, но
иногда со странным выражением проводила рукой по лицу. Гаер Кулий произнес
речь, в которой указал на свои заслуги перед бедной семьей, "безусловно
шедшей к развалу, поскольку ее бывший глава оставил разрушительную
картину", и, между прочим, упомянул о том, что он открыл передо мной
"общее образование", очевидно понимая под этим словом "папиндикулярные"
палочки.
Едва ли мама слышала эту речь. Опустив глаза, она сидела рядом с
женихом и, вдруг нахмурясь, смотрела прямо перед собой с растерянным
выражением.
Старик Сковородников, крепко выпив, подошел к ней и ударил по плечу.
- Эх, Аксинья, променяла ты...
Она стала беспомощно, торопливо улыбаться.
Месяца два после свадьбы мой отчим служил на пристани в конторе, и,
хотя очень тяжело было видеть, как он приходит и садится, развалясь, на то
место, где прежде сидел отец, и ест его ложкой, из его тарелки, все-таки
еще можно было жить, убегая, отмалчиваясь, возвращаясь домой, когда он уже
спал. Но вскоре, за какие-то темные дела его выгнали из конторы, и жизнь
сразу стала невыносимой. Несчастная мысль заняться нашим воспитанием -
моим и сестры - пришла в эту туманную голову, и у меня не стало больше ни
одной свободной минутки.
Теперь я догадываюсь, что в юности он служил в лакеях - видел же он
где-нибудь все эти смешные и странные штуки, которым он подвергал меня и
сестру!
Прежде всего он потребовал, чтобы мы приходили здороваться с ним по
утрам, хотя мы спали на полу в двух шагах от его кровати. И мы приходили.
Но никакие силы не могли заставить меня произнести: "Доброе утро, папа!"
Утро было не доброе, и папа был не папа. Нельзя было прежде него
садиться за стол, а чтобы встать, нужно было попросить у него позволения.
Мы должны были благодарить его, хотя мать по прежнему стирала в больнице,
а обед, купленный на ее и мои деньги, варила сестра. Я помню отчаяние,
овладевшее мною, когда бедная Саня встала из-за стала и, некрасиво присев,
как он ее учил, сказала в первый раз: "Благодарю вас, папа". Как мне
хотелось бросить в это толстое лицо тарелку с недоеденной кашей! Я не
сделал этого и до сих пор сожалею...
Как я его ненавидел! Мне противны были его походка, его храп, его
волосы, даже его сапоги, которые с мрачной энергией он сам чистил каждое