"Вениамин Каверин. Суховей (Советский рассказ тридцатых годов)" - читать интересную книгу автора

брошенных в непредвиденный поход, - этот тент был сорван и висел на лесах
водонапорной башни.
Плотный, горячий ветер дул вдоль Главного хутора, по дорогам и без
дорог.
Он срывал вывески и менял их места - вывеска ЦРН торчала у дверей
библиотеки, а библиотечная качалась над душами, раскатываясь, как
театральный гром.
Длинноногий, он входил в Зерносовхоз с одной стороны, и уж на другой
взлетали фонари, и каменщики на постройках закрывали лица от раскаленной
пыли, забивавшей уши и рты.
Скромная женщина в книжном киоске казалась раздутой, как вербный
чертик, и не сидела, а плыла на шарах вздувающейся юбки, и все ее газеты и
журналы, прикрепленные кнопками к витринам и прилавку, вдруг начинали
шуметь и шелестеть, как часы в часовом магазине все разом начинают бить в
одно и то же время.
Комбайнер в детском вязаном чулке подсел к Бой-Страху.
Потом подсел еще один, старый, небритый, в студенческой кепке с длинным
холщовым козырьком. Потом третий, четвертый.
Все смотрели ему в рот и ждали, что он скажет.
Он ничего не сказал.
Говорить можно было только о том, что вот уже пятый день... а об этом
ему говорить не хотелось.
Черноглазая девушка, худенькая, замученная жарой (мне сразу запомнились
ее скромные матовые глаза), принесла нам шесть стаканов чаю.
Она смутилась, увидев Бой-Страха, а он поздоровался с нею вежливо,
серьезно.
И, вынув блокнот, на каждый стакан положил по одному листочку.
- Пейте чай, - сказал он не очень весело, - не огорчайтесь! Это все
детский спектакль в сравнении с тем, что творилось здесь весной двадцать
девятого года.
Я молча выпил первый стакан. Весной двадцать девятого года - об этом я
слышал не в первый раз - трактора десятками замерзали в степи. Застигнутые
ураганом рулевые отлеживались в, могилах, вырытых плугами в целине. Весною
двадцать девятого года радиаторы отогревали телогрейками.
- Мне,рассказывали о том, что здесь было весною двадцать девятого года,
- сказал я и выпил второй стакан, - но то, что я вижу здесь летом
тридцатого, я все-таки не назвал бы театром для детей. Взгляните на себя в
зеркало! Вы постарели,
И верно, он постарел за эти дни. Уж не такой розовый он был, не такой
веселый, не так хохотал, не так топал ногами.
- Да я что ж, я сегодня еду, - сказал он.
Он сказал это в ту минуту, когда худенькая, что подавала нам чай,
вернулась, чтобы убрать со стола пустые стаканы.
Один из них зазвенел, покатился и, должно быть, упал бы на пол, если бы
Бой-Страх не подхватил его, протянув через весь стол длинную лапу.
Я посмотрел на девушку - брови ее были сдвинуты, губы поджаты, у нее
было несчастное лицо, и стаканы она убирала с такой трогательной
неловкостью, что трудно было не догадаться о причинах ее смятения.
- Какая славная, - сказал я Бой-Страху, когда она отошла и где-то уже в
другом конце столовой мелькали ее черные, плотные волосы южанки. - Честное