"Вениамин Каверин. Два капитана" - читать интересную книгу автора

страшный обряд - и то, что старухи, приходившие к Сковородниковым играть в
"козла", заперлись у нас, а потом, с подоткнутыми юбками, с засученными
рукавами, выносили ведра, как будто мыли полы, и то, что тетя Даша бегала
за какой-то "подорожной". Мне казалось, что мы должны сидеть во дворе,
пока не кончится этот обряд. И вот мы сидели и ждали.
Через много лет я прочитал у Бальзака, что "наблюдательность
обостряется от страданий", и тотчас же вспомнил эти дни, когда обряжали,
отпевали и хоронили мать. Мне запомнилось каждое слово, каждое движение -
и свое, и чужое. Я понял, почему в первый день при матери, лежавшей на
столе с иконкой в сложенных руках, все говорили шепотом, потом все громче
и наконец, своими обыкновенными голосами. Они привыкли - и Сковородников,
и отчим, и тетя Даша, - уже привыкли к тому, что она умерла! Я с ужасом
заметил, что и сам вдруг начинал думать о другом.
Неужели я привык, неужели я думаю о битке со свинцовой пулей, который
Петька подарил мне уже давно, а я из-за смерти матери так и не собрался
испытать этот биток! И сейчас же с раскаяньем я принуждал себя думать о
маме.
Так было и в день похорон.
У Сани болела голова, и ее оставили дома. Отчим, которого с утра
вызвали в батальон, опоздал к выносу, и мы, прождав его добрых два часа,
одни отправились за гробом. Мы - это Сковородников, тетя Даша и я.
Они шли пешком, тетя Даша держалась за какую-то скобу, чтобы не
отставать, а меня посадили на колесницу.
Стыдно вспомнить, но я чувствовал гордость, когда знакомые мальчишки
встречались по дороге и, остановившись, провожали нашу процессию глазами
или когда кто-нибудь на две-три минуты присоединялся к нам, чтобы
спросить, кого это хоронят. Сейчас же я начинал ругать себя. Но мы ехали
все дальше и дальше, равнодушный кучер в кепке и грязном балахоне сонно
покрикивал на клячу, и мысль опять начинала бродить бог весть где - далеко
от этого бедного, едва прикрытого белой тряпкой гроба.
Вот Застенная; вдоль городской стены деревянные щиты закрывали
проломы, чтобы никто не прошел в Летний сад без билета. И никто, кроме нас
с Петькой, не знал, что предпоследний щит можно раздвинуть - и,
пожалуйста, ты в саду! Хочешь - слушай музыку, хочешь - нарви тайком
левкоев в садоводстве и после спектакля продавай публике - пять копеек за
пучок!
Вот - кадетский корпус; возы с матрацами стоят во дворе, и люди в
светлых шинелях, не то офицеры, не то гимназисты, зачем-то тащат матрацы,
закладывают ими окна во втором этаже. Вот Афонина горка, про которую в
городе говорили, что это засыпанная церковь и в пасхальную ночь из-под
земли слышится пенье. Кто-то копошился на Афониной горке, и,
приглядевшись, я различил те же светлые шинели, мелькавшие среди
наваленных веток.
И вдруг я очнулся. Я вспомнил, что еще когда мы проезжали Базарную
площадь, у ворот присутствия стоял часовой, в саду за решеткой торопливо
ходили какие-то люди в штатском, и один из них тащил пулемет. Магазины
были закрыты, улицы пусты, за Сергиевской мы не встретили ни одного
человека. Что случилось?
Кучер в грязном балахоне торопился, то и дело подхлестывая лошадь.
Тетя Даша и Сковородников едва поспевали. Мы выехали на Посадскую пустошь