"Вениамин Каверин. Два капитана" - читать интересную книгу автора

сюда перенести, она, должно быть, упала во дворе и расшиблась. Петр
Иваныч!
С закрытыми глазами отчим сел, потом снова лег. Так мы его и не
добудились.
Всю ночь мы возились с матерью, и только под утро она пришла в себя.
Это был простой обморок, но, падая, она ударилась головой о камни, и мы, к
несчастью, узнали об этом лишь от доктора к вечеру другого дня. Доктор
велел прикладывать лед. Но покупать лед всем показалось странным, и тетя
Даша решила вместо льда прикладывать мокрое полотенце.
Я помню, как Саня выбегала во двор, плача, мочила полотенце в ведре и
возвращалась, вытирая слезы ладонью. Мать лежала спокойная, такая же
бледная, как всегда. Ни разу она не спросила об отчиме, на другой день
перебравшемся в свой батальон, но зато нас - меня и сестру - не отпускала
от себя ни на шаг. Тошнота мучила ее, она поминутно щурилась, как будто
старалась что-то разглядеть, и это почему-то очень не нравилось тете Даше.
Она проболела три недели и, кажется, уже начинала поправляться. И вдруг на
нее "нашло".
Однажды я проснулся под утро и увидел, что она сидит в постели,
спустив босые ноги на пол.
- Мама!
Она посмотрела на меня исподлобья, и вдруг я понял, что она меня не
видит.
- Мама! Мама!
Все с тем же внимательным, строгим выражением она отвела мои руки,
когда я хотел ее уложить... С этого дня она перестала есть, и доктор велел
кормить ее насильно яйцами и маслом. Это был прекрасный совет, но у нас не
было денег, а в городе не было ни яиц, ни масла.
Тетя Даша ругала ее и плакала, а мать лежала рассеянная, мрачная,
перекинув на грудь черные косы, и не говорила ни слова. Только раз, когда
тетя Даша в отчаянии объявила, что она знает, почему мать не ест, - не
хочет жить, потому и не ест, - мать пробормотала что-то, нахмурилась и
отвернулась.
Она стала очень ласкова со мной с тех пор, как заболела, и даже как
будто полюбила не меньше, чем Саню. Часто она подолгу смотрела на меня -
внимательно и, кажется, с каким-то удивлением. Никогда она не плакала до
болезни, а теперь - каждый день, и я понимал, о чем она плачет. Она
жалела, что прежде не любила меня, раскаивалась, что забыла отца, быть
может, просила прощения за Гаера, за все, что он с нами делал. На какое-то
оцепенение нашло на меня. Все валилось из рук, я ничего не делал, ни о чем
не думал.
Таков был и наш последний разговор - ни я, ни она не произнесли ни
слова. Она только подозвала меня и взяла за руку, качая головой и с трудом
удерживая дрожащие губы... Я понял, что она хочет проститься. Но, как
чурбан, я стоял, опустив голову и упорно глядя вниз, на пол.
На другой день она умерла...
В полной походной форме, с винтовкой за плечами, с гранатой у пояса,
отчим плакал в сенях, но никто почему-то не обращал на него никакого
внимания... Мы с сестрой сидели во дворе, и все, кто бы ни пришел,
останавливались подле нас и говорили одно и то же: "Небось, жалко вам
маму?" или: "Теперь одни остались, сиротки?" Это был какой-то один